Симфония боли

Дорогой галстук-бабочка сжимал горло, будто удавка. Рамси потянулся было, чтобы немного ослабить узел, но остановился на полпути. Не важно. Что бы он ни сделал, петлю на шее уже не убрать. В зеркале был кто-то совсем чужой, прилизанный, слишком правильный, напоминавший до тошноты идеального Робба Старка; только неловко топтавшийся позади Вонючка служил живым напоминанием, что этот лощёный мажор в отражении – всё ещё Рамси Болтон. Игрушка для пыток жалобно уставилась на хозяина, когда тот обернулся. Коротко обстриженный, в официальном костюме, без ошейника и перчаток – Вонючка выглядел ещё более жалко и нелепо, чем обычно. Дух противоречия поднялся отчаянно-злой волной – и Рамси, порывисто выдвинув верхний ящик комода, достал оттуда старый потрёпанный ошейник; одним движением сдёрнул с Вонючки «бабочку», приделал её на крепление для поводка и застегнул задубевшие от времени кожаные ремешки на тощей шее. - Вот так-то лучше. *** Именно в этом ошейнике четыре года назад Рамси впервые вывел Вонючку на улицу. Ковыляющий по мощёной дорожке питомец дышал осторожно, будто недоверчиво пробуя воздух на вкус; жмурился на белёсое бессолнечное небо, испуганно таращился по сторонам, зябко поджав руки. «Отстанешь хоть на шаг – прицеплю поводок», – предупредил Рамси, дёрнув за металлические кольцо под кадыком. И Вонючка не удлинял дистанцию ни на дюйм – по крайней мере, до того дня, когда хозяин решил прокатиться по лесу на квадроцикле. Запаса сил хватило метров на двести бега – потом Вонючка запутался в ослабевших ногах и рухнул на колени. Согнувшись пополам, задыхаясь – он поднял на подошедшего мучителя насмерть перепуганный умоляющий взгляд. «Решил закончить пробежку здесь?» – поинтересовался Рамси невинно. Вонючка испуганно дёрнулся назад от его голоса, но тут же, замерев, покорно склонил голову. Тощие плечи, бока – всё тело ходило ходуном в отчаянных попытках отдышаться. «Поводок, мой лорд?» – вытолкнул питомец загнанно, приподняв подбородок – с виноватым видом открывая беззащитное горло. Рамси досадливо мотнул головой: волочить за квадроциклом тушку на удавке не хотелось. А вот поиграть на свежем воздухе с собакой – вполне! Он поднял с земли обломок ветки, ободрал и, размахнувшись, забросил далеко вперёд: «Вонючка, взять!» Всё ещё тяжело дышащий, с палкой в зубах – вернувшись, питомец сверкал глазами благодарно, почти восторженно. Рамси поощрительно потрепал влажные от пота волосы: его пёс научился главному – видеть и ценить милосердие хозяина. Теперь Вонючка каждый день участвовал в прогулках: бегал за квадроциклом, за велосипедом, за лошадью. Когда совсем выбивался из сил, Рамси останавливался и любовался тем, как он, пошатываясь, с хрипом хватает воздух ртом. Ну а чтобы привести замыленное жалкое существо в более приятный вид – можно было забросить палку в реку и приказать принести: заодно и искупается. Однажды Рамси заставил живую игрушку плавать целый час – пока не надоело возиться со смартфоном. Только тогда, вспомнив, позвал его на берег – Вонючка вылез весь мокрый, дрожащий, перепуганный и несчастный: он так и не нашёл палку. Впрочем, Рамси её на самом деле и не бросал, только притворился – о чём простодушно сообщил питомцу, доверительно огладив сверху вниз по груди и впалому животу. Вонючка только растерянно моргнул и, тихонько выдохнув, неловко качнулся вперёд. Контраст холода от мокрой майки и жара от облепленного ей тела был занимателен на ощупь; то, как оно дрогнуло под ладонью, – ещё занимательней, даже волнующе отчего-то, даже приятно. Как и взгляд живой игрушки – выжидающий, преданный и такой беззащитный, без тени обиды или осуждения… Но забывать где-то это беспомощное существо, предоставлять его самому себе – почему-то больше не хотелось. *** Русе Болтон появился, как всегда, бесшумно. Застыл на пороге, цепко оглядывая сына с ног до головы. - Более-менее прилично, – заключил он наконец – почти одобрительно. – По крайней мере, не думаю, что ты можешь лучше. Рамси предпочёл промолчать, и отец, обведя равнодушным взглядом комнату, задержался на Вонючке. - Кстати, – начал он тем самым небрежным тоном, который всегда предвещал неприятности для собеседника – зачастую последние в жизни, – я думаю, это, – короткий кивок в сторону раба, – больше не понадобится после сегодняшнего мероприятия. Ты ведь, в конце концов, будешь считаться взрослым, и в реальную жизнь детские игрушки тащить незачем. Рамси не шелохнулся, усилием воли удержав дыхание ровным, а руки опущенными: ведь это только кажется, что чёртова удавка затянулась до хруста, а кровь разом отлила от щёк. Впрочем, отец больше не обращал на ублюдка внимания. - Встретимся внизу. Будь