Симфония боли

Звонок мобильника прозвучал в совершенно неподходящий момент. Рамси увлечённо разминал зубами краешек доверчиво подставленного уха, заставляя игрушку для пыток жмуриться и поёрзывать, тихо мурча; и был он, в общем-то, совершенно доволен начинающимся днём, если бы не... - Да, отец? – Распрямившись над придавленным к земле Вонючкой, Рамси уселся на нём поудобнее с телефоном у уха. - Где тебя носит?.. – В сухом голосе Русе Болтона слышалась тщательно сдержанная злость – и все эпитеты, что характеризовали внебрачное происхождение, недалёкий ум и психическое нездоровье сына. – У тебя занятие по экономанализу, профессор Хайден ожидает в твоём кабинете уже десять минут! - Скоро буду, – невозмутимо отозвался Рамси, подавив обречённый вздох. - Через пять минут чтоб явился. Ответственностью не блещешь, – отчеканил отец напоследок: он явно был не один и сдерживался в выражениях. - Так и знал, что со дня на день они до меня доберутся. – Болтон-младший скривился, нажав отбой. – Грёбаный экономанализ, вот уж дерьмо так дерьмо! В преданно моргающих глазах Вонючки читалось полнейшее согласие с хозяином. *** Наутро после обретения новой игрушки Рамси приехал в школу не в лучшем настроении. Во-первых, проспал после вчерашней беготни по лесу, да так, что разбудить его смогли только болтонские молодцы, которым надоел маявшийся без дела водитель. Во-вторых, набросал спросонья в рюкзак лишь бы каких тетрадей, а нужные забыл. А в-третьих, не успел даже заглянуть в подвал, проверить, не сдох ли этот подзаборный сопляк за ночь на дыбе. Теперь болтонский сынок, встрёпанный и мрачный, озадаченно взирал на то, что в утренней спешке принял за практикум по истории: тетрадь начальных классов в крупную клетку, на обложке – подпись «Рамси Сноу» и бурый отпечаток детских пальцев. Та самая, что была с ним в день похищения... И как она могла попасться под руку? Выпнул, что ли, случайно из бумажных завалов под кроватью? Едва ли слушая историка, критикующего чью-то таблицу, Рамси открыл тетрадь – будто окошко в своё прошлое, потрёпанное и заляпанное чужой кровью. «Собака – единственное в мире существо, которое будет любить тебя сильнее, чем себя», – две строчки круглым детским почерком с обратной стороны, под обложкой. И недорисованный дорнийский дог. «Любить сильнее, чем себя» – это же фантастика, так не бывает; мальчишка совершенно не по-детски усмехнулся над такой идиотской наивностью. Да даже просто «будет любить тебя» – уже кажется невероятным! Это что же, выходит, какие-то существа по самой природе своей способны любить кого угодно, даже болтонского ублюдка?.. Наверное, именно для того, чтобы проверить это, Рамси тащил щенков в Дредфорт – давно, лет с восьми или девяти. А отец расправлялся с каждым, которого находил, у него на глазах. Ребёнок, которому случалось хладнокровно пытать и убивать людей, едва мог сдержать слёзы, когда первому щенку – почти белоснежному лабрадору – Русе Болтон размозжил голову дверью. Когда отец отыскал и повесил на ремне следующего – мягкого, будто плюшевого, малыша ротвейлера, – Рамси только беззвучно ругался сквозь зубы. Когда тряпичной игрушкой отлетел от выстрела третий – чёрно-рыжий комок, обещавший стать овчаркой, – мальчишка и глазом не моргнул. Нет эмоций – нет кайфа для этого гада, а значит, нет смысла и стараться, но как бы не так: тот убивал щенков не ради горя нелюбимого сына. Русе делал это бесстрастно и деловито, даже не глядя на своего ублюдка. Четвёртого, пятого, шестого, седьмого. Он находил каждого рано или поздно, как бы хорошо мальчишка их ни прятал. Должно быть, не мог допустить, чтоб рядом с Рамси находилось существо, способное испытывать к нему привязанность. А теперь подсунул вот это, издевательски заявив: «Твой щенок». Вместо верного любящего зверя – прокуренное хамло с мерзким характером. Единственный «пёс», которого достоин болтонский ублюдок. Поганый Вонючка. Хорошо же… Рамси сделает из него щенка. *** Теон не знал, наступило ли утро. У него был только тусклый свет дежурных ламп, одна из которых эпилептически мигала, – и мучительная, иссушающая жажда. Она заставляла забывать обо всём, даже о желании курить: во рту словно перебушевал огромный пожар. Рана на ноге, присохшая к дыбе кровяной коркой, отзывалась во всем теле пронзительной вспышкой боли, стоило только шевельнуться, а всё остальное время болела тупо, монотонно – не привыкнуть, не успокоиться. Несколько раз мальчишка забывался чем-то вроде короткого