Симфония боли

- Вонючка! Тяжело усевшись на ступеньки, глубоко вдохнув – пытаясь справиться с раздирающей яростью, – Рамси хрипло потребовал у темноты свою игрушку. И темнота, шевельнувшись, отделила от себя сутулый силуэт: - Я здесь, мой лорд. Ну конечно же, Вонючка не дежурил под дверью – просто, должно быть, как раз в этот момент проходил мимо. Протянутая к нему ладонь – «иди сюда», обе – «буду тиснуть», сжать-разжать пальцы – «буду мучить». Сейчас же Рамси только успел приподнять руку, как в её досягаемости уже был ошейник. Притянув вплотную, нагнув (Вонючка будто бы легче пёрышка и совсем без костей, настолько чутко подчиняется каждому движению), Рамси ожесточённо, с чувством куснул его: сбоку шеи, сразу под металлической пряжкой. Боль – это просто застрявший в горле вдох, всего на секунду, а потом – дрожащее блаженное «Ур-р-р…» Пряный запах кожаного ошейника и солнечный, тёплый, пьянящий – самой кожи; Рамси упоённо вдохнул его – и, с нажимом проведя по горячим напряжённым жилкам губами и носом, жадно вгрызся ещё раз. В ответ – стон, соскользнувший в сдавленный выдох, и напряжённая дрожь согнутого тела; осторожно, бережно, ни на долю дюйма не сдвинув шею – Вонючка опустился на колени, чтоб хозяину было удобнее, и несмело придвинулся ближе. - Ах, какой послушный! – восхитился Рамси вполголоса. И, забираясь руками под такую непривычную на Вонючке рубашку, продолжал увлечённо обкусывать: то сильнее, то слабее, и глубоко вгрызаясь, и по самой коже… Приятно плотной, украшенной рельефом шрамов, над тугими тяжами мышц – её хотелось мять зубами бесконечно. Пробовать на вкус и снова вдыхать – уже влажный, ещё более возбуждающий запах. - Что ты чувствуешь, Вонючка? – увлечённо, хрипло; на секунду оторвавшись, Рамси огладил пальцами припухшие следы укусов и беззащитную наслаждающуюся мордашку… - Я… счастлив, милорд. …Приоткрытые губы, нос, щёки, зажмуренные глаза… Влажные следы у их уголков. Рамси за ошейник отдёрнул питомца от себя, чтобы неяркий свет упал на лицо: секундный испуг, поспешно стёртое горе – и сияющие обожанием глаза, тут же блаженно прикрывшиеся от поглаживания пальцем по шее. - Ты никогда не должен лгать мне, Вонючка. Вспышка панического страха во взгляде – отражение тусклых ламп подвала, окровавленного ножа, дыбы; игрушка для пыток беззащитно сжалась в цепкой хватке хозяина: - Д-да, милорд… Рамси притянул питомца почти вплотную – но так, чтобы ещё можно было видеть близко посаженными глазами хищника широко распахнутые, ужасно виноватые Вонючкины глаза. Так, чтобы осязать на губах холодком каждый его вдох и теплом – каждый выдох. - Что – ты – чувствуешь? Беспомощный взгляд метнулся вниз, в сторону и обратно – и Вонючка выдохнул почти неслышно, обречённо: - Её… запах… - Сотри, – коротко, беззаботно, без нужды в показной власти – таким тоном дарят долгожданную свободу. Вонючка гортанно мурлыкнул – и кончиком языка робко, благоговейно прикоснулся к губам хозяина. Рамси глубоко вдохнул, прижмурясь, – будто разряды тока вниз по позвоночнику, а от внезапного пронзительного кайфа свело даже ладони – и, дождавшись ещё одного несмелого касания, ответил. Это было бархатно, влажно, так нежно на ощупь, – и совсем без вкуса, только чистое тёплое удовольствие. Вонючка глухо застонал хозяину в губы – и тот, загоревшись, азартно рыкнув, стиснул его ошейник. Потянул кверху, не отрываясь, – жадно пробуя на вкус каждое ласкающее движение чужого языка, – встав и пошатнувшись на ступеньках, прижал Вонючку к перилам. Жилистое худое тело – горячее, податливое и до невозможности желанное, возбуждённое до предела… Рамси поймал губами ещё один упоённый стон – и, оторвав от ошейника давно мешавшуюся бабочку, потащил живую игрушку вверх по лестнице. *** Спальня для гостей – на третьем этаже; взбежать по ступенькам и до двери по коридору – дело