Поцелуй любви

*** Стритбольная площадка находилась неподалеку от дома Куроко. Ханамии туда ездить было, конечно, не очень близко, но в его положении перебирать не приходилось. Тем более, как объяснил Куроко, сейчас, когда команда уехала, и тренироваться не с кем, родители не очень радостно воспринимают его задержки после учебы. — Беспокоятся, что с тобой что-нибудь случится? — насмешливо спросил Ханамия. Куроко ответил ему в своей обычной ровной манере: — Нет, Ханамия-сан, просто мы очень дружная семья, и они предпочли бы видеть меня чаще. А с тренировками я все время пропадаю в школе. В первый раз они не делали ничего особенного. Отрабатывали дрибблинги, обводки, броски. Удивительно, но Куроко играл действительно очень средне — Ханамия вроде бы знал об этом, однако на площадке Куроко никогда не производил такого впечатления. Во время же простой тренировки его посредственные способности к баскетболу проявили себя во всей красе. У Ханамии во втором составе были игроки талантливее. Он, естественно, ничего из этого Куроко не сказал, но мальчишка был очень проницательным. — Вам не нравится моя игра, Ханамия-сан? Ханамия минуты две тщательно вытирал пот с лица, подыскивая ответ. Потом решил не изворачиваться — все равно в текущей ситуации это не имело смысла. — Не особенно. Ты посредственный. — Это сейчас было жестоко, — заметил Куроко. Он сидел на скамейке и потягивал воду из бутылки; он тоже был весь мокрый от пота, но не задыхался. — Зато ты выносливый, — заметил Ханамия. — В сравнении с кем? — улыбнулся Куроко. — С любителями-салариманами, на уровне которых ты играешь, — фыркнул Ханамия, присаживаясь рядом. — Нет, серьезно, почему баскетбол? — Почему не шахматы? — с некоторой ядовитостью в голосе спросил Куроко. Ханамия рассмеялся. — Нет, почему не какой-нибудь другой спорт. Где не надо быть выше среднестатистического роста. Куроко вздохнул. Ханамия смотрел на него, прищурившись. В целом, он примерно знал ответ: не нужно было копать слишком глубоко, чтобы прослышать про идею Куроко, что в баскетбол может играть кто угодно. — Мне просто нравится, — ответил Куроко неожиданно грустно. — Я понимаю, что физически не очень гожусь для баскетбола, но я же не собираюсь становиться профессиональным игроком. Почему я не могу выбрать школьный клуб, который мне нравится? Если бы Кагами-кун решил играть не в баскетбол, а, например, в го, разве правильно было бы останавливать его? Ханамия фыркнул — он, со своей стороны, представил рвущегося играть в го Ямазаки. Смешно бы было. — Не повезло тебе с Тейко. Играл бы в средней команде, был бы там одним из неплохих игроков, с твоей-то упертостью… Куроко замотал головой. — Тогда у меня не было бы недосягаемой вершины, к которой стоило бы стремиться. Ну, и Акаши-куна, который понял, как меня можно удачно использовать. Упоминание об Акаши дернуло раздражающей ревностью. Некоторое время Ханамия молчал, справляясь со злостью. Интересно, а сам бы он как на месте Акаши поступил? Да никак бы не поступил, выкинул пусть старательного, но не слишком умелого игрока из клуба. Зачем ему тот, кто не может играть сам за себя? Хотя интересно, как можно было бы использовать Куроко в паутине? — Ханамия-сан, — неожиданно позвал Куроко, — а кто, по вашему мнению, самый интересный игрок среди тех, с кем вам доводилось сталкиваться? Ханамия вздрогнул. О, у него был ответ на этот вопрос, но давать его не хотелось. Он даже скривился. — А по-твоему? Куроко призадумался — но по нему было видно, что это размышления совсем иного рода, не те, что у Ханамии. — Акаши-кун, пожалуй, — проговорил он наконец. — Акаши-кун — удивительное явление в школьном баскетболе. По физическим параметрам он примерно на том же уровне, что и я, но при этом игрок такой, что не все высокие баскетболисты могут с ним сравниться, — кривая грустная улыбка на мгновение мелькнула на его лице. — Я знаю, о чем говорю, я видел, как он обыграл Мурасакибару-куна. Ханамия фыркнул. Из того, что он знал, Акаши Сейджуро представлялся опасным психом, которого не то что не следовало выпускать на площадку, но и вообще стоило бы перевести из школы в специальное учреждение. Но Куроко он об этом говорить не стал. — Давно хотел вас спросить, Ханамия-сан, — снова заговорил Куроко — он откинулся на сетку за спиной и прикрыл глаза. Тени ресниц подрагивали на белых скулах, и это было восхитительное зрелище. Куроко казался нежным, хрупким, будто сделанным из дорогого фарфора, но этот фарфор скрывал стальные пластины. — Раз уж вы не ответили на предыдущий вопрос… Как вы рассчитывали обыграть Ракузан на Зимнем Кубке? Ну, если бы победили нас и прошли отборочные? Ханамия скосил на него удивленный взгляд. — Никак. Куроко резко выпрямился и уставился на него во все глаза. — Никак? Ханамия фыркнул. — Разумеется, никак. Да мы бы с ними не встретились, скорее всего. Куроко смотрел на него так, будто Ханамия бредил — казалось, вот-вот протянет руку и пощупает лоб. — Но… — осторожно проговорил он, — разве вы не стремились к победе? Ханамия закатил глаза и, в свою очередь, растекся по скамейке и сетке. — Знаешь, что меня неизменно удивляет? Что такие люди, как ты — и вся твоя команда, разумеется, — так отчаянно жаждут приписать свои дурацкие мотивы всем остальным. Я не собирался встречаться с Ракузан, я не самоубийца. Я не хотел пропускать вас на Зимний кубок, разумеется, — он хмыкнул. — Потому что вы меня раздражаете. И, к слову, ничего не изменилось. Он чувствовал взгляд Куроко, прожигающий лицо. Словно Куроко рассчитывал заглянуть Ханамии в голову и убедиться, что все сказанное — правда. Это, разумеется, было не вполне так. Победить на Зимнем Кубке было бы… здорово. Но куда вероятнее было проиграть — попробуй исхитриться и пройти через все Поколение Чудес, а потом победить Акаши. Нет, он, Ханамия, не наивный мечтатель. Ему не улыбается мысль привести домой с площадки раздавленную команду. Плавали, знаем. — И что бы вы делали, если бы вышли на Кубок? — спросил Куроко, все так же не сводя с него глаз. — Для начала я бы смухлевал с турнирной сеткой, — ответил Ханамия. Этот план был давно построен в голове, и поскольку он теперь не имел ценности, Ханамия совершенно не смущался его раскрыть. — Так, чтобы нашим первым противником стали Кайджо. Кисе Рета травмирован, и против нас тренер Кайджо его бы не выпустил, полагая, что команда сможет справиться и без него. Возможно, выпустил бы под конец игры, поняв, что расчеты не оправдались. Но тогда уже была бы готова паутина, и выход на площадку Кисе только помог бы. Кайджо легко заводятся, благодаря этому очень предсказуемы. — Он улыбнулся — он не смотрел на Куроко, но гнев его ощущался даже с закрытыми глазами. — Если бы довелось встретиться с Фукуда Сого… они нам вообще не соперники без Хайзаки, а его убрали бы с поля после первой четверти, заставить его фолить — плевое дело. Дальше, скорее всего, нам пришлось бы сойтись с Тоо… — Ханамия глубоко вздохнул и улыбнулся. — И это была бы последняя игра основного состава. — Почему? — Потому что, — Ханамия выпрямился и открыл глаза, — если бы мы выиграли, то потом я бы выставлял только второй состав, потому что против Шутоку, Йосен и Ракузан у нас шансов нет. Против Тоо, по-хорошему, тоже следовало бы выставить второй… но я не могу не сойтись с Имаеши, это дело чести, — он коротко рассмеялся собственным словам — несмотря на всю свою нелепость, они был правдивы. Имаеши бы его не простил до самой смерти, если бы против него Ханамия послал второй состав, а не простивший что-то Имаеши — страшная штука. — А если бы проиграли, так вообще вопросов нет. В целом, с Тоо можно было бы побороться: поломать мальчишку-шутера, довести их раздражительного центра, даже Аомине уязвим, — Ханамия вздохнул. — Хотя, конечно, с Имаеши такие штуки опасно проделывать. — Мне не нравится ваше отношение к баскетболу, — прозвучал после паузы сухой голос Куроко. Ханамия посмотрел на него. Выражение лица Куроко практически не изменилось — разве