Симфония боли

Эддард Старк не привык отвлекаться на телефонные звонки во время семейного ужина. Срочные новости ему обычно докладывали осведомители, и от их внимания редко что ускользало, но сейчас – буквально за день всё встало с ног на голову, и ожидать приходилось чего угодно, вплоть до нападения Болтонов на Винтерфелл. Потому Хранитель Севера, досадливо пожав плечами, поднял трубку – звонил Хенри Хорнвуд. - Эддард, вы видели новости? – выпалил тот после скомканных приветствий. – Я узнал обо всём буквально только что! Клянусь, я не ожидал такого исхода! - О чём вы, Хенри? Постарайтесь побыстрее, я занят. - Честное слово, я осознаю, что вчера излишне погорячился, но попытайтесь понять: с моей единственной дочуркой совершили такое, и я был сам не свой, в здравом уме я бы и пальцем не тронул Болтонов! – затараторил Хорнвуд, будто пытаясь уложить как можно больше текста в ограниченное время. – Уже ночью я одумался и понял, что вы были правы: ссора с ними совсем ни к чему; я отозвал своих людей, я был готов к переговорам и даже выплате компенсаций за ущерб… А буквально десять минут назад на меня налетели журналисты с вопросами, что я думаю о гибели Болтонов! Оказалось, они зачем-то приехали в Пайр и там перестреляли друг друга вместе с телохранителями! Я не знал об этом, я даже предположить такого не мог, но побоялся, что из-за наших вчерашних разногласий вы заподозрите… Прошу прощения, секунду, звонок на другой линии!.. - Нед?.. Глава семейства поймал встревоженный взгляд жены: отложив вилку, леди Кейтилин не отрываясь смотрела на него, как и притихшие дети; он осознал, что так и стоял всё это время, застыв с телефоном в руке. - Что-то случилось, дорогой? - Пап, что там такое?! – выпалила, подпрыгнув, Арья, и Санса торопливо шикнула на неё. Эддард не успел сформулировать ответ: Хорнвуд вернулся на линию, и его голос был ещё испуганнее, чем до этого: - К моему замку движутся болтонские войска… Несколько сотен, мне только что сообщили. Они остановились под Норсбруком и ждут приказа атаковать!.. - Этого следовало ожидать, нападая на Болтонов, – едва сдерживая гнев, прорычал Старк. - Вы Хранитель Севера! Разве вам нужна здесь война?! – Хорнвуд, казалось, слетел с тормозов: он почти кричал, срываясь на откровенно панические взвизги. – Сделайте что-нибудь! - Вам война нужна ещё меньше, – жёстко отрезал Старк. – Эти войска теперь принадлежат вашей дочери – вот и призовите их к порядку мирным путём. Если бы он только знал, к кому сейчас обратится за помощью Хорнвуд и к чему это приведёт – ни за что не бросил бы этот разговор вот так. Но Хранителю Севера было гораздо важнее другое: выяснить, насколько причастен будущий сват к гибели Болтонов. Срочно вызвонив первого помощника, он сообщил новости семье, вглядываясь в лица: обеспокоенность в проницательных глазах Кейтилин («Как это отразится на нас?»), волнение и сдержанное торжество Робба («Они получили своё!»), искренний ужас Сансы («Как же теперь Донелла?!»), настороженность Джона («Что происходит?») и разные оттенки растерянности, испуга и любопытства на лицах младших детей. Пока Эддард Старк отдавал помощнику распоряжения (организовать расследование, выяснить, есть ли выжившие, найти их быстрее, чем кто-то другой, и допросить) – Хенри Хорнвуд уже общался со своим недавним, но очень полезным знакомым, имеющим немалый опыт в силовой сфере. В отличие от официальной власти в лице Старка, тот отнёсся к проблеме с пониманием и клятвенно обещал устроить всё в лучшем виде, как только приедут его коллеги из столицы. *** Молчание в машине, мчащей по юго-западной трассе, было почти осязаемым. Казалось, даже на вкус чувствовалось – горьковато-затхлое, безысходное. - Как будто дитёнка потерял, – подал наконец голос Парус – глухо, не отрывая взгляд от окна. – Собственного. - Да сплюнь ты, – огрызнулся Волчий Хрен – образцовый любящий отец, несмотря на всю свою полигамность; но сослуживец его не слушал, продолжал сокрушённо бубнить монотонным басом: - И вроде как понятно было, что однажды доскачется, такая уж работа, а всё равно… На то ж и мы были, чтоб уберечь. А не уберегли. - Да заткнись ты нахер! – вызверился за рулём Кирус. – И так тошноты обступают. Лучше бы хорошее что вспомнил, пока ждём! - Чего ждём-то? – проморгался, потерев лицо, Кога: успел прикорнуть в углу заднего сиденья, как только отъехали от Дредфорта. - Я Любане позвонил своей, чтоб не кипешила, – мрачно, нехотя пояснил Кирус. – И чтоб узнала, куда те войска вышлифовывали, за которыми мы едем сейчас. Она ж теперь в головном штабе секретарствует, перевели из отряда, как пузель слишком большой стал… Кога, промолчав, озабоченно уткнулся в телефон, и тишина, наполненная шумом мотора, стала ещё тревожнее: за своих близких неспокойны были все. Не трогать родню погибшего врага – правило чести, но соблюдут ли его те, кто убил Болтонов? Беременная жена Кируса и её сын-подросток Штефан, уже лет десять зовущий отчима папой, так и вовсе остались в Дредфорте. - Забрать бы семьи и валить с Севера, – озвучил общую невысказанную мысль Ноздря. - Всех не заберёшь, – возразил Кога, не поднимая лицо от экрана. – Ладно жёны с детьми, а братья-сёстры с роднёй? Да ещё и старики в деревне – у меня, у Кируса, у Паруса… И Вареша не поедет: боевая, до последнего будет драться. - Вот оно всё как повернулось, а ещё три дня назад собирались свадьбу зимой гулять… – покачал головой Парус. – Куда её отряд отправили? - Пишет, что в Пайр, – Кога отвлёкся наконец от телефона. – Так и застряли там на местной базе: кто обхезался, кто беспределит, половина войск вообще к вольным наёмникам собралась, раз Болтоны того… - Крысы конченые, – процедил сквозь зубы Кирус; покосился на Волчьего Хрена, который включил было радио – встревоженная болтовня дала по ушам сквозь треск помех – и досадливым движением повернул звук до нуля: – Шеф не любил. – И добавил серьёзно, а оттого ещё более бессмысленно: – Разве что если песня заводная. - Если заводная, он и спеть мог, и сплясать! – подхватил неожиданно охотно Волчий Хрен. - Как мелкий был совсем, целыми часами песни горланил, – добавил с заднего сиденья Парус – с безнадёжно-грустной теплотой. – Не знали, куда и деться… Слово за словом, фраза за фразой – остатки Второго Отряда принялись говорить о своём подопечном. О том, кто был одновременно и начальником, и ребёнком, которого они растили: сопровождали, охраняли, развлекали и даже учили – почти десять лет. Это были как будто поминки: без спиртного и закуски, без глаз на мокром месте – только воспоминания, смешные и нелепые, тёплые на собственный взгляд и жутковатые – на чужой. От детских выходок до подростковых попоек; последние, ясное дело, – особенно увлечённо… - …Сидит он, значит, с нами, трещит, трещит, уже, может, десятый стакашек шлифанул… – глядя вперёд на дорогу, Кирус говорил громко и оживлённо – то ли храбрясь и притворяясь собой прежним, то ли и впрямь отпуская утрату. – Замолчал – и вдруг ка-ак рявкнет: «Да я е*ал!!!», Вонючке как даст пинка, а рукой – р-раз и со стола смёл всё нахрен, и запивку, и закуску! Мы молчим сидим, только оком коцаем, да запах нехороший от кого-то поплыл… А Мошня под стол полез, собирает всё с пола в ладошку и плачется жалобно: «Начальник, вы чмо!» - А в машине как неслись по кочкам и ведро ему из багажника передавали?! Оттуда ж и пошло – «Тошноты подступили, несите ведро!» Два года этим ведром изводили шефа, а он знай ржёт… - А как в рейды гоняли! Чопа р-раз в поворот – и джип на два колеса поставил, всё, думаю, кульнёмся… Парус бубнит и хезает, Круш этот верещит с хохолком своим дэбильным, а шеф до потолка подлетает и орёт, радостный: «Класс, ещё!!!» Нихрена не боялся, вот просто нихрена… - А на юг как прилетели, да по серпантину в город?! Шеф зелёный уже весь, уболтался в автобусе, в отеле регистрируемся, и ему там: «Добро пожаловать, мсье Рамзай!», а его аж перекосоё*ило, беднягу: «Я Р-рамси, и это имя, а фамилия – вот!» – и пальцем в паспорт тык, а девица ему: «Прошу прощения, мсье Больто́н!» Мы с Паруском так и полегли, шеф на судороги начал выходить, и только Вонючка с каменным рылом стоять остался – как его только не проняло?.. - А Вонючка-то… – без смеха произнёс вдруг Ноздря, – тоже ведь, небось, почил? Не пережил бы он хозяина, я думаю. Даже если взрывом и не убило сразу… Вновь повисшее молчание прервал звонок; Кирус порывисто прижал к уху трубку. Все невольно вслушались: громкий голос хохотушки Любаны можно было засечь издалека, но сейчас, видимо, ей приходилось говорить приглушенно. Лицо Кируса становилось всё мрачнее, и под конец он произнёс: - Понял. Если