добр, не задерживайся. И глядя в безукоризненно прямую спину лорда Болтона, Рамси вдруг подумал, что девица Хорнвуд, возможно, была не так уж неправа... *** У них было очередное свидание, «чтобы получше узнать друг друга» (онлайн ведь это сделать никак, обязательно нужно отнимать чужое время), и Донелла приехала в Дредфорт. Рамси фальшиво скалился в вежливой улыбке, водил несносную девицу по поместью и пропускал всю её болтовню мимо ушей. По крайней мере, пока речь не зашла о родителях. Донелла была единственной, любимой и балованой дочерью. Она с таким восторгом рассказывала о своей семье и бескорыстной родительской любви, что Рамси кривился от раздражения, будто от зубной боли (к счастью, это можно было списать на холодный осенний ветер, бьющий в лицо): «Мой папа целует меня каждое утро в глазки и спрашивает, как спала; я его солнышко и светлый лучик. А недавно он купил мне браслет с двенадцатью шармами, хотя я только упомянула о таком однажды… Но цена ведь не важна, родительское внимание – вот что главное сокровище!» Рамси закатил глаза, едва упрятав гримасу отвращения: «Родительское внимание? Зачем оно вообще нужно? – Поймав озадаченный взгляд девушки, он пояснил: – Это ведь совсем другого склада люди, их лучше держать подальше от своих дел, так всем спокойнее. Для меня, например, лишнее внимание отца – это прежде всего риск оказаться на улице. Без денег, без имени, без ничего. Так что лучше бы он вообще не вспоминал обо мне». «Но как же так, почему?..» – изумилась Донелла. «Контроль. Бумаги об усыновлении – очень удобный поводок. Чуть что не по нему – и я знаю, чем это грозит». Юная леди Хорнвуд замолчала на несколько минут, видимо, переваривая информацию, которая совсем не вписывалась в её пряничный мирок. «Если тебя… действительно так беспокоит непрочность твоего положения… – застенчиво, невинным тоном проговорила наконец Донелла, ковыряя носком туфельки камни мощёной дорожки, – тебе ведь уже есть восемнадцать, правда? – Её собеседник непонимающе нахмурился. – Значит, ты можешь вступить в право наследования. Так почему бы тебе, м-м-м… не стать единственным Болтоном?» Рамси переменился в лице – мгновенно, будто другой человек стал; отшатнулся, неловко качнувшись. Остекленело расширенные глаза (нижнее веко справа мелко дрожит), смертельная бледность, стиснутые в нитку губы – больше всего это было похоже на боль. И на ужас. «Я никогда не подниму руку на своего отца, – вытолкнул он сдавленно, лихорадочно-торопливо. – И не собираюсь говорить об этом больше!» «Прости! Прости, я не подумав сказала! – воскликнула Донелла испуганно: голос Рамси звучал жутко, будто ему наступили на горло. – Я… просто пошутила, ты что!..» Девушка потянулась взять его за руку, коснулась пальцев – Рамси, глухо рыкнув, отдёрнул ладонь. Он держал кисти перед собой – перекорёженные судорогой, крупно трясущиеся, с растопыренными пальцами, – оберегая от прикосновений, будто они были перепачканы или изранены. «Что с тобой?» – Донелла не на шутку встревожилась. «Башка… Такое бывает… иногда», – Рамси зажмурился, чуть отвернувшись; переносицу разломили две глубокие продольные складки, нос наморщился, как у скалящегося пса, закушенная губа побелела. «Я могу чем-то помочь?..» – продолжала беспокоиться девушка. «Больше не говорить. Об этом», – предложил Рамси, повернувшись обратно, – уже почти в обычном своём тоне, непринуждённо-жутковатом, с улыбочкой. Только глаза были расширены загнанно, да подрагивали руки. *** …Подрагивали, стиснув зажатого в угол Вонючку за худые пиджачные плечи. Деля ломающую пальцы судорогу между ними двоими. Глаза живой игрушки были крепко зажмурены, губа закушена острыми зубами: похоже, Рамси сделал питомцу слишком больно за те секунды (минуты?), когда сознание затопила безотчётная сумасшедшая паника. Рванув душивший галстук, Болтон-младший сделал шаг назад. - Он убивал… каждого моего щенка, – хрипло выдавил, сглотнув горький комок тошноты, от которой раскалывалась голова. – Но пса, которого я сам вырастил, чёрта с два кто тронет. Игрушка для пыток смиренно склонилась, не поднимая взгляд. *** Едва только начав вытаскивать Вонючку «в свет», пятнадцатилетний Рамси посчитал забавным пугать им людей: ведь это была его собака, единственный в мире болтонский пёс, а такой зверь не имел права быть абсолютно безобидным. Хоть и декоративный по сути своей, он должен был эффектно выщеривать зубы и рычать на тех, кого укажет хозяин; пару раз тот даже заставлял напасть и укусить – разумеется, только на слабых и безоружных: рисковать сохранностью живой игрушки Рамси не собирался. Как и позволять кому-нибудь её коснуться или разговорить: смотреть на чудо в ошейнике