что отвердели черты, и брови были нахмурены. Но он явно гневался. Сомневаться не приходилось — вокруг него будто туча сгущалась. Это возбуждало. Ханамия прерывисто вздохнул и, решив ни в чем себе не отказывать, провел носом вдоль шеи Куроко. В конце концов, он под действием чар. Он за себя не отвечает. Куроко вздрогнул всем телом, но не отстранился. Приняв это за одобрение, Ханамия лизнул его в шею. — По-прежнему не нравится, — вздохнул Куроко. — Как вы можете так… ровно? Подло? — Подло? — переспросил Ханамия, подняв на него взгляд. — Значит, воспользоваться тем, что в запале игры тебя никто не видит, и раздавать пасы — это не подло? А построить стратегию, учесть слабости игроков, в том числе психологические, это подло? — Это — нет, — упрямо возразил Куроко. — А вот бить людей на площадке и взламывать турнирную сетку — это подло. — Я бы не стал калечить никого из Поколения Чудес, — Ханамия снова откинулся на сетку. — Слишком заметные, слишком много шума бы поднялось. — Я из Поколения Чудес, — в голосе Куроко, к удивлению Ханамии, звучала обида. Ханамия потянул руку, провел пальцем по позвонкам на его шее. — Ты — несчастная случайность. Он не знал, что такого в этот момент прозвучало в его голосе, из-за чего Куроко обернулся и внимательно на него посмотрел своими огромными голубыми глазищами. Минуту, не меньше, они играли в гляделки. Ханамия вдруг осознал, что Куроко не насторожен рядом с ним. Спокоен, расслаблен, не опасается, словно они были друзьями или, по крайней мере, хорошими знакомыми. Мало кто вел себя рядом с Ханамией так. Напряжение вокруг себя он чувствовал даже в те времена, когда старательно играл в хорошего мальчика, словно окружающие люди не до конца — бессознательно — верили в то, что видят. Сейчас же все, кто общался с Ханамией, были с ним настороже. Даже Сето, с которым они знали друг друга сто лет, не расслаблялся в его присутствии. Это открытие вызывало одновременно два противоречивых желания: сказать или сделать что-то, чтобы Куроко вздрогнул, отвел взгляд, замкнулся, насторожился — и открыться еще больше. На мгновение Ханамией овладела неконтролируемая паника, он даже зажмурился. — Ханамия-сан? — позвал Куроко с нотками беспокойства в голосе. Ханамия сглотнул, запрокинул голову и открыл глаза, уставившись в небо. Вечерело, и оно наливалось густыми синими красками. — Киеши, — проговорил он. — Что? — переспросил Куроко. — Ответ на твой вопрос. Про игрока. Киеши. После паузы Куроко проговорил: — Спасибо, Ханамия-сан. Ханамия слабо улыбнулся. Произносить имя Киеши было сродни выблевыванию гвоздей. Удивительным образом, Куроко это понял. Удивительным образом, Куроко вообще понимал очень много. Они встречались через день или два. В остальное время Ханамия пытался жить прежней жизнью: ходил в школу, гонял команду, но самое тяжелое время — вечер и особенно ночь — он бы предоставлен самому себе. Но мука его была настолько велика, что он не выдержал на следующий же день после первой их тренировки. При мысли, что придется ждать до завтра, чтобы увидеть Куроко, Ханамии становилось физически плохо. Он никогда не отличался терпением, он не любил боль, а уж терпеть душевную боль ему и вовсе не доводилось. Не досидев до конца занятий и впопыхах известив Сето, что тренировки сегодня не будет, Ханамия рванул к Сейрин. Он еле успел вовремя — Куроко уже выходил из школы. Он явно спешил, и неизвестно почему — возможно, потому что страсть сделала его мнительным — Ханамия решил, что Куроко идет на встречу с кем-то. Это был отличный шанс узнать, кто же та вечная любовь, о которой говорил Куроко, а заодно оправдать собственную слабость. Не просто так ходит за Куроко тенью — следит! Ханамия непременно посмеялся бы над собой, если бы ситуация не была для него такой чудовищно серьезной. На метро Куроко добрался до центрального вокзала, где купил билет на Нарита Экспресс. Ханамия следовал за ним — при желании он мог быть таким же незаметным, как Куроко. Впрочем, чем ближе они подъезжали к аэропорту, тем взволнованнее и невнимательнее становился Куроко — наверное, теперь Ханамия мог бы сплясать у него перед глазами, тот бы ничего не заметил. Встречает он кого-то в аэропорту, что ли? Выйдя из поезда, Куроко достал телефон и позвонил. Разговора Ханамия не слышал — стоял слишком далеко, да и шумно было, но, закончив беседу, Куроко сорвался с места и понесся куда-то с такой скоростью, что в первый раз за всю слежку Ханамия чуть его не потерял. Конечной целью Куроко, как оказалось, был МакДональдс. Ханамия только успел подойти ко входу, когда Куроко приблизился к парню, стоящему в очереди, и коснулся его плеча. Парень подпрыгнул, едва не сбив с ног кого-то рядом с собой, и даже если бы не его запоминающаяся шевелюра, Ханамия бы узнал его только по этому прыжку. Кагами Тайга. Кагами что-то яростно выговаривал Куроко — наверняка просил не появляться из пустоты. Куроко отвечал — по виду совершенно серьезно, но Ханамия уже успел изучить эту ехидную улыбку, спрятанную в самых уголках губ, чтобы знать: Куроко сейчас над Кагами откровенно издевается. Вот подошла их очередь, Кагами долго заказывал, и наконец, минут десять спустя, они отошли от кассы с полным подносом и направились к свободному столику. Ханамия устроился неподалеку, прикрытый от парочки колонной. Ему по-прежнему не было их слышно, зато он мог наблюдать. Хотя смотреть, в сущности, было не на что. Кагами жевал и говорил с набитым ртом. Куроко тянул коктейль через соломинку и время от времени вставлял реплику. Встреча друзей. Кагами не мог ниоткуда прилететь, значит, это проводы. Куда он, интересно, собрался? Надолго? Зачем? Он все это прояснит, думал Ханамия, а пока во все глаза смотрел на Куроко и Кагами. Что-то было не так. Только спустя минут пятнадцать наблюдений Ханамия понял, что именно не так. Куроко будто сиял изнутри. Смотрел на Кагами… нет, не просто смотрел. Скользил по нему взглядом, будто гладил глазами. Легко улыбался, прихватывая губами соломинку. Неожиданно Ханамия сообразил, что Куроко, в своей наглухо застегнутой школьной форме, со своей приличной стрижкой и малоподвижным лицом, не выглядит в этот момент как обычный мальчишка. Куроко выглядел… соблазнительно. Он совращал всем собой. И, кажется, даже не понимал, что именно делает. И Кагами это тоже видел. Ханамия смотрел, как он пялится на губы Куроко, обхватывающие соломинку, как он тяжело сглатывает, когда тот облизывается. Потом вдруг Куроко потянулся к нему, обхватил пальцами запястье Кагами и откусил кусок от его бургера. Кагами покраснел от подбородка до лба. У Куроко тоже горел румянец на щеках. Он явно сделал это нарочно. Ханамия просидел в своей засаде весь остаток этого недосвидания. Он страшно боялся, что в какой-то момент парочка куда-нибудь спрячется, например, в туалет — он бы так поступил, но этим двоим то ли наглости не хватило, то ли воображения. А может, времени. В любом случае, это спасло и Ханамию, и их самих. Он не очень представлял, что сделал бы, но от мысли, что Куроко может обжиматься с Кагами, в глазах темнело. Кагами Тайга, значит. Всю обратную дорогу — по-прежнему следуя за Куроко, — Ханамия обдумывал, что можно сделать. Самый напрашивающийся вариант был как-то устроить так, чтобы прыгунок усвистал в свою Америку и там навсегда остался. Наверное, если качественно его поломать, причем не на площадке, а вне, создать впечатление, что Кагами в Японии что-то всерьез угрожает, то родители заберут его. Да, пожалуй, думал Ханамия, не сводя прищуренных глаз с Куроко. Угрозы… жизни, имуществу. Чтобы он не чувствовал себя в безопасности. Чтобы его родители тоже это ощущали. А не получится — он просто уложит Кагами на больничную койку. Да так, что сломанная коленка Киеши Теппея им песней покажется. В этот момент — видимо, вместе с мыслью о Киеши, — в голове всплыло все то же воспоминание: глаза Куроко, полные ужаса, когда тот рухнул на площадке, придавленный весом Фурухаши. На мгновение Ханамии показалось, что