Ошибки, которые мы совершили

Осень вступила в свои права и окрасила всё в блеклые краски жёлтого, красного и оранжевого. Одни назовут это время порой вдохновения и чувств, а другие безразлично пожмут плечами, сказав: «Тоска». Мелькали скошенные поля и увядающие деревья, пятном проносились редкие путники и узкие улочки разрозненных городов. По ухабистой дороге двигалась колонна карет и повозок, от и до набитая людьми разных сословий. Все они с нетерпением ждали момента, когда смогут достичь Армиры — столицы их великой страны, города в котором живёт сам король, города, где на каждом шагу скрывалась магия. Поучаствовать в последнем испытании выпало немногим, но каждый верил в свою безоговорочную победу. Простые жители провожали в путь родных и близких, просили Богов об удаче и успехе для своих детей. Дворцы покидали господа и слуги, а из приютов старались выгнать любого подходящего ребёнка, желая хоть на время избавиться от лишних ртов. Стать приближенным короля, новобранцем для его личной армии магов, получить признание горожан, новый титул и звание, научиться усмирять магию и пользоваться ею в своих целях, жить среди знаменитых и прославленных героев битв, гениев в своём деле — все мечтали именно об этом. Все, кроме него. В одной из телег, предназначенной горожанам, ехал красивый юноша. Азиатской внешности, высокий, что можно было отчетливо понять, когда тот взволнованно вставал, смотря вперёд на дорогу, но щуплый, что даже объёмная куртка не могла скрыть. Он выделялся среди других людей. Те были полны надежды и веселья, не умолкали ни на минуту, громко говорили и смеялись. В его же взгляде читалось лишь волнение и тревога, под глазами залегли чёрные тени, а в неудобно сгорбившейся фигуре отражалось стойкое желание сбежать отсюда поскорее. Но не только своим скорбным выражением лица он привлекал взгляд — его волосы были выкрашены в ярко-красный, вишнёвый цвет. Цвет бунтарства и неподчинения, решимости и борьбы. Санву Минки. Так его звали в приюте. Так он теперь привык называть себя. В свои неполные восемнадцать лет ему довелось познать жестокость людей, жестокость всего мира к крохотному ребёнку посреди океана горестей и слез. И да, пусть он до сих пор проклинал судьбу за загубленные жизни, за все побои, полученные в приюте, за то, что он едва не сломался, почти решился оставить этот мир, но также в нём теплилась ироничная благодарность. Ведь только благодаря несчастьям он смог взрастить внутри себя ту личность, которую видел теперь в зеркале. Как ни странно, парень боялся не грядущих испытаний — в нём не было ни капли сомнения. Каждой клеточкой своего тела Минки желал показать свою силу, уверить каждого в своей необходимости. «Я сильнее их всех!» — думал он. Но тогда что так встревожило его? В голове крутился образ старого друга, что когда-то был единственным смыслом жизни. Только с ним Минки мог почувствовать себя полноценным, живым, тем беспечным пареньком из детства, которого со всех сторон окружали любовью и заботой. Он был счастлив. И он потерял всё это, потерял свой путеводный огонёк. Сейчас тот прятался под сводами королевского дворца, приняв службу целителя, и именно эта возможная встреча пугала Минки. Их дружба прекратилась внезапно, и не то чтобы кто-то был виновен в ссоре — просто глупое стечение обстоятельств. Но даже так, он чувствовал некую вину за то, что не пытался хоть что-то разузнать и помочь, а по-глупому обиделся, похоронив все воспоминания глубоко внутри. Грянул вечер. Солнце медленно скрылось за горизонтом, оставляя после себя лишь розовые разводы на облаках. Ощутимо похолодало, заставляя каждого посильнее вцепиться в свои куртки, да ещё ближе прижаться к теплому боку соседа. Достигнув широкого незасеянного поля, повозки стали медленно останавливаться. Подростки с радостными возгласами спрыгивали вниз, ища взглядом королевских стражников, чтобы узнать о еде и ночлеге. Тут и там разносился шёпот голосов, громкие переругивания и смех. Санву аккуратно спустился на землю, сперва дождавшись, когда повозка окажется пуста. В толпе незнакомых лиц он ощущал себя не в своей тарелке: казалось, что все за ним наблюдают или хотят подшутить. Как видно, года в приюте не проходят даром. Подойдя к пожилому мужчине в военной форме, юноша забрал свой вечерний паёк и ветхую палатку с комплектом спального белья. Быстренько соорудив себе ночлег и даже успев помочь кому-то из младших, Минки присел и начал потихоньку есть, впервые не спеша и не боясь, что еду отберут. В то же время его взгляд продолжал блуждать по толпе, надеясь найти знакомую светлую макушку