разрешалось «только глазками». Горький опыт отдельных неудачников плюс слухи – и от Вонючки вскоре начали шарахаться не хуже, чем от его хозяина. Но только не приезжие… Отвлёкшись однажды в городе на пару минут, Рамси обнаружил питомца в обществе каких-то оборванцев в нездешней одежде. Неспособный общаться с посторонними, Вонючка жалобно таращился то на перепуганного мужика, то на согнутую пополам женщину и указывал тощей четырёхпалой лапкой вверх по улице. «Это ещё как понимать?» – с силой сжав его костлявое плечо, выговорил Рамси – очень чётко и раздельно, каменея лицом. «Дорогу в б-больницу… спрашивали, мой лорд…» – пролепетал Вонючка едва слышно, сдавленно – и хозяин, отвесив затрещину, пинком направил его в сторону машины под озадаченными взглядами чужаков. Эти идиоты явно не подозревали, насколько им повезло быть такими грязными: Рамси Болтон побрезговал натравить на них своего пса. По дороге домой он осведомился, стоила ли эта глупость последствий. Каких – недвусмысленно намекал вдавившийся питомцу под ключицу нож, острие которого впивалось в тело с каждым толчком на неровном шоссе. Болезненно жмурясь, Вонючка даже не пытался оправдаться, только скулил едва слышно – и Рамси начал объяснять ему, как воспитанный пёс должен вести себя с посторонними, подкрепляя слова аккуратными движениями ножа. Когда они подъехали к Дредфорту, игрушка для пыток была уже просто воющим от боли окровавленным комком, который Рамси за ошейник выволок из машины, вздёрнул на ноги и потащил к себе в комнату. «Ты даже на секунду не должен принадлежать кому-то другому, – пояснил он, закрывая дверь. – Меня это… не радует. А болью я люблю делиться, ты помнишь». С этими словами Рамси зажал питомца в угол – и тот бессвязно умолял о прощении. «Никто… никогда-никогда, ни за что… только вы, мой лорд…» Вонючкин взгляд был взглядом жертвы – жалобным, молящим, полным боли… обожающим. «Не слышу», – пропел Рамси с обычной своей пугающей беззаботностью, сквозь которую вместе с хрипотцой прорывалась увлечённость – ещё более жуткая. Рывок за ошейник – и он оказался вплотную, так что осторожное дыхание живой игрушки слышалось у самого уха. «Вонючка… принадлежит только вам, мой лорд…» – на выдохе прошептал раб. Это невесомое прикосновение – тёплым влажным воздухом – почти заставило вздрогнуть от озноба, поднявшего дыбом волоски на руках; захотелось то ли вжать голову в плечи, поёжившись, то ли сгрести Вонючку за затылок и притянуть ещё ближе. Уткнуть себе в шею, чтоб перепуганно сопел, и шевелил губами беспомощно, и… И заводясь от жалобного скулежа, Рамси силой притянул к себе побледневшую Вонючкину физиономию. «Хороший пёс», – объявил жадно, голодно – уставившись в затуманенные растерянные глаза игрушки для пыток. Хорошего пса можно поцеловать в морду – возле носа, над верхней губой, где шкура нежная, бархатная. Делают это, правда, только детишки да сентиментальные девушки – но Рамси плевал на предубеждения: он держал за ошейник свою собаку, свою собственность и был волен делать что пожелает, никого не стесняясь. «Хороший пёс», – и губы вжались во всё ещё по-детски мягкую кожу пониже носа, ощущая под ней твёрдый выступ клыка. Вонючка, захлебнувшись вдохом, всхлипнул так отчаянно, как никогда не стонал от боли. И выщупывать губами бархатную податливость его кожи хотелось снова и снова: это было просто жизненно необходимо – приникать вот так, широко и влажно, горячо сопя и вжимая в угол Вонючкино тело – тощее, горячее, упоительно покорное… Несмело жмущееся к хозяину с прерывистыми стонущими вдохами. И, ощутив, как робкая лапка стиснула складки футболки, – Рамси сдавленно выдохнул и следующим прикосновением губ зацепил чуть приотрытый рот игрушки для пыток. Это было совершенно не гадко, не отталкивающе, как можно бы было ожидать; шёлковая нежная кожа, а сами губы такие упруго-мягкие, хоть и разбивал их столько раз то кулак, то угол мебели, – совсем не противно, но отчего-то так странно, что они оба так и замерли, не дыша. Да, собака может заскулить – но не так упоённо, не так умоляюще! И губами так не шевельнёт навстречу – робко, бережно. И от прикосновений к собаке не может так перехватывать дыхание и так… вштыривать. Рамси порывисто отстранил живую игрушку, перепачкав руку в крови. Криво усмехнулся одной половинкой рта. «Кого полезешь следующего облагодетельствовать – тому заставлю глотку перегрызть, – сообщил он поучающе, почти невозмутимо. – Понял, Вонючка?» «Да-а, мой лорд», – отозвался питомец хрипло, сползши по стенке на пару дюймов: подогнулись коленки. И прозвучало это так, что удовольствием прошибло вдоль позвоночника, будто током – точь-в-точь как несколько секунд назад.