сердце стиснула ледяная рука. Он отчетливо представил себе, какое будет у Куроко лицо, когда вот так же рухнет Кагами. А как он будет чувствовать себя, если поломанный и искалеченный Кагами еще и уедет навсегда… Ханамия нахмурился и прикусил губу. Что-то не получалось. Не срасталось в его голове. Соперников надо устранять, тех соперников, у кого больше шансов на победу — тем более. Однако при мысли о том, что он опять сделает Куроко больно, становилось ощутимо нехорошо. Они вместе вышли из поезда на центральном вокзале. И там, глядя в спину Куроко, Ханамия решил дальше за ним не следовать. Все-таки уже вечер, надо вернуться домой. Мелькнувшую в голове идею, что сталкерить Куроко — это как-то… неправильно, Ханамия решил не рассматривать. И что делать с Кагами, он тоже подумает потом. Слишком уж странные вещи сейчас творились с его мыслями. Ханамия начал штудировал сеть и книги. Судя по тому, что говорила ведьма, в проклятии был заложен подвох, однако Ханамия никак не мог понять, в чем же он кроется. Он не был особенно хорош в чувствах, особенно в том, что касалось любви. Строго говоря, никто и никогда Ханамию не любил, кроме матери, да и он, по большому счету, никого, кроме нее, не любил, но считается ли эта любовь истинной? У родительской любви чаще всего нет выбора, у детской его нет и подавно. Это, считал Ханамия, не любовь, это инстинкты. Размножения — нацеленный на то, чтобы воспроизвести потомство и не дать ему погибнуть. Выживания — обеспечить себе родительской любовью средства к существованию, потому что других способов у детенышей нет. Книги, фильмы и вообще все, что эксплуатировало тему проклятий и поцелуев истинной любви, эти проклятия снимающих, говорили об одном: за проклятым или проклятой приходит возлюбленная или возлюбленный и проклятие снимает. Поцелуем. Иногда другими способами, как в легенде о Там Лине. Иногда просто признанием в любви. В некоторых историях работало убийство ведьмы или колдуна, но даже и в этом — приятном, надо сказать, — варианте действовал влюбленный принц. В экстравагантных случаях — принцесса, поющая песенки в компании нью-йоркских крыс. Резюмировать все это можно было так: нет любви — нет хэппи-энда. А любви у Ханамии не предвиделось. Нет, конечно, он мог бы попробовать соблазнить Куроко. Вероятно, даже сорвал бы вожделенный поцелуй. Но сработает ли это? Скорее всего, нет. Ты же не веришь во все это, говорил Ханамии внутренний голос. Истинная любовь, проклятия… Просто разведи его на секс. Или хотя бы на поцелуй. Какая разница, будет ли в него вложена какая-то там любовь? Но потом приходило осознание: верит, во все он верит. Иначе бы проклятие не сработало. На третью встречу стало очевидно, что тренировки вдвоем не работают. Не дрибблинги же с бросками отрабатывать, тут Куроко явно не мог подняться выше того уровня, на котором уже был. Для всего остального нужна была команда. — Я не буду учиться фолить, — предупредил Куроко серьезно. — Даже не пытайтесь, Ханамия-сан. Ханамия вздохнул с притворным сожалением. — Жаль. А ведь тебя даже прикрывать не надо — ты и так мог бы фолить совершенно незаметно. — Не люблю вредить людям, — твердо проговорил Куроко. Ханамия закатил глаза. — Да кто тебя заставляет… Разводить на фол тебе, надеюсь, религия не запрещает? Куроко едва заметно улыбнулся и покачал головой. На следующую их встречу Ханамия привел команду. Получил, надо сказать, бездну удовольствия от выражения лиц с обеих сторон — даже Куроко удивился настолько, что это отразилось в его мимике. Команде Ханамия ничего объяснять не стал — перебьются, а Куроко сказал: — Тебе нужны люди для тренировки. После разминки он разбил их на две группы: Фурухаши и Ямазаки оставил себе, а Сето и Хару отправил к Куроко. — Как он играет, вы знаете, — сказал он. — Справитесь. Сыгрались действительно неплохо: Хара очень быстро научился принимать пасы Куроко и пользоваться ими правильно, а Сето отлично защищал кольцо и помогал Куроко перехватывать мячи. Ханамия остался доволен. Через двадцать минут объявил короткий перерыв, а потом перетасовал команды: забрал себе Куроко, а к Сето и Харе отправил Фурухаши. Отрабатывали разводку на фолы. Куроко кое-что даже сам умел, и вообще, с ним играть в такую игру было одним сплошным удовольствием. Уже через десять минут Хара три раза сфолил против Куроко и один раз — против Ямазаки; в настоящей игре тренер уже убрал бы его с поля. На третий заход Ханамия объединил в одну команду Фурухаши, Ямазаки и Хару. — Раскрываю фирменный секрет Кирисаки Дайчи, Куроко, — проговорил он, широко улыбаясь. — Как играть против нас. Куроко поднял брови. — Мы и так неплохо сыграли. Ханамия рассмеялся. — Ты, вероятно, не сможешь в это поверить, Куроко, но мы не единственная команда, которая играет грязно. А теперь смотри, что с этим можно сделать. И показал: как мешать фолить, как открывать обзор судьям, как привлекать внимание. Куроко схватывал очень быстро. Ханамия не мог сказать с уверенностью, нравился ли ему такой стиль игры, но когда тренировка закончилась, и он задал этот вопрос напрямую, Куроко ответил: — Это может пригодиться. Ханамия кивнул. — Мы так однажды получили техническую победу. Но, правда, там фолили непрофессионально — это не было их стилем игры, они просто решили действовать против нас нашими же методами. — Спасибо, Ханамия-сан, — проговорил Куроко после паузы. Ханамия вскинул брови. — За что? — За секрет, — Куроко легко улыбнулся, а потом сделал то, чего раньше никогда не делал: протянул Ханамии раскрытую ладонь. Чуть помедлив, Ханамия сжал ее и слегка тряхнул. Вообще-то, ему хотелось потянуть Куроко за руку на себя, прижать, пройтись губами от угла рта по линии челюсти, по шее, до выреза футболки… Но команда смотрела в спину. Ханамия разжал руку, выпуская ладонь Куроко. — До встречи, Куроко. — До свидания, Ханамия-сан. До метро шли молча. Парни ни о чем не спрашивали, хотя наверняка вопросов у них было навалом. Но в команде не были приняты дружеские и доверительные отношения. Пожалуй, Ханамии было даже жаль. Ему хотелось с кем-то поговорить, но внезапно оказалось, что откровенничать не с кем. Сето считался его другом, но они никогда не беседовали по душам. Вторым по степени близости был Ямазаки, но только представить себе подобный разговор с ним… Не с Имаеши же подобные темы развивать. Они не разговаривали по-человечески со средней школы, да и там, признаться, тоже не особо общались, хотя Имаеши и предпринимал попытки сблизиться — но Имаеши вообще всегда казался Ханамии отвратительно дружелюбным. До омерзительно-придурковатого дружелюбия того же Киеши ему, конечно, было неизмеримо далеко, но Киеши в принципе, находился по отношению к Ханамии в другой системе координат, в отличие от Имаеши. Имаеши мог стать ему другом — если бы он сам подпустил семпая ближе. Но Ханамии никогда не нужно было ближе. Ему не нужны были люди. Не для разговоров, во всяком случае. Первым человеком, с которым он заговорил откровенно, стал Куроко Тецуя. И это оказалось невыразимо приятно — вести подобные беседы. Да, Куроко не все принимал, кое-что осуждал даже, но он не убегал от Ханамии с криками ужаса, чего Ханамия чаще всего ожидал от людей. Его боялись. Его считали отвратительным. Причем даже те, кому он нравился. Не то чтобы Ханамия когда-то об этом жалел, но сейчас отсутствие людей в собственной жизни вдруг показалось ему болезненным. Хара нарисовался по правую руку совершенно неожиданно, будто подцепил от Куроко невидимость. Прошел несколько шагов бок о бок с Ханамией, лопнул жвачку, а потом проговорил очень тихо: — Влюби его в себя. У тебя получится. Он уже почти готов. Из-за челки невозможно было понять, куда смотрит Хара, а из-за жвачки — шевелятся ли его губы потому, что он жует, или потому что говорит. Поэтому Ханамия был уверен — никто не то что не расслышал, что именно Хара ему сказал, но даже не понял, что он вообще говорит. Ханамия хотел сказать Харе, чтобы не лез не в свое дело, но тот обогнал