одного приятеля, недавно ушедшего из приюта в «большой мир». В их прошлую встречу Эскиль, не умолкая, говорил о предстоящем отборе. Его голос был полон уверенности, так что сомневаться не приходилось — он подаст заявку одним из первых. Их дружба длилась вот уже четыре года, а знали они друг друга и того дольше. Санву быстро понял, что так привлекло его в Эскиле, та причина из-за которой он сделал уверенный шаг ему навстречу, хотя ещё недавно собирался навсегда остаться одиночкой и больше не попадаться в капкан под названием «дружба» — тот не был похож на других людей, он отличался, был изгоем. Таким же, как и сам Минки. В приютах люди делились на три типа: нападающие, жертвы и изгои. Каждый сам решал в какой категории ему быть. Одни злились на весь мир, не желая принимать то, что когда-то близкие люди отказались от них, предали, и тогда, чтобы заглушить свою собственную боль, они начинали причинять боль другим. Слабые — не сильные ни морально, ни физически, подвергались издевательствам со стороны нападающих. Может показаться дикостью, но для многих жертв побои и насмешки становились спасением, глотком свежего воздуха. С каждым ударом в них просыпалась злость и обида, что помогала двигаться дальше, продолжать жить. Изгоями же были те, кто не хотел становиться жертвой или нападающим. Изгои прежде всего доказывали свою силу, а затем отрекались от каких-либо ярлыков. Они могли бунтовать и крушить все вокруг, а могли слиться с толпой и не высовываться. Минки и Эскиль принадлежали к изгоям-бунтарям. Они желали всем сердцем изменить сгнившие устои мира, которые нанесли им невидимые, но всё ещё кровоточащие раны. На небе зажглись миллионы звёзд, половинчатая луна выглянула из-за редких туч. В воздухе стали мелькать маленькие оранжевые искорки от разожженных костров, а к огню подтягивалось всё больше народа. У кого-то нашлась гитара и флейта, и в кругу стали слышаться подпевающие голоса. Аристократы, крестьяне, военные — все смешались, будто не замечая границ, что до этого мешали им общаться. — Ну наконец-то! Вот ты где! Неожиданно сзади раздался взволнованный, радостный голос, и на плечо Минки легла тёплая широкая ладонь. Обернувшись, он заметил высокого юношу с платиновыми волосами и светло-серыми, почти серебряными, глазами, что выглядывали из-под неровно обрезанной чёлки. Его кожа ярко контрастировала на фоне черной одежды, подчёркивая природную бледность. — Эскиль! — не скрывая облегчения, воскликнул Минки, после чего отодвинулся к краю, освобождая место для друга. — Я-то уж думал ты струсил и остался в приюте. Всё обошёл, а тебя нигде нет! — начал тараторить парень, мостясь рядом и едва не опрокидывая лавочку назад. — Ещё чего, — фыркнул в ответ Санву, теребя молнию на куртке. — Раз пообещал — значит сделаю. Эскиль смолкнул и пристально всмотрелся в лицо юноши. Хоть тот и пытался казаться привычно спокойным и отстраненным, какая-то мутная тревога продолжала проступать сквозь наигранную маску. Как же лучшему другу не понять этого. Тяжело вздохнув, Антонсен придвинулся ближе и приобнял Минки. — Всё ещё переживаешь из-за Мишеля? Плечи Санву напряглись, он низко опустил голову и постарался скрыть свои глаза от приятеля. Тот всегда прятался так, когда хотел избежать неприятных разговоров, и не будь Эскиль хорошо знаком с ним, то действительно решил бы не лезть и повременить с расспросами. — Я сам не знаю, почему так переживаю! — внезапно с запалом воскликнул Минки, но затем перешёл на едва уловимый шёпот. — Просто боюсь увидеть его. Вдруг он совсем изменился и давным-давно забыл про меня, а я здесь единственный, кто продолжает цепляться за прошлое. — Даже если это так, — осторожно начал Антонсен, — ты должен оставаться сильным и держать себя в руках. Нельзя свалиться кому-то на голову спустя пять лет и ждать радушного приёма. Не показывай свою слабость чужим. — Чужим... Минки надолго замолчал, вновь погрузившись в нерадостные мысли. Даже после столь глупой ссоры и долгих пяти лет в разлуке, он не мог признать Мишеля чужим. Он все ещё помнил его — того красивого подростка с короткими пшеничными волосами и ясными каре-зелеными глазами, обращенными к нему с добротой и лаской. Мишель тысячи раз защищал и спасал его, подставляя себя. Множество раз он жертвовал собой во имя других, хотя не обладал ни особой силой, ни положением. Месяцами валяясь в лазарете, Мишель всегда повторял одну и ту же фразу: «Раньше я хотел, чтобы кто-то пришёл и защитил меня. Теперь у них есть я, и им больше не надо бояться. Как я вообще могу жалеть, что спас кого-то?». Но мог ли он остаться прежним?