пугливого сна, но стоило неловко дёрнуться в полудрёме, как всё начиналось заново. Растянутые мышцы сводило дубовой болью, а в глаза словно насыпали песка. После пятой или шестой попытки уснуть хотелось уже только одного – прекратить эту пытку. Расслабиться всем телом. Вдохнуть. А дышать становилось всё тяжелее, и это пугало сильнее всего – отчаяньем и неизвестностью: Теон не знал, сколько он уже здесь висит и через какое время, обессилев, сдохнет от удушья – медленно и мучительно, под тяжестью собственного тела, если этот сумасшедший выродок не вернётся раньше... Мысль о том, что тот вполне мог забыть о своей игрушке, страшно было допустить. Но она стучалась в чугунно-тяжёлую гудящую голову всё чаще – с каждым новым прерывистым вздохом. *** - Запишите, пожалуйста, определение коэффициента ликвидности, мистер Болтон. Профессор Хайден – заведующий кафедрой экономики самого престижного университета на Севере – с первых же минут занятия затеял «проверку остаточных знаний», чем вогнал своего VIP-студента в глухую тоску. Рамси с тяжёлым вздохом возвёл глаза к потолку. Что такое ликвидность, он ещё смутно помнил, но коэффициент?.. Кроме экономанализа, этот высокопоставленный зануда преподавал юному Болтону менеджмент, аудит и микроэкономику – и все эти предметы обещали превратить его очередной учебный год в проклятый ад. Рамси сосредоточенно уставился в тетрадь, изобразил работу мысли – и, дождавшись, пока профессор перестанет пялиться на него сквозь очки, шикнул: «Вонючка, коэффициент!» – кивнув в сторону учебников, валявшихся возле лежанки (когда питомцу было нечем заняться, он читал). Но книги так и не удостоились внимания; пара непринуждённых текучих движений – и живая игрушка уже у ног хозяина. Тощая фигура ссутулена, руки поджаты к груди, взгляд в никуда, забитый, пустой – и непроходимо глупый. - Это финансовый показатель, рассчитываемый на основании отчётности предприятия, милорд... – тихо забормотал Вонючка себе под нос; увесистая металлическая ручка в пальцах Рамси бодро заскрипела, бегая по бумаге, – для определения номинальной способности компании... погашать текущую задолженность за счёт... - Мистер Болтон! – от резкого окрика Вонючка подпрыгнул; у его хозяина нервы были покрепче. – Потрудитесь удалить вашего раба из помещения. Он мешает процессу обучения. «Нет, он как раз таки помогает, – сказал бы Рамси. – Лучше я вас удалю». Или ещё как-нибудь послал бы старого хрыча – если бы тот не водил давнюю дружбу с его отцом... - Пошёл вон, – неохотно приказал паренёк; за неловко ковыляющей игрушкой для пыток беззвучно закрылась дверь. – Погашать текущую задолженность за счёт... за счёт... Погашать текущую задолженность. – Рамси перечеркнул «за счёт» и обезоруживающе улыбнулся. Профессор Хайден вздохнул и покачал головой. - Мистер Болтон. – Сняв очки, преподаватель протёр их, положил рядом с собой и воззрился на ученика. – Вы ведь весьма сообразительный молодой человек, этого не скрыть. Но зачем вам экономика? Почему вы занимаетесь тем, чего не желаете знать? Тем, что вам настолько неприятно? - Так хочет отец, – Рамси пожал плечами. – Когда-нибудь я унаследую все его дела, а чтобы быть управленцем, нужно экономическое образование. - Ну а сами вы хотите хоть чего-нибудь в профессиональном плане? Если бы у вас был выбор, что изучать? - Доктором стал бы, – буркнул Рамси. Профессор молча поморщился: такая откровенная издёвка в ответ на его человеческое обращение звучала почти по-хамски. - Что ж, остаточный уровень знаний примерно понятен, перейдём к новой теме... *** Когда Рамси спустился в подвал – как был, в школьной форме, сбросив у входа рюкзак, – его «щенок» был, кажется, близок к тому, чтобы сдохнуть. Даже голову не поднял навстречу своему мучителю, так и висел, часто, с трудом дыша: привязанные руки бессильно вытянуты, рисунок на груди – месиво заскорузлой крови, которая натекла и вниз, так что пропитала штаны до середины бедра. «Заждался, Вонючка?» – с энтузиазмом возвестил Рамси о своём присутствии. Извлеченный из кармана нож-балисонг с тихим свистом крутнулся в воздухе и щёлкнул; одновременно с его лезвием в полутьме коротко высверкнула дружелюбная улыбочка. Неподвижный взгляд пленника, мутный от боли и усталости, не выразил ни облегчения, ни радости, но Рамси их и не ждал. «Ну, раз уж ты имел неосторожность выжить, давай проверим, что ты усвоил из вчерашнего! – предложил он и осведомился непринуждённо, будто у случайного попутчика в