его и пошел впереди. Влюбить? Неужели это так просто? А что, в сущности, сложного, спросил себя Ханамия? Влюблялись же в него девчонки. Куроко не убегает, соглашается на встречи… так, может, Хара прав? Если Куроко влюбится в него, этот сумасшедший дом наконец закончится, и жизнь Ханамии вернется в прежнее русло. В следующий раз уже он сидел с книжкой на скамейке, когда подошел Куроко. Вернее, не подошел, а появился ниоткуда: Ханамия даже вздрогнул слегка, когда услышал голос за плечом: — Что вы читаете, Ханамия-сан? — Эффектно, — кивнул Ханамия и закрыл книгу. — А где «добрый день»? — Извините, — ответил на это Куроко, даже не подумав добавить в интонации хоть сколько-то вины. Ханамия скосил на него взгляд — Куроко рассматривал обложку, чуть хмурясь. — Интересная книга? — Не читал? — спросил Ханамия. — Тоска невозможная. Обещали порнографию, и она даже есть, но невыносимо скучная. — А почему продолжаете читать? Вдруг дальше будет лучше? Ханамия скривился. — Лучше не будет, уверен. А читаю… ну, не люблю бросать недочитанные книги. Потом, если не дочитаю, не смогу с полным правом плеваться ядом. Куроко слегка улыбнулся, а Ханамия нахмурился, рассматривая его лицо. Куроко казался еще более бледным, чем обычно, но при этом на щеках у него горел румянец, а дыхание было учащенным. Без предупреждения Ханамия поднял руку и коснулся его лба. — Ханамия-сан? — Я разочарован, — заявил Ханамия. — Я надеялся, что ты возбудился, а ты всего лишь температуришь. Куроко глубоко вздохнул и опустился рядом, прикрыв глаза. — Уснул с открытым окном. — Отменим тренировку на сегодня? — предложил Ханамия. Куроко вздохнул и вдруг прижался виском к его плечу. — Пожалуй… Несколько мгновений Ханамия сидел совершенно неподвижно. Он не вполне представлял, что делают в таких ситуациях. Оказывают поддержку, очевидно? Он положил руку Куроко на талию, привлекая его ближе. — Ты мог бы остаться дома. Написал бы мне сообщение. — Там никого нет, — ответил Куроко, не открывая глаз. — Бабушка уехала к родственникам, а родители на работе. — Ты не любишь быть один? — спросил Ханамия. Под его рукой поднялся и опал горячий даже сквозь слои ткани бок. — Не когда болею, — признался Куроко. Ханамия фыркнул и начал подниматься. — Пойдем. — Куда, Ханамия-сан? — К тебе домой, разумеется. Несколько мгновений Куроко недоверчиво смотрел на него снизу вверх. Потом тоже встал. — Вы умеете ухаживать за больными, Ханамия-сан? Ханамия хищно улыбнулся. — Нет. Это будет эксперимент. *** Видеть Ханамию у себя дома было очень странно. Тот выглядел так прилично и уместно, что аж жутковато становилось. Глядя, как Ханамия аккуратно присаживается, чтобы снять обувь, Куроко невольно вспомнил первый визит Кагами — тот едва не своротил вешалку, а потом чуть не упал сам, потому что попытался разуться стоя. К счастью, к тому времени Кагами хотя бы успел привыкнуть, что в японский дом нельзя проходить в обуви. Они еще не успели разуться, когда в прихожую выскочил Ниго. Он с тявканьем подлетел к Ханамии — тот повернулся, лицо его на мгновение выразило удивление, а потом он почесал Ниго за ушами. Пес в ответ облизал ему руку. — Тебе нравятся собаки? Ханамия вскинул на него взгляд и ухмыльнулся. — Нет, я так их к себе подманиваю, чтобы потом замучить. — С людьми то же самое? — поддел Куроко. Ханамия фыркнул. — Ну скажи, ты и твоя команда уверены, что в свободное время мы пинаем котят и отбираем деньги у младшеклассников? — Насчет котят всегда был уверен, что нет, — со всей серьезностью ответил Куроко. — А насчет младшеклассников — не удивлюсь. Ханамия коротко рассмеялся, запрокинув голову. Он всегда так делал, Куроко уже знал это, а еще смех Ханамии всегда звучал зло, даже когда он действительно веселился. — Ямазаки развлекался одно время, пока я ему по ушам не надавал. — А зачем надавали? — А зачем мне дурная слава о моей команде за пределами площадки? Не-е-ет, мы остаемся плохими парнями только в баскетболе. Я, между прочим, в дисциплинарном комитете состою. Куроко засмеялся и чихнул. Ханамия тут же сменил тон. — Где у тебя аптечка? Посмотрим, что к тебе можно применить. Вообще-то, сегодня Куроко отправился на встречу с Ханамией не без задней мысли. Болеть одному действительно отчаянно не хотелось — он и так не пошел в школу и провел полдня один дома. Его команды не было, команды Тоо тоже, да и невежливо было бы сдергивать Момои только потому, что с ним, видите ли, некому посидеть. Команда Шутоку, правда, оставалась в Токио, но звонить Мидориме было бы еще менее вежливо, чем Момои. А вот быть невежливым по отношению к Ханамии его почему-то не смущало. Наверное, потому что Куроко был уверен — если бы Ханамия не хотел ухаживать за ним больным, он бы просто и без лишних слов послал его и поехал домой. В том, что Ханамия не будет делать что-то из вежливости или соображений долга, можно было не сомневаться. С Ханамией, в силу гнусности его характера, вообще многие вещи были проще, чем с другими. Ханамия сам включил чайник, сам нашел в аптечке что-то противопростудное в порошке. Потом спросил: — Где твоя комната? Иди лезь под одеяло, я сейчас все принесу. Куроко спорить не стал. Раз уж он привел Ханамию к себе домой, почему бы не впустить его и в комнату тоже. За время их общения он успел понять, что Ханамия не чудовище — впрочем, не то чтобы когда-то считал его таковым. Ханамия пришел минут через пять, когда Куроко уже переоделся в домашнее и забрался под одеяло, с чашкой и каким-то сэндвичем на тарелке. — Нашел у тебя в холодильнике, — он кивнул на сэндвич. — Я не хочу есть, — возразил Куроко. — А мне-то что? — искренне удивился Ханамия. — Будешь. — Я не голоден. — Могу запихнуть его в тебя насильно, — в голосе Ханамии прорезалась жесткость. — Не вынуждай меня. Или Куроко погорячился насчет «не чудовища»… Сэндвич он все-таки съел и разведенное в воде лекарство выпил, хотя первое было по вкусу как картон, а второе — как хина. Ханамия предложил заесть лекарство кусочком шоколада, который болтался у него в кармане, но стало еще хуже — шоколад по вкусу напоминал прессованную пыль. — Вы меня отравить решили сегодня, Ханамия-сан? — сердито спросил Куроко. — Много капризов, — покачал головой Ханамия. — Ты хуже меня, когда я болею. Ложись. И сам укрыл Куроко одеялом. Выключил свет, оставив только ночник, и опустился на стул за рабочим столом Куроко. — Ханамия-сан, вы полагаете, я сейчас буду спать? — Я не полагаю, я знаю, — ответил Ханамия. Потом стул скрипнул, и Куроко, скосив глаза, увидел, что Ханамия поднялся и созерцает книжную полку. — А чтобы ты точно заснул, я тебе, пожалуй, почитаю. — Вы, должно быть, шутите. — Ну что ты, я серьезен как твой друг Акаши. Разве что не такой пафосный. О! — Ханамия снял книгу с полки. — «Илиада». Отличная колыбельная. Мне мама ее читала перед сном, когда мне было пять лет. — Удивительно, что вы после этого не помните ее наизусть, — буркнул Куроко. Ханамия сахарно улыбнулся. — Не всю. Он снова вернулся на стул и открыл книгу. Откашлялся и зачитал с выражением: — «Песнь первая. Язва, гнев. Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына, грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал…» Тебе не кажется, что твой друг Кагами похож на Ахиллеса? Куроко фыркнул. — Его подвиги еще впереди. Наверное, что-то мелькнуло в его тоне, отчего Ханамия вдруг метнул на него стремительный недобрый взгляд. — «Многие души могучие славных героев низринул в мрачный Аид и самих распростер их в корысть плотоядным птицам окрестным и псам (совершалася Зевсова воля)…» Голос у Ханамии был красивый, звучный, и читал он так, словно пел. С правильным выражением, торжественно, но без лишнего пафоса. Куроко почувствовал, как тяжелеют голова и веки, словно Ханамия действительно пел ему колыбельную. — Ханамия-сан, — позвал он, когда Ханамия на мгновение остановился после «Чествуя Зевсова сына, далеко разящего Феба». — А вы не могли бы перейти к перечню кораблей? Это моя любимая часть. Ханамия ничего не ответил, только зашелестел страницами, и после паузы Куроко услышал его голос снова: «Ныне поведайте, Музы, живущие в сенях Олимпа: Вы, божества,— вездесущи и знаете все в поднебесной; Мы ничего не знаем, молву мы единую слышим: Вы мне поведайте, кто и вожди и владыки данаев; Всех же бойцов рядовых не могу ни назвать, ни исчислить, Если бы десять имел языков я и десять гортаней, Если бы имел неслабеющий голос и медные перси; Разве, небесные Музы, Кронида великого дщери, Вы бы напомнили всех, приходивших под Трою ахеян, Только вождей корабельных и все корабли я исчислю…» Куроко закрыл глаза. Низкий, звучный, текучий как патока с каплей яда голос заполнил собой комнату, перечисляя названия давно вымерших народов и имена людей, которых, может быть, никогда и не существовало. Перед глазами разворачивалась картина: корабли, пятьдесят, сотня, еще сотня, под разными парусами, подходящие к берегам. Вот мелькнул гневный Ахиллес-Кагами. Потом Куроко увидел Агамемнона — это, конечно же, был Акаши, непримиримый, уверенный в своей правоте. Хитроумный Одиссей выглядел как Имаеши, даже очки никуда не делись. И еще много, много знакомых лиц. Не было видно только Ханамии, но Куроко это не удивило — он же рассказчик. Ему подумалось: перечень кораблей — это же как перечисление команд перед Зимним Кубком. Захотелось даже сочинить что-нибудь на эту тему: «Крики в толпе — то выходит Аомине Непобедимый». Ритм сбоил. Куроко попытался сочинить еще что-нибудь на тему дрогнувшего под ногой Мурасакибары паркета, но Мурасакибара в строчку не ложился вообще, а потом начал сердиться на Куроко за то, что тот пытается его туда запихнуть. Не патока, мед. Паук плел паутину, и из каждой нити сочился мед. Мед, Куроко помнил, полезен при простуде. Ханамия лечит его своим голосом? Ханамия лечит. Калечит и лечит. Красивый. Умный. Читает «Илиаду». Во сне Куроко вздохнул. Кровать дрогнула под дополнительной тяжестью. Куроко хотел открыть глаза, но не вышло. Зато веки вдруг стали прозрачными, и он увидел — на кровати рядом с ним сидела ведьма. Она была старая, закутанная в черное, как злые колдуньи из мультфильмов, но Куроко сразу понял, что это та самая ведьма. — Подари поцелуй, — попросила она. — Подари. Истинной любви поцелуй. Поцелуй. Куроко попытался объяснить ей, что нет, не получится, но она исчезла. А его века коснулись губы. Потом скулы, виска, щеки. Уголка рта. Куроко приоткрыл глаза. В комнате было темно, но в черной тени над собой он узнал Ханамию. Ханамия дышал тяжело и влажно, как будто сам тоже заболел. Несколько мгновений он смотрел в лицо Куроко, потом наклонился и прижался губами к его шее. Его руки успели пробраться под одеяло и теперь были будто бы везде — на груди, на боках, на бедрах. Ханамия гладил его, целовал, постепенно стаскивал одеяло ниже и спускался сам. Утянул вверх футболку Куроко, прижался губами к левому соску. Куроко застонал — вышло хрипло и громко. Он хотел сказать Ханамии — не надо, прекрати, так не должно быть, ты заколдован, я люблю другого человека. Но образ Кагами вдруг поблек перед глазами, будто выцвел, зато Ханамия был яркий, как глянцевая фотография. Белая кожа, черные волосы, ярко-красный рот. Как Белоснежка, мелькнула в голове полубезумная мысль. Ханамия гладил его, не отрывая рук, словно ладони его приклеились. Потянул вниз штаны Куроко, щекотно прошелся губами, почти не касаясь, только опаляя дыханием, по животу. У него было горячее дыхание, но холодные руки, как будто он тоже был болен. А он и болен. Проклятие поразило его, как болезнь, и с каждым днем эта опухоль распространялась все дальше и дальше. У Ханамии не было другого спасения, кроме Куроко. Он приподнялся на локтях — и они встретились взглядами. Куроко вдруг понял, что абсолютно обнажен — Ханамия стащил с него штаны и сдвинул одеяло. Его глаза горели. И спрашивали разрешения. Куроко зажмурился, но даже так увидел длинный язык, который скользнул по его члену снизу вверх. Оказывается, Куроко был возбужден. Сам не понял, как это случилось. Ханамия стонал. Облизывал член Куроко, как мороженое, и стонал. Куроко боялся открыть глаза, боялся не выдержать, он и так-то… А надо ли?.. Что он должен делать? Как он должен делать? Теплое, влажное обволокло его член, и Куроко сдался. Последнее, на что его хватило — сгрести в кулак волосы Ханамии и одернуть его от себя. И кончить — хрипло выстанывая имя. — Что ты сказал? — Ханамия склонился над ним, на щеках его горели красные пятна, глаза лихорадочно блестели. — Что ты сказал? С трудом подняв руку — обе будто свинцом налились — Куроко провел пальцами по его щеке, стирая редкие брызги. Ханамия обнимал его за талию, и Куроко чувствовал, как дрожат его руки. Яркий рот манил. Подвижные губы, ровные белые зубы, мелькающий быстрый язык. — Ханамия-сан, — раздельно произнес Куроко. Вплел пальцы в волосы на его затылке и потянул к себе. Губы Ханамии приоткрылись. Глаза осветились потрясением и счастьем. Сейчас. Быстрый язык скользнул по губам Куроко. Сейчас. Большие болотно-зеленые глаза приблизились вплотную. Куроко опустил веки… В следующее мгновение на рот его, будто запечатывая, легла рука. Куроко распахнул глаза и недоуменно уставился на Ханамию. Тот смотрел на него, не мигая, и все так же прижимал ладонь к его рту. — Нет, — хрипло проговорил Ханамия. И резко рванулся прочь, практически взлетая на ноги. — Нет! — Ханамия-сан! — Куроко сел в кровати — голова от резкого движения закружилась, но он не обратил на это внимания. — Подождите! Ханамия уже схватился за ручку двери. Но замер, словно просьба Куроко приморозила его к месту. — Я сделал выбор, — произнес Куроко. — Я… — Что? — перебил его Ханамия, и Куроко вздрогнул. Голос сочился ядом. Издевательской насмешкой. Мгновением спустя Ханамия повернулся к нему, и Куроко увидел злую усмешку на его лице. — Влюбился в меня, а, Куроко? Он рассмеялся — коротко и зло. — Да ты никак поверил мне, Куроко? Поверил во всю эту чушь с проклятием? Неужели ты думаешь, что такое бывает? Или ты думаешь, что я бы устраивал все эти танцы вокруг тебя, будь это правдой? — он шагнул к кровати и навис над Куроко. — Я похож на идиота, а, Куроко? — Я на это не куплюсь, — проговорил Куроко твердо, не сводя с него глаз. — Я знаю, что ты пытаешься сделать. Если бы ты действительно играл, ты бы довел дело до конца, а не… — Заткнись, — проговорил Ханамия. Улыбка подрагивала на его лице, словно он с трудом ее удерживал. — Мне стало скучно. Только и всего. — Я хочу… — Помочь мне? — слова вырвались из Ханамии змеиным шипением. — Мне не нужна твоя помощь. Мне не нужна… Внизу хлопнула входная дверь, мгновением спустя Куроко услышал голос бабушки: — Я дома! Тецу-чан, ты здесь? Не говоря больше ни слова, Ханамия вылетел за дверь. Куроко подорвался было за ним, но запутался в стянутых до щиколоток штанах. Пока натягивал их, пока искал футболку, дверь внизу снова хлопнула. Куроко выскочил на лестницу. Бабушка смотрела на него из холла, недоуменно моргая. — Тецу-чан, кто это был? — Друг, — проговорил Куроко. По-хорошему, Ханамию следовало бы догнать, но бабушка наверняка начнет задавать вопросы. Она и так смотрела с подозрением. — Он отчаянно спешил, твой друг. — Его срочно вызвали домой, — Куроко потер лицо. Врать не хотелось, но правда лучше бы не сделала. Да и как такую правду рассказывать? Бабушка, скептически цокнув языком, ушла на кухню, а Куроко присел наверху лестницы. Ну вот и как теперь быть? Ханамия сознательно отказался от поцелуя, и если бы это был кто угодно, кроме Ханамии, Куроко бы понял этот поступок. Но куда хуже было то, что он не понимал сам себя. Почему он решил поцеловать Ханамию? Неужели же… Куроко вздрогнул. Из своей комнаты он услышал мелодию вызова скайпа. Несколько мгновений он стоял, сжимая и разжимая кулаки, без единой идеи, что стоит сделать сейчас. Он был уверен, что знает, кто ему звонит. Стиснув зубы, Куроко вернулся в комнату. Экран ноутбука светился голубой заставкой скайпа и сообщал, что звонит