пяти секунд. Захлопнув (или нет?) замок, толкнуть питомца на кровать и вжать – ещё три секунды. Оказавшись вплотную, глухо взвыв, Вонючка выгибается навстречу; под лихорадочно шарящими ладонями – рывки вдохов, сладкая дрожь, горячая кожа в перекрестьях шрамов. Губы хватают воздух у самых губ, то и дело касаясь, – Вонючка стонет, дёргано подаваясь ко вжавшемуся между бёдер бедру: откровенно, жадно, чувствуя, конечно же, как сильно хочет этого хозяин. Рамси рывками вбивает живую игрушку в кровать, вжимается в послушное тело, созданное с одной только целью: для его удовольствия. И это удовольствие сводит сейчас с ума: да, да, быстрее, ближе!.. Сейчас не до слов, не до игр в смущение, не до пыток неспешностью. Растерзав мешавшую ткань, Рамси подаётся назад – и в ответ на сдавленный скулёж, в котором слышится неподдельное страдание, заменяет тепло своего тела бесстыдно-властной хваткой. Второй рукой мнёт горло над ошейником, вибрирующее от хриплых стонов, – навалившись, притёршись так, что каждое подёргивание Вонючкиного тела отдаётся вспышкой кайфа. Движения – именно те, чтоб свести с ума, чтоб жертва беспомощно билась, не находя себе места; жадно лаская – мучая, – Рамси вцепляется зубами в шею, острые ключицы, посеченную шрамами грудь… Кричи! Стоны удовольствия на грани боли – жалобные, глубокие – срываются то и дело в отчаянный вой; добывать их – слишком увлекательно, слишком пронзающе-сладко, чтоб это тянулось долго. Вонючкины глазищи – потемневшие, лихорадочно горящие кайфом – широко раскрываются под требовательным взглядом: Рамси любит, когда в самом конце питомец на него смотрит. Рука замирает, короткий приказ сквозь зубы – хриплый, восторженный – и живая игрушка, содрогнувшись, выгибается дугой с низким упоённым вскриком. Да-а!.. Жадно впитывая взглядом экстаз жертвы, а прижавшимися к телу ладонями – крупную дрожь, Рамси жмурится с почти таким же кайфом, как тот, от которого блаженно стонет живая игрушка. Он идеально приспособлен жрать Вонючкины эмоции – всякие: боль, ужас, обожание, удовольствие… И вот так, как сейчас, – слаще всего, едва ли не слаще собственной разрядки, которой только и не хватает до абсолютного счастья. Чуя всем телом нетерпеливую жажду хозяина, Вонючка не может лежать долго: не отдышавшись толком, всё ещё дрожащий, вскидывается на нетвёрдых руках. Переворачивается неловко, едва не завалившись набок, таращится туманно и бестолково – и со слабым, молящим гортанным воркованием подбирается ближе. Всё ещё ошалевший от наслаждения, но отчаянно желающий служить, прикоснуться, сделать приятно. Трогательный до невозможности… Вот та-ак, да, умница, красавец… Игрушка для пыток упоённо урчит под ерошащей затылок ладонью, обжигает дыханием ключицы. Путается неловкими пальцами в пуговицах – Рамси мнёт ему загривок, прикрыв глаза. И в первый раз – благоговейно, нежно – Вонючка проводит языком по разгорячённой коже. *** - Рамси, ты здесь?.. Я хотела изви… Открыв полностью дверь, Донелла так и застыла на месте; ладошки метнулись к округлившемуся рту, выронив найденную на лестнице Вонючкину бабочку. Рамси в первую секунду тоже замер – даже в глазах мелькнуло что-то вроде испуга, – но тут же заухмылялся так хитро и пошло, будто застукали не его, а он сам кого-то. - Что здесь происходит? – вытолкнула леди Болтон потрясённо, с едва скрытым отвращением; в принципе, ни состояние одежды обоих, ни поза не оставляли простора для сомнений. – Рамси… Ты что… п-по мальчикам?! Он весело хохотнул, чуть отстранив живую игрушку; искусанный, в растерзанной рубашке и приспущенных брюках, Вонючка так и замер мордашкой возле живота хозяина, только девять пальцев напряжённо стиснули покрывало. - Ну, если уж обобщать, то я по говорящим собакам в человеческом облике, – объяснил Рамси, подёргав питомца за ошейник. – А мужское там тело или женское – какая разница? В собаке не комплектность дырок и отростков важна, а рабочие качества – послушание, привязанность, понятливость. – Вонючка бросил короткий несмелый взгляд снизу вверх, и Рамси непринуждённо потрепал ему уши. – Говорят, правда, что суки умнее и ласковее… Но этого я специально под себя делал, он идеальный, – гордое поглаживание подвившихся от влаги русых волос – и простодушная улыбочка Донелле. - Ты любишь его? – выронила леди Болтон тихо, так и сникнув вся. - Я? Люблю?! – Рамси, казалось, ужасно удивился. – Любовь – это которая долготерпит, милосердствует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается?.. – чем дальше он цитировал, тем более издевательским становился голос – и оборвался наконец резко и бескомпромиссно: – Я моральный урод и любить не умею. Донелла скривилась – с отвращением, почти страдальчески, будто от невыносимого запаха. И тихим, бесконечно презрительным голосом произнесла: - Если бы ты любил… я бы поняла… Поняла бы, что вклинилась, а так… – она умолкла на пару секунд, отрицающе качая изящной головкой. – Ты просто бесчувственная сволочь, которая пользуется людьми, как вещами. Жалкий эгоист, который не умеет думать о других, только о своём комфорте! – дрожащий голосок окреп и зазвенел праведным возмущением. – Ты… т-трахался! Со своим вонючим прихвостнем! В нашу первую брачную ночь!.. - А-а-ах-ха-ха!.. – неуважительно перебил Рамси обвиняющую тираду: очень уж его насмешила формулировка проблемы. – Слыхал? Вонючий ты прихвостень! – Питомец удостоился ещё одной трёпки, и неверный супруг, откровенно веселясь, снова обратился к Донелле: – А вообще, если под «т-трахаться» ты имела в виду в зад, то нет, я слишком эстет для таких говняностей! А если в рот тоже считается – что ж, это ты, как видишь, предотвратила своим появлением. Так что не могла бы ты выйти или просто помолчать? А то я отвлекаюсь… Спасибо. Донелла сделала глубокий вдох, приподняв подбородок. Чуть прищурила полыхающие гневом глаза; усилие воли, с которым она проглотила оскорбление, ощущалось почти физически. И ледяным тоном леди Болтон отчеканила: - То, что ты эгоист, – ещё полбеды. Можно с этим жить, глумиться над слабыми и радоваться своим сомнительным преимуществам. Но ты ведь ещё и жалкий трус. И наверняка отлично это понимаешь. Ты вылепил себе Вонючку именно потому, что боишься сталкиваться с полноценными людьми. - Мой пёс – не твоего ума дело, – ощерившись, процедил сквозь зубы Рамси. – Этот сеанс занудства надолго?.. Вонючка, бутылку вина. - Боишься, что тебе дадут отпор, что тебя победят, – продолжала Донелла, не глядя на болтонского пса; тот, соскользнув с кровати и на ходу подтянув брюки, метнулся к мини-бару. – И правильно боишься, потому что ты неспособен вызвать привязанность ни у кого нормального. Неспособен добиться своего иначе, чем силой. Одним движением клацнувшей о стекло челюсти Вонючка выдернул пробку; снял её с клыка, ощерясь через плечо в сторону Донеллы, и с поклоном протянул хозяину открытую бутыль. - Это все твои умные мысли на сегодня? – уточнил Рамси, от души хлебнув из горлышка. – Тогда закругляйся и топай к себе. Но Донелла его уже не слушала. - …И все твои беды – именно из-за трусости, мистер Болтон-младший. Ты ненавидишь отца, но скачешь перед ним на задних лапках! …И, конечно же, она не замечала забившегося в угол раба, его полный ненависти взгляд и беззвучно шевелящиеся губы: «Никто не смеет говорить так с моим лордом, никто не смеет говорить так с моим лордом…» - Ты настолько привязан к титулу именно из-за того, что боишься. Ты уверен, что без него ты никто, и это правда, потому что ты действительно жалок. Иначе не стал бы день за днём терпеть унижения от папочки, даже пальцем не шевельнув в ответ. «Никто не смеет говорить так с моим лордом!!!» – Вонючка с едва слышным хрипом дёрнулся вперёд