самолёте: – Как тебя зовут?» Ни звука вытолкнуть не получилось, хоть Теон и попытался: язык пересох и едва шевелился. Только сдавленное сипение – и новый тяжёлый вздох: попытка принудить вымотанные мышцы втянуть в грудь чуть больше воздуха, приподняв заодно всю распяленную на дыбе тушку. «Не слышу». Рамси отлично помнил «карту боли» – зоны, где тело лучше всего снабжено нервными окончаниями. Грудная клетка внизу и по бокам – отличное место, «красный уровень»... Он снимал полоску кожи умело и неторопливо, вдоль ребра: каждый перехват пальцами, каждое скользящее движение ножа – со всем старанием и любовью к делу. Если бы не срывающийся отчаянный вопль, которым захлёбывалась жертва, это выглядело бы не пыткой – искусством: рельефный узор, обтекающий быстрыми багряными струйками, нереально яркий на бледной коже. Увлечённая мордашка «художника» становилась всё безумнее, ноздри жадно раздувались – пока тело игрушки для пыток судорожно колотилось в хватке ремней. Надрез из-за этого делался неровным, ломаным – но ведь красота вся не в нём, а в эмоциях! В отчаянном напряжении мышц… В боли. «Твоё. Имя», – выговорил Рамси чётко и раздельно – окровавленной рукой цапнув пленника за подбородок; прозрачно-голубые глазищи свирепо округлились. В безумных от боли глазах живой игрушки плескался панический ужас; Теон вжался в дыбу всем телом. Трясущийся, растрёпанный, измазанный собственной кровью, он уже ничем не напоминал того уверенного в себе зверёныша-детдомовца, которым был меньше суток назад. Из груди вырывались короткие стоны-всхлипы, напоминающие больше скулёж, чем осознанную речь. «Вонючка», – задыхаясь, вытолкнул истерзанный ребёнок – едва шевеля крепко стиснутой челюстью. Улыбка второго ребёнка – удовлетворённая, сытая – растянула довольную мордашку; приказ – уверенный и властный – напополам с хищным урчанием: «Громче!» «Я Вонючка!..» Рамси успокоенно выдохнул пропахший кровью воздух и прижмурился, будто от приятного тепла. «Сейчас тебя снимут с дыбы, – пообещал он. – Тут в углу умывальник и всё такое; доползёшь до воды – она твоя». *** Вонючка уже почти не понимал, что с ним делают. Реальность воспринималась через одну лишь боль. Взвыл он только раз – когда повис на руках с отвязанными ногами, отчего темнота перед глазами взорвалась кровавой вспышкой. Всё остальное время только трясся – пока не уложили на пол, почти бережно, ободранным боком кверху. Теперь он мог ползти, мог найти воду и пить, пить, пить, мог... мог просто задохнуться от боли, едва шевельнув рукой. Суставы, растянутые и задубевшие в вывернутом положении, уже не слушались. Любое движение раздирало их так, что пустой желудок сводило спазмом тошноты. Вонючка ткнулся носом в камни пола – беспомощный, обездвиженный болью. По изрезанному телу прошла волна дрожи, ещё одна – и, прикрыв глаза, он едва слышно задушенно всхлипнул. Он был растоптан. Теона больше не осталось. У него не было сил и жизни даже на страх – когда перед лицом вдруг оказались блестящие чёрные стилы на шипованных подошвах. *** Рамси стоял над жалким полуголым телом жертвы. Наблюдал неподвижно, с нечитаемым выражением лица. Вонючка слабо корчился у его ног, конвульсивно вздрагивая – убогое едва живое существо, окровавленное и одуревшее от боли в вывихнутых плечах. А ещё Вонючка плакал. Тихо, жалобно и совершенно беспомощно. Рамси впитывал это зрелище, едва дыша. Замерев. Он присел перед пленником с тихим скрипом ботинок – медленно, не отрывая завороженного взгляда. И, протянув руку, задумчиво коснулся мокрой переносицы. Вонючка зажмурился – покорно и униженно, не имея сил ни отдёрнуться, ни прекратить этот позор. Готовый к чему угодно – а скорей всего к тому, что сумасшедший ублюдок голыми руками выдавит ему глаза. Скорченное на полу тело обречённо застыло, только слёзы сильнее потекли из-под ощетиненных мокрых ресниц – их уже нельзя было остановить... Вбирая воздух всё глубже и чаще, Рамси погладил отчаянно зажмуренные глаза живой игрушки – осторожно, изучающе. Тщательно вытер подушечками пальцев прозрачную влагу – зачарованный, с чуть приоткрывшимися губами. В этом жесте не было жалости или заботы – только чистое, незамутнённое наслаждение. Рамси склонился ещё ниже – будто его физически притягивала чужая боль и страх, которые он жадно вдыхал вместе с запахом крови. Пальцы его на секунду распрямились, пропустив короткую дрожь. «Очень хорошо», – прошептал он поощрительно, пробуя на вкус каждое слово. Улыбаясь почти нежно.