Кагами-кун. Судорожно вздохнув, Куроко принял вызов. — Добрый… привет, Кагами-кун. — Куроко! — кажется, Кагами успел еще больше загореть и теперь сверкал белозубой улыбкой. Правда, тут же нахмурился, увидев Куроко. — Что у тебя с лицом? — Я простыл, — ответил Куроко. Хотелось отвести взгляд, но это было бы неправильно, и Куроко продолжал смотреть на Кагами в упор. — Кагами-кун… мне нужно сказать тебе кое-что важное. Кагами смотрел на него, хмурясь. — Это из-за Ханамии? Куроко кивнул. Кагами втянул воздух сквозь зубы. — Он что-то… — Кагами-кун, — перебил Куроко. — Дело не в этом. Дело в том, что Ханамия-сан… влюбился в меня не по своей воле. — Никто не влюбляется по своей воле, — мрачно сказал Кагами. — Кому это нужно? Почему мы о нем говорим, Куроко? Что происходит? Куроко глубоко вздохнул и мысленно попросил у Ханамии прощения. А потом рассказал. Под конец рассказа Кагами смотрел на него круглыми глазами. Потом резко выдохнул и замотал головой. — Я не верю. — Кагами-кун… Кагами снова тряхнул головой. Проговорил уже спокойнее: — Ты думаешь, это правда? — Это была бы слишком дурацкая ложь, — грустно ответил Куроко. Кагами коротко кивнул, соглашаясь. Судорожно потер лицо руками. — Но это же… блин, и что? Он теперь никогда тебя не разлюбит? Так и будет… с тобой рядом все время? Я имею в виду… — он посмотрел прямо на Куроко. Рот его кривился, взгляд был больным. — Я тебя знаю, ты же не станешь от него бегать и прятаться… — Если я его полюблю и поцелую, действие проклятия закончится. Снова наступила тишина. Кагами не сводил с Куроко взгляда. — А ты можешь его полюбить? Куроко медленно кивнул. Лицо Кагами дернулось. — Но он же… — кажется, Кагами ухватился за эту мысль, как за спасительную соломинку. — Он же… ну ты знаешь, кто! — Я с ним общался, Кагами-кун, — вздохнул Куроко. — И даже у Ханамии есть приятные стороны. — Куроко… — тихо позвал Кагами. — Я… мы же только… — Это же временно! — быстро сказал Куроко — он не мог больше видеть и слышать боль Кагами, нужно было объяснить, сейчас, сию секунду. — Он разлюбит меня и оставит в покое. А потом ты вернешься. И я снова влюблюсь в тебя. — Ты так говоришь, — в голосе Кагами теперь звучал плохо сдерживаемый гнев, — как будто это все просто. Как будто… это по щелчку пальцев делается! Что, если… если ты так и будешь его любить? — Кагами-кун, — Куроко вдруг поймал себя на том, что сидит вплотную к столу, почти прижимаясь носом к экрану ноутбука. Ему хотелось дотронуться до Кагами. Дотянуться сквозь расстояние. Объяснить, что он не перестает любить его. Что с ним вообще происходит? Он что, влюблен одновременно в двух людей? Это вообще возможно? И как с этим жить? — Кагами-кун, а что мне делать? Ждать, пока он сойдет с ума? Попытается покончить со мной, с тобой или с собой? — Шею ему свернуть, — раздраженно рыкнул Кагами. Потом снова закрыл лицо руками. — Прости, я не это хотел сказать. — Я чуть не поцеловал его сегодня, — проговорил Куроко. Он вдруг ощутил зверскую усталость, словно ему не плечи свалилась неподъемная тяжесть. — Я… чувствовал, что сработает. А он отказался. Заявил, что не хочет, чтобы я страдал. Вот такой человек Ханамия Макото. Наступила тишина. Кагами смотрел на него сквозь экран монитора. Глаза у него блестели. — Куроко, — почти прошептал он наконец. — Я люблю тебя. И за то, какой ты… сильный — тоже люблю. — Он тяжело сглотнул и продолжил так, будто выдавливал из себя слова: — И если ты по-другому не можешь… если ты считаешь, что так будет правильно… тогда ладно. В смысле, не ладно, но… — Кагами-кун… Кагами снова тряхнул головой и наклонился так низко, что лицо его перестало быть видно. — Я думаю, что у нас все будет хорошо, да, Куроко? — прозвучал его глухой голос. — Когда-нибудь потом? Куроко потянулся к экрану. Он не мог на это смотреть — боль Кагами ощущалась так, будто с Куроко заживо сдирали кожу. Он ничего не успел. Кагами шевельнул рукой, и связь прервалась. Несколько секунд Куроко сидел перед медленно меркнущим экраном с чувством, как будто собирает себя по частям. Кагами отпустил его. Но облегчения не было. Куроко зажмурился, стиснул зубы и поднялся на ноги. Завтра. Он все сделает завтра. И оно сработает, как сработало бы сегодня. И они все будут свободны. И он сможет начать все с Кагами заново. *** Когда Ханамия открыл дверь квартиры, в гостиной горел свет. — Я дома, — буркнул он. Часы укоризненно показывали начало двенадцатого ночи. В гостиной щелкала клавиатура. — И где тебя носило? Ханамия прошел в гостиную, подошел к кухонному углу, заглянул в холодильник. У них не было отдельной кухни — мама готовить не любила и не умела особенно, да и времени у нее не было. Как правило, еду она заказывала или покупала готовую. Сейчас, например, на Ханамию из холодильника смотрела коробочка с курицей карри. Он закрыл дверцу. Есть не хотелось. Не хотелось вообще ничего. Он упустил свой единственный шанс. Этот поцелуй бы сработал. Ханамия был в этом уверен, хотя тому не было ни одной разумной причины — это была уверенность на уровне чувств. Нелогичная. Нелепая. Поцелуй бы сработал. Ханамия бы избавился от чар. Избавился от этого мучительного гложущего чувства, с которым просыпался каждое утро. Избавился бы от серой пелены между собой и миром, которая как налет пепла после пожара покрывала собой все, пряча краски, придавая горечь вкусу еды. Только рядом с Куроко серый мир становился нормальным — ярким, красочным, вкусным. И тем не менее, Ханамия отказался от поцелуя. Еще недавно он был готов влюбить в себя Куроко. Не такая уж и сложная задачка: путь к сердцу Куроко лежал через баскетбол и книги, ни то, ни другое не представляло проблемы. Но в тот момент, когда Куроко извивался под ним, горячий, задыхающийся, когда он вздрагивал под руками и губами Ханамии и не отстранялся, не пытался оттолкнуть его, что-то в душе надломилось. Он не мог, просто физически не мог вынудить Куроко страдать так же, как страдал сам. Да хоть бы и не так же. Меньше, не навсегда — это не имело значения. Мысль о том, что Куроко будет больно, закручивала внутренности узлом, и сколько бы Ханамия ни говорил себе, что в тот момент ему будет уже все равно, он не мог перешагнуть через эту боль. Он не мог обречь Куроко на страдания. — Что ты там завис? — спросила мама. Видимо, что-то в поведении сына ее встревожило — она даже ноутбук отставила в сторону. — Макото, что с тобой? И ему по-прежнему не с кем было поговорить. Ханамия вспомнил первого человека, которому он все рассказал про проклятие — Имаеши. И слова, брошенные семпаем: даже под действием любовного проклятия ты неспособен понять, что такое любовь. Лучше бы и дальше был неспособен. — Макото? — позвала мама. Потом поднялась на ноги и подошла к нему. Не вставая с колен, он развернулся и уткнулся лицом ей в подол. После минутной заминки она положила руки ему на голову, начала перебирать волосы. — Надежное средство от несчастной любви, мам? Наступила тишина. Кажется, мама была удивлена. Потом Ханамия услышал ее голос: — Бегство, — и добавила после короткого молчания: — Оно не очень надежное. Но лучшего я не знаю. Он так ничего и не надумал, и когда от разрывающих голову мыслей, сомнений, подсчетов, идей стало совсем тошно, решил оставить все до утра. Проснется и на свежую голову решит. Он лег в кровать и почти тут же провалился в тяжелый, мутный сон. Ему снился тот самый серый туман, плотный, вязкий на ощупь, горький на вкус. Ханамия пробирался через него, петлял, блуждал, ходил кругами. Хотелось звать на помощь, но Ханамия боялся открыть рот — горечь была невыносимая. А потом туман вдруг кончился. Ханамию будто вытолкнуло на чистое место, только было совершенно непонятно, что это за место. Его словно подвесили в ночном небе, вокруг не было ничего, только слегка подсиненная чернота и россыпь звезд. Было хорошо. Было так хорошо, что хотелось рассмеяться. Все вдруг стало правильно, идеально, верно, истинно. Истинная любовь, прозвучало в голове. Или в ушах. Или отовсюду. В