на полдюйма, приоткрыв рот, – всё, что позволил ему блок на самовольное насилие. - Да заткнёшься ты или нет?! – рыкнул Рамси, тяжело опёршись на прикроватный столик. – Задр-рала! Иди спать! Боги, как же хотелось подвесить её на дыбе, заткнуть пасть кляпом и оставить на пару дней… - Что, правда глаза колет? – Донелла насмешливо вздёрнула бровь. – Ты же отлично знаешь, что я права? Вот даже сейчас ты терпишь унижения и не можешь справиться со мной. Потому что папочка запретил применять силу, а без неё ты ничто. Обычный извращенец, жалкий и закомплексованный. Ты больше ни на что не способен, кроме как катать комплексы на своей подстилке! Ни – на – что не способен! …А вот следующие слова вырвались просто сами собой. Как бросок об стену кошачьего тела, как удар пластмассовым кинжалом брату в глаз… - Бл**ь… Вонючка, грызани её! Рамси пожалел об этом в ту же секунду, но поздно. Его питомец, тощий и нескладный, весом с крупную овчарку, прыгнул с места мгновенно. Взрык, пронзительный визг – Донеллу смело и швырнуло навзничь. Крик оборвался. Вонючка распрямился и выплюнул скользкий комок плоти – большой, на всю пасть. Его жалкая, вечно испуганная мордашка была залита кровью от носа до шеи. Первые пару секунд – он улыбался. *** - Ё**ный пёс, – сипнул Рамси, привстав. – Бля, бля… Леди Болтон лежала неподвижно, под развороченным до костей плечом лениво растекалась лужа крови. Слова закончились, мысли тоже. И алкогольный туман в голове куда-то делся, осталась только чёткость движений. Рамси схватил Вонючку за ошейник и потащил в ванную. Сунул головой в раковину, включив воду, лихорадочно тёр окровавленную мордашку, пока не отмыл дочиста; отбросил. На ходу обтерев руки, вернулся и, щедро зачерпнув кровь с пола, измазал себе ладони и рот. И только тогда потянулся проверить пульс – как раз в ту секунду, когда в спальню ворвался Русе Болтон. Сидя на корточках над телом жены, Рамси распрямился навстречу его потрясённому взгляду – безмятежно прижмурившись, с жутковатой скромной улыбочкой, перепачканной багряным. - Она вела себя плохо, – пояснил небрежно – и отец отшвырнул его ударом ноги: не глядя куда, с торопливой гадливостью, будто бешеного зверька с пеной у пасти. - Машину к чёрному ходу, живо! – услышал Рамси, вскинувшись, и успел заметить только, как отец подхватил Донеллу на руки. – Урод поганый, тебе конец! – рыкнул Русе в сторону сына и, толкнув ногой дверь, вышел. «С дороги, – донёсся его затихающий голос из коридора. – Ублюдковы с-собаки…» *** Рамси попытался подняться – и тяжело плюхнулся обратно, на пол. Только сейчас, кажется, хмель догнал его и накрыл вялостью и отупением: в голове шумело, а в мыслях было попросту пусто. В комнату, торопливо стукнув в дверь, сунулся ужасно виноватый Крушка (ещё кто-то из Второго Отряда маячил за его спиной), забормотал оправдания: пытались, мол, отвлечь охрану, чтоб не донесли о криках лорду, не вышло, а атака на них расценилась бы как бунт… Рамси отмахнулся: плевать уже, пошли вон – и дверь бесшумно закрылась. Б**дские боги… Так тупо, так невероятно тупо!.. Чего он добивался, что хотел увидеть? Как Донелла с визгом убегает от рычащего Вонючки, который пугнёт её до дверей и вернётся? Если бы только он был не так пьян… Тогда бы точно помнил в тот момент: Вонючка всегда выполняет приказ. Любой ценой. Рамси не глядя протянул руку и, почувствовав пальцами мелко дрожащий ошейник, сгрёб живую игрушку в охапку. Крепко, даже ногами сжал. Уткнулся носом в горячий, с пульсирующей жилкой висок, пачкая мягкие Вонючкины волосы чужой и собственной кровью. - Простите, пожалуйста, простите, милорд, простите, простите… – лепетал болтонский пёс, застыв в ужасе. - Свирепый, территорию охраняешь, – со слабой усмешкой бормотнул Рамси привычную фразу – невнятно из-за разбитых губ; крутанул Вонючке ухо, дёрнул за ошейник