Every time you touch me

Возвращаться домой, превращаться из пламени в камень И, не считая изменой, прикасаться к себе как будто твоими руками (с) *** Воздух душевой кабины влажный и спертый, он конденсатом оседает на стенах, чтобы затем тонкими струйками стечь вниз, оставляя после себя неровные полосы. Чанёль дышит глубоко и нечасто, он стоит под горячими хлесткими струями воды, опираясь одной рукой о хрупкий пластик стены, и боится открыть глаза. Здесь, на двух квадратных метрах закрытого пространства он до омерзения одинок (и даже тот факт, что кто-то еще просто физически не смог бы поместиться в этом карцере, делает его еще более брошенным и забытым). Там же, в глубине черноты его головы, их двое, привычно, правильно и так необходимо. Чанёль обнимает себя за плечи, оставляя на белой коже красные неровные отметины, и мелко дрожит. Это здесь, в ничтожной лживой вселенной тюрьмы-одиночки, он обнимает себя сам – в настоящем же мире, который почему-то умещается в его черепной коробке, его держат в объятьях сильные любящие руки. Они скользят по спине, массируют шею, гладят поясницу. Эти руки – целая система координат, в которой гораздо больше определяющих, чем х, у и z, и которая слишком сложна, чтобы уместиться на графике. Чанёль вздрагивает от воспоминаний, которые поднимают уровень воды в кабинке до щиколоток, и дышит чаще, гораздо чаще, чем стоило бы в одиночестве. В этот момент к придуманным настойчивым рукам присоединяются губы, которые повторяют проложенные маршруты на его спине. Кожа Чанёля начинает гореть точками-ожогами от прикосновений, а пальцы сами отпускают плечи и скользят вниз, размазывая неаккуратные белые узоры из пены по животу. Нижняя губа совсем перестает слушаться, выпуская наружу тяжелые вздохи, поэтому приходится ее прикусить, а пальцы на ногах – поджать. Кажется, что так еще можно удержаться хоть в какой-то из реальностей. Воспоминания уже плещутся на уровне сбитых коленей, когда те самые руки осторожно скользят по шее, мягко поглаживая ямку на подбородке, а губы целуют за ушами, почти не нарушая шелеста воды своим шепотом. Чанёль цепляет большим пальцем бедренную косточку, а потом царапает ногтями кожу под ней. Пальцы судорожно сжимаются и разжимаются, а под веками уже не так темно, но все еще душно. Чанёль запрокидывает голову назад и кусает зубами тонкие запястья, когда чувствует, как пальцы оказываются внутри. Текучая вода его воображения одним сильным движением достигает уровня груди, давя на ребра и вышибая воздух их легких и остатки смысла из действий. Чанёлю хочется скулить от того, как близко, и забыто, и редко, но он только шипит себе в руку и бьется лбом о стенку душа, не в силах удержать равновесие. Как же безбожно он скучает по всему, что связано с этими руками, пальцами, голосом. Как же нестерпимо ему хочется стоять в этой дурацкой одноместной кабинке вдвоем, чтобы тесно-тесно и не было возможности лишний раз шевельнуться. Чанёль чувствует, как с каждым новым движением вода толчками поднимается выше, подбираясь в горлу. Он дышит хрипло, и всхлипывает, и жмурит глаза сильнее. Под веками плывут желтые круги, а жар во всем теле становится невыносимым. Воспоминания затекают через уголки губ в глотку, и Чанёль захлебывается собственными немыми криками и тянущим ощущением потери в грудной клетке. У него сводит колени, и плечи, и кисти рук, а губы на повторе шепчут: «У Фань…У Фань…ты здесь?» Чанёль почти падает на пол, складываясь вдвое или даже втрое, когда его наконец отпускает. Он смотрит вокруг непонимающе, силясь вспомнить, где он и почему один. Когда причинно-следственное осознание бьет наотмашь по лицу, Чанёль поджимает и губы и трясет головой. Он думает, что «с кем не бывает?» и «просто соскучился», поэтому, обернувшись полотенцем, просто молча выходит из душа. Через каких-то несколько дней все встанет на свои места. Нужно только подождать. Как обычно.

~~~