следующее мгновение Ханамию обняли сзади. Притянули вплотную, обвили руками, выдохнули в шею. Ханамия закрыл глаза и положил свою руку поверх чужой. Его накрыло абсолютным счастьем. А утром он проснулся в сером мареве и с горечью в горле. *** Утром Куроко проснулся без температуры, с ясной головой и четким пониманием, что ему надо сделать. А тяжесть на сердце он решил не рассматривать. Пока, во всяком случае. В течение дня он отправил Ханамии пять сообщений с разными словами, но одним содержанием: нам надо увидеться. И ни на одно из них Ханамия не ответил. Подобное поведение вызывало серьезные сомнения в его хваленом уме. Он что, действительно думает, что Куроко его не достанет? После уроков Куроко устроил засаду у ворот Кирисаки Дайчи. В спортзал не пошел — сталкиваться с командой Ханамии он не хотел, с того станется скрыться с их помощью. Нет, Ханамию надо было отлавливать в одиночестве. Вышли из школы, естественно, все вместе, но Куроко был уверен, что провожать Ханамию до дома никто не пойдет. И расчет полностью оправдался. Ханамия шел домой пешком, а Куроко следовал за ним. Ему не было видно лица Ханамии, но хватило и того, что он увидел, когда тот вышел из школы. Он напоминал восставшего из могилы мертвеца: посеревшее лицо, тени под глазами, покрасневшие белки. Смотреть на это было больно. Еще больнее было осознавать, что это его, Куроко, вина. Никто не заслуживает таких мучений, даже Ханамия. Особенно Ханамия — после того, что он сделал вчера. Куроко нагнал его, когда Ханамия поднимался по ступенькам подъезда. — Добрый вечер, Ханамия-сан. Ханамия уронил ключи и грубо выругался. — Куроко! Тебе никто не говорил так не делать? — Говорили, — кивнул Куроко. — Ханамия-сан, давайте отойдем. Ханамия смотрел на него темным, больным взглядом. Потом на лице его проступила обреченность. — Ну пошли… Через дорогу от дома, на детской спортивной площадке, Куроко огляделся. — Тут нет кольца, — заметил он. — А все наши разговоры должны быть осенены баскетболом? — мрачно спросил Ханамия. — Можем вернуться в школу. — Нет, пожалуй, — покачал головой Куроко. — А то вы снова сбежите. Ханамия скривился. — Я даже еще не начал. — Убегать? Ханамия отвел взгляд и прислонился к сетке, ограждающей маленькое футбольное поле. — Чего ты хочешь, Куроко? — Ханамия-сан, — Куроко глубоко вдохнул и сделал шаг ближе. — Зря вы вчера сбежали. Ханамия улыбнулся криво, так, словно сама улыбка причиняла ему боль. — А тебе не терпится испытать на себе чувство безнадежной безответной влюбленности? Я тебя уверяю, это штука, которую лучше знать понаслышке. — Я переживу это, Ханамия-сан, — твердо проговорил Куроко. — Это пройдет. И я… — Он снова вздохнул и даже прикрыл глаза. Сейчас ему предстояло самое важное. — Я вчера говорил с Кагами-куном по скайпу. Глаза Ханамии широко распахнулись. Несколько мгновений он смотрел на Куроко в упор, потом лицо его исказила усмешка. — И мне непременно надо об этом знать? — Кагами-кун, — продолжил Куроко, стараясь, чтобы голос звучал решительно и твердо, — все правильно понял. Я рассказал ему про ваше проклятье, Ханамия-сан. Простите. Сначала Кагами-кун… не поверил, потом сердился, но потом… потом он все понял. И сказал мне, что я должен поступить так, как считаю правильным. И что со временем все наладится. У вас нет такой возможности, Ханамия-сан. Вы можете только действовать по условиям проклятия. Несколько мгновений Ханамия смотрел на него неверящим взглядом. А потом расхохотался. — Ты бы видел себя сейчас, Куроко, — он замотал головой и широко оскалился. — Ты с таким же лицом выходишь на площадку. Я знаю, я наблюдал. — Он вдруг резко дернулся вперед, и руки его впились Куроко в плечи. Рывок — и Куроко почувствовал под спиной прогибающую сетку. — Ну, давай, — прошипел Ханамия. Наклонился к нему, провел носом вдоль шеи. — Давай, Куроко, целуй. Но пообещай мне, что если это не сработает, ты оставишь меня в покое. Он поднял голову, и их взгляды встретились. Глаза Ханамии горели, ноздри подрагивали. Что-то было в его лице, отчего в душе Куроко зашевелилось сомнение. Но почему, он же все так хорошо придумал… — Давай, — почти без голоса выдохнул Ханамия и прижался лбом ко лбу Куроко. Неожиданно оробев, Куроко положил руку ему на шею. Потянул ближе. И наконец прижался губами к губам. Так прошла примерно вечность. Язык Ханамии нежно, не настойчиво касался приоткрытых губ Куроко, иногда скользил по зубам. Его руки обнимали Куроко за талию, поглаживали поясницу. Потом Ханамия качнулся назад, разрывая поцелуй и объятия, слепо отшатнулся и сполз по сетке вниз. Куроко смотрел на него и пытался отдышаться. Ничего не изменилось. Ничего. — Вчера, — глухо проговорил Ханамия, — ты поговорил со своим Кагами и восхитился благородством и широтой его души. И влюбился в него еще сильнее. И как бы ты ни пытался убедить самого себя, что влюблен в меня, это не так. Может быть, я тебе нравлюсь. Может быть, ты меня даже хочешь. Но и все. Это не, — он скривился, — истинная любовь. Противно даже говорить такие слова, — он фыркнул. — Да и как ты себе представляешь истинную любовь ко мне, а, Куроко? — Легко, — глухо ответил Куроко, — как к любому другому человеку. Ханамия коротко рассмеялся и наконец поднял на него взгляд. — Не сработало, Куроко. Ты по-прежнему прекраснее всех людей на земле. Может, просто это правда? Я люблю тебя. Уходи, пожалуйста. Еще несколько мгновений Куроко стоял над ним, сжимая кулаки, с чувством острой, болезненной беспомощности. Как когда проигравший Огивара посмотрел на него. Как когда закончился матч с Тоо. Это тоже был проигрыш, только теперь он проиграл жизнь. И что самое ужасное — не свою. — Ханамия-сан… — Уходи, — глухо отозвался Ханамия. — Ты обещал. — Ханамия-сан, мы можем еще попробовать… — Убирайся! — крик Ханамии разорвал вечернюю тишину. — Я не хочу пробовать! Ты хоть понимаешь, как мне больно рядом с тобой?! Убирайся! Все! Кончено! Еще несколько мгновений Куроко стоял над ним, не в силах сообразить, что сказать или сделать. Потом развернулся и пошел прочь. Что ему оставалось? Он обошел футбольное поле, вышел за пределы детской площадки… и замер. У ограды кто-то стоял, кто-то, явно не желающий, чтобы его заметили. Но при таких габаритах это было сложно. — Киеши-семпай? — позвал Куроко неуверенно. — Куроко, — откликнулся радостный голос. Киеши отклеился от ограды, подошел к нему. Он улыбался — жизнерадостно, широко и насквозь фальшиво. — Вы что здесь делаете, Киеши-семпай? — спросил Куроко, хмурясь. — Вы разве не в тренировочном лагере вместе со всеми? — А меня Рико прислала, — ответил Киеши. — Хотела узнать, как у тебя дела, и чтобы я оценил, можно ли тебе к нам присоединиться. Вроде ничего так выглядишь. А как самочувствие? — Нормально, — ответил Куроко, пристально на него глядя. — А почему вы меня здесь ищете? — Ну, ты же говорил, что будешь с Ханамией общаться. А тут его дом. — И давно вы знаете, где он живет, Киеши-семпай? Повисла долгая паузы. Потом улыбка сползла с лица Киеши, и оно сделалось усталым и печальным. — Давно, — ответил Киеши. — Больше года. Ты мне сейчас тоже, как Рико, скажешь что-нибудь про стокгольмский синдром? Куроко медленно покачал головой, не сводя глаз с Киеши. — Я шел за ним от школы, — со вздохом пояснил тот. — Тебя собирался завтра ловить, а сегодня… — Он чуть улыбнулся. — Я соскучился. Глупо, да? Он вдруг вскинул голову, глядя поверх головы Куроко, и улыбка его поползла уголками вниз. — Он идет. Куроко обернулся. В конце ограды показалась высокая худая фигура. Ханамия шел медленно, как будто даже неуверенно. Вот он поднял голову. — Увидел, — констатировал Киеши мрачновато. — Сейчас подойдет и что-нибудь скажет. Как обычно. Так и… Куроко? Ты чего? Куроко не ответил — он мертвой хваткой впился Киеши в руку и поволок его за собой. Навстречу Ханамии. *** Нужно было встать. Собраться с силами, поднять себя на ноги, пойти домой. Но Ханамия не мог. Он не был Куроко Тецуей, он не умел преодолевать. На душе