и снова стиснул. – Я тебя не отдам. *** Рамси ждал отца в своей комнате. Чёрт знает, сколько: счёт времени потерялся, как и опьянение, как и всякое желание спать. Ждал один: он приказал Вонючке незаметно исчезнуть до утра, да так, чтоб даже хозяин не знал куда. И не зря. - Где твоя крыса? – выплюнул Русе, как только вошёл. Рамси повернулся и безразлично пожал плечами: - Кто его знает, прячется где-то… Ты его напугал шумом из-за этой дурёхи. - «Эта дурёха», – медленно и раздельно произнес Болтон-старший, приближаясь с ледяным взглядом, – очнулась по дороге в больницу и сказала, что на неё напал твой раб. Ни тени эмоций наружу, приподнять бровь и презрительно фыркнуть: - Правда?.. Влюблённая бедняжка, видимо, хочет оправдать меня, – Рамси криво усмехнулся. – А точнее, ей гордыня не позволяет признать, что я сам мог с ней так ужа-асно поступить. - Поганый ублюдок, – бесстрастное высоколобое лицо передёрнулось: чуть расширились ноздри, чуть глубже стала морщина между бровями. – Думаешь, в реальном мире за пределами твоих больных мозгов проблемы так и решаются? - В том числе, – непринуждённо признал Рамси. - И меня как главную свою проблему ты бы тоже рад был так решить? Самоуверенная сытая физиономия разом побледнела; Болтон-младший отшатнулся и замер. - Н-нет… Мелькнувший в его взгляде ужас, сдавившая голос боль – зажгли тусклые злые огоньки в глазах отца. - Думал, я бить тебя буду за твою ублюдскую выходку? Нет, безмозглое ты дерьмо, в цивилизованном мире так не поступают, – надтреснутый хладнокровный голос Русе чуть подрагивал от задавленной в глубине ярости, пока он шаг за шагом надвигался на медленно пятящегося сына. – И не думают о том, чтобы убрать своих родителей, верно? - Не-е-ет!.. – Рамси приглушенно взвыл – всё ещё сдерживаясь, всё ещё пытаясь не поднять голос. - Повтори-ка ещё раз, подумай об этом как следует. Распаляясь, со свирепо округлившимися глазами, Русе чеканил слова всё чётче, вцепившись в негодного ублюдка стылым взглядом: судорожно растопыренные пальцы коротко дёрнулись вверх, к голове; мордатую физиономию перекосило. - Я никогда не подниму на тебя руку! – прохрипел Рамси, давясь словами, будто те сами рвались наружу, раздирая ему глотку. Вместо болезненного стона между зубов вытолкнулось рычание, в вытаращенных глазах, вместо мольбы о пощаде, – ненависть. Увлечённость во взгляде старшего Болтона сменилась отвращением – и он, выдернув из кобуры пистолет, с брезгливой гримасой стукнул им сына по голове. Коротко, будто пачкаться не хотел, плашмя – не пробить череп, а всего-то отбросить к стене. - Защищайся! – приказал Русе. – Хочешь ударить в ответ?! Ударь. - Я никогда-а-а-а!.. – в сдавленном вопле – почти паника, почти отчаяние; в задушенном вдохе – хрип. – Не подниму на тебя руку!.. – Боль, боль, БОЛЬ – и Рамси, сорвавшись, вцепившись наконец себе в голову, заорал: – НИКОГДА НЕ ПОДНИМУ НА ТЕБЯ РУКУ!!! - То-то же, тварь, – со сдержанным презрительным торжеством Русе припечатал взглядом сползшего по стене ублюдка. – Не думай, что способен кого-то обмануть своим… слабоумием. Твоя пакостная крыса – уже не твоя, а стратегический резерв для компенсации. *** - Милорд, Хорнвуды выдвинули ноту протеста, – с лёгким полупоклоном сообщил ожидавший за дверью Лок. – Они в крайнем негодовании, требуют разъяснений. - Организуй переговоры на утро. – Русе закрыл за собой комнату сына и с ненавистью процедил сквозь зубы: – Чокнутый ублюдок. – И уже шагая вниз по лестнице, пробормотал задумчиво, почти с горечью – обращаясь то ли к следующему на деликатном отдалении секретарю, то ли в никуда: – Всё, что осталось после моей красавицы, моей… идеальной жертвы. Это мерзавец Рамси. – И ещё задумчивей и тише, почти неслышно: – Так похож на свою мать, что иногда его хочется мучить вечно. И так похож на меня, что от него тянет блевать.