было мертво и одновременно легко. Ни один человек, будь он хоть трижды проклят, не может страдать вечно. Он зря мучил себя общением с Куроко. Нужно было бежать сразу же. Ханамия попытался прикинуть, сможет ли перевестись в другую школу практически в конце учебного года, но быстро понял, что сейчас это для него непосильная задача. Ладно, переведется со следующего, а этот как-нибудь домучает. Уедет, доучится дистанционно. Может, за границу свалить? От мамы далеко. Ей будет тяжело. А больше он ничего ценного тут не оставляет. Команду свою разве что, но они упустили свой шанс на Зимний Кубок, а в следующем году им будет не до того. Ах, да. Ханамия Макото и Кирисаки Дайчи играют не ради победы. Точно. С усилием оттолкнувшись от земли, Ханамия поднялся на ноги. Хорошо, что он хотя бы не плачет. Это было бы совсем нелепо. Правда, ноги несли его с трудом. Интересно, это такая реакция на стресс? Или организм решил отыграться за время недосыпа и недоедания? И на тренировке сегодня он опять лажал… Как он будет, если один день без Куроко выжрал его без остатка? Как он будет, если Куроко ушел пять минут назад, а он уже тоскует? Ханамия вздрогнул, вскинув голову. В конце аллеи, подсвеченные уличными фонарями, маячили две фигуры: высоченная и низкая. Низкую он, конечно, узнал тут же — это не мог быть никто другой, кроме Куроко. Но, что характерно, узнал Ханамия и высокую. Киеши Теппей. Что за наказание, почему этот тип все время вертится под ногами? Раздраженно фыркнув, Ханамия пошел к ним. В этот момент Куроко вдруг резко сорвался с места и, кажется, потащил за собой Киеши — Ханамии навстречу. — Ханамия-сан… — выдохнул Куроко, практически подтащив Киеши вплотную. Выглядел тот, надо сказать, несколько растерянным. — Я, кажется, понял. Помните? «Подарить поцелуй можно по-разному»! — Чт… — начал было Ханамия, но Куроко не стал его слушать — повернулся к Киеши. — Киеши-семпай, мне кажется… нет, я уверен. Вы должны поцеловать Ханамию-сана! — Куроко, послушай… — начал было явно опешивший Киеши. Ханамия тоже открыл рот, чтобы высказаться. Но в этот момент Куроко вцепился мертвой хваткой ему в плечо — руки у него были сильные и цепкие, словно железные, — и дернул ближе, а второй с силой приложил Киеши между лопаток. — Целуйтесь уже! Дальше… Ханамия так и не понял, была ли это сила инерции или чья-то свободная воля. Чужие губы накрыли его собственные. Несколько ударов сердца они просто стояли, прижимаясь к губам друг друга, глядя друг на друга широко распахнутыми глазами. А потом руки Киеши оплелись вокруг талии Ханамии, он закрыл глаза и поцеловал по-настоящему. А целовался Киеши Теппей обалденно. Нежно и решительно раздвигал губами губы, скользил языком по деснам, исследовал рот. Ханамия коротко застонал, когда кончик языка прошелся по нёбу, дернулся вперед, ухватившись за плечо Киеши, подхватил его второй рукой под затылок для упора и сам запустил язык ему в рот. Он мог целоваться не хуже! Киеши выдал низкий, чувственный стон, от которого у Ханамии на шее волоски встали дыбом, и притиснул его плотнее, словно надеялся сломать все кости в теле. Разорвав поцелуй, Ханамия выдохнул: — Ты меня сейчас задушишь! — Прости, — объятия чуть ослабли. Киеши смотрел на него сверху вниз. Ханамия автоматически отметил, что потерянное выражение лица и ярко-алые губы ему идут. А еще совсем рядом была красивая мощная шея — Ханамия никогда не замечал, что у Киеши красивая шея. Немедленно захотелось вплести пальцы в волосы, нагнуть голову в сторону — так, чтобы стало больно, но лишь самую малость — и запустить в эту шею зубы. И лишь потом до Ханамии дошло. Он мог дышать. Словно лопнул стальной обруч, сковавший грудь. Серая муть ушла. Тоска отпустила. Хотелось рассмеяться. Хотелось сказать гадость — не кому-то прицельно, а просто так. Хотелось есть. Хотелось играть в баскетбол. Хотелось трахаться. И он думал о Киеши. О Киеши, не о Куроко. — Ханамия-сан? Ханамия медленно повернул голову. На него смотрел Куроко Тецуя. С минуту, не меньше, Ханамия рассматривал его. Бледный. Мелкий. Невзрачный. — А «Илиада» у тебя на полке просто так стояла, для красоты? Куроко чуть заметно улыбнулся. — Я действительно очень люблю «Илиаду», особенно «Перечень кораблей». И описание оружия тоже, кстати. Ханамия рассмеялся. Он смеялся звонко, долго, чувствуя, как его отпускает, как растворяется в груди боль, как хорошо и счастливо ему становится. Он был спасен. Он был жив. — Куроко, — он протянул руку. — Ты не самый красивый человек на земле. Спасибо. — Вы тоже, Ханамия-сан, — ответил на это невозмутимый гаденыш и пожал протянутую ладонь. — Так я вас оставлю. И пожалуйста. Развернулся и пошел прочь. — Привет Кагами! — крикнул Ханамия ему в спину. Куроко вскинул руку со сжатым кулаком. И исчез из вида. — Фокусник. Рядом вздохнули. Ханамия повернул голову. Киеши смотрел на него пристально и настороженно — и Ханамия ничего не мог с собой поделать. Он улыбнулся, широко и жадно. — Поверить не могу. Ты. Из всех людей. — Взаимно, Ханамия. И по-прежнему этот настороженный взгляд. Ханамия оплел пальцами его запястье, шагнул ближе, почти вплотную. — Давно? — Год. — Обалдеть… Вторая рука сама поднялась и легла на грудь Киеши, слева. Под пальцами билось сердце. Быстро-быстро, словно хотело выскочить из груди. Потом он понял, что ему только что сказали. Год. Год серой пелены и горечи. Он тут за две недели чуть не рехнулся, а Киеши… Пальцы напротив сердца судорожно сжались. — Оно и правда железное, да? Раз не сносилось за год? — Не знаю, Ханамия, — тихо ответил Киеши. — Хочешь проверить? Ханамия поднял голову и посмотрел ему в глаза. — Хочу. В этот раз он поцеловал Киеши сам. *** — Это было эффектно и безрассудно, — сказал Куроко. — Твой друг — психопат, — буркнул Кагами, прижимая к скуле антибактериальную салфетку. — Он не всегда был таким, — Куроко аккуратно распаковывал полоску пластыря. — Кагами-кун, убери салфетку, дай мне наклеить пластырь, пожалуйста. — А вдруг там яд? — Вряд ли в гороскопе ОхаАса могут быть в качестве талисмана дня ножницы, смазанные ядом кураре. Убери салфетку, Кагами-кун. Что-то ворча себе под нос, Кагами убрал салфетку от лица и метнул ее в корзину для мусора. Попал, конечно. Куроко же, привстав на цыпочки, провел языком по царапине. — Куроко! — Ты боялся яда, — пожал плечами Куроко, приклеивая пластырь. — И тут никого нет, не переживай. — Все равно… аптекарь мог увидеть! — Я соскучился, между прочим. А тебе надо было приехать вплотную к игре! — Ну извини, — Кагами быстро обнял его, ткнулся носом в макушку и тут же отпустил. — Как бы мы сегодня играть пошли, если бы я вчера приехал? — Ты и так не спишь перед игрой, так хоть бы с пользой. — Куроко! Посмеиваясь, Куроко метнул в корзину скомканную обертку от пластыря. Тоже попал. — Пошли. Начало матча из-за нас не задержат. На крыльце аптеки их поджидал взволнованный Фурихата. Он немедленно накинулся на Кагами с вопросами, все ли в порядке. Пока Кагами отвечал, Куроко достал из кармана телефон — тот известил его о новом сообщении. «Мои прогностические способности говорят мне, что вы продуете. В качестве утешения предлагаю посетить наш литературный клуб. Заседание завтра вечером, в шесть. Можешь взять с собой кого-нибудь, главное, чтобы он умел читать. Хотя бы по-английски». Улыбаясь, Куроко написал в ответ: «А если выиграем, можно прийти?» «И светить довольными рожами? — пришел ответ. — Нет уж, я не мазохист». Куроко не успел ответить на это — пришло следующее сообщение: «Ладно, приходите. И хромоножку захвати». Куроко рассмеялся. Написал: «Нет уж, Киеши-семпая зовите сами» и отправил. — Кто там тебе пишет? — спросил Кагами, оглядываясь через плечо. — Еще один мой друг-псих, — ответил Куроко, улыбаясь. Снова чирикнуло сообщение. «Обязательно победите! Мы болеем за вас!» И сразу за ним: «Купился? Ха-ха-ха». «Спасибо, — ответил Куроко. — Мы обязательно победим». Нагнал Кагами и зашагал рядом с ним, почти касаясь его руки. Они обязательно победят.