ещё что важное выяснится, звони, но не рискуй только. И Штефана береги, чтоб нигде не влез!.. – И через пару секунд с неожиданной теплотой добавил: – И я тебя, Пузо. – Сунув телефон в карман, Кирус сообщил настороженно притихшим бойцам: – Штаб на ушах, куча распоряжений сверху. Готовят приказы по увольнению командиров – всё высшее звено. Трое уже посмертно уволены. А войска, за которыми мы едем, оказывается, шли на Хорнвуд-холл. Они сейчас стопорнули на подступах к Норсбруку, ждут приказа атаковать. - Это Хорнвуды! – выпалил Кога. – Ну конечно, кто же ещё, из-за наследства! - Едем туда. Ждут они приказа – будет им приказ! – Кирус крепче стиснул руль. – По телефону не получится, но с глазу на глаз сумеем их взбаламутить. Размотаем этого х**лача по всему Хорнвудскому лесу ровным слоем! - Думаешь, Хорнвуд не приберёт войска к рукам, пока доедем? – скептически отозвался Парус. – Мы теперь все ему принадлежим по наследству. В самое пекло сейчас лезем! Мёртвыми себя объявив – нет чтобы отсидеться… - И отдать армию приезжему уроду, который господина Рамси порешил? – подал вдруг голос Волчий Хрен, молчавший всё это время. – Думаешь, если не светиться, то он до нас и не доберётся? Чёрта с два, и пока он в полную власть не вошёл, добраться до него первыми должны мы. *** - А здесь у нас сочетанная травма, – голос над головой был невнятный и глухой, будто сквозь сон; неподалёку что-то мерно шипело: вдох-выдох – всколыхнулись в памяти смутные образы. – По виду написали шестнадцать лет, пока идёт как Неизвестный. Поступал днём, с места бандитских разборок, там был взрыв, так что контузия тоже имеется. Пулевое головы по касательной – в мозгах вроде чисто, результат КТ ещё надо распечатать. Сквозное пулевое предплечья и открытый перелом лодыжек справа, несвежий, хирурги уже всё составили. По гемодинамике – стабильный, остаточная седация, поступал в глубоком оглушении… – непонятные слова убаюкивали, но всё нарастающая тревога не давала погрузиться обратно в сон. – Токсикология в работе. И… ты глянь только: весь в шрамах разной давности, и пальцев недобор… Что с ним делали? Вонючка приоткрыл глаза, чуть повернул голову в поисках источника звука – она отозвалась болью и тошнотой. Белый потолок. Хром и кафель, висящие вверх дном бутыли с жидкостью… Люди в однотонных костюмах. - О! Наконец. Всё в порядке, парень, ты в больнице. Скажи, как тебя зовут? Где ты живёшь? …Кровать. Нельзя быть на кровати, если хозяин не позвал! Панически всхлипнув, Вонючка неловко скатился вниз – запутавшись в простыне и проводах, грохнулся на липкий линолеум. Что-то оторвалось от руки, потекла кровь – он быстро прижал предплечье к груди: вытирать всё об себя, не пачкать пол! Глухо рыкнул на бросившихся поднимать людей, отполз, пятясь: никто не смеет касаться лордова пса без разрешения господина Рамси! С грохотом рухнул железный штатив, задетый ногой – звук отдался вспышкой боли в голове, и Вонючка, сдавленно взвыв, забился спиной в угол. К нему подступали. Что-то говорили. Его хотели схватить! Неспособный защищаться – он сжался в комок, обхватив скрещенные голени: холодно, пусто, страшно, страшно, страшно!.. Тело сковала дрожь, мысли бросились в паническую скачку: нельзя говорить с посторонними – нужно найти хозяина – сказать только необходимое! - Я Вонючка! – выдавил он хрипло себе в колени – не обращаясь ни к кому. – Из Д-дредфорта! Удивлённые, возмущённые, успокаивающие голоса – будто на чужом языке: настолько сильно грохотало в голове из-за попыток вытолкнуть ещё хоть пару слов. Спросить, где хозяин. Слова не выходили! Вонючка засипел, стиснув голову: марля бинта под ладонями – где перчатки?! Обрывки фраз – «что за разгром», «результаты КТ пришли» – едва доносились до сознания, пока он, сжавшись и трясясь, пытался осознать в пространстве своё тело. - Трещина височной кости, непроникающий дефект от пули, в мозгу чисто… На нём не было одежды. На глаза сползал бинт. Нога болела с новой силой, стянутая свежей повязкой. - …там все передние зубы – импланты. Клыки и по шесть штук между ними, я даже снимок распечатал, смотри! Точно как собачьи… И только в этот момент Вонючка понял, что он гол полностью, абсолютно. Потому что прижатыми к голове руками он мог без помех осязать свою шею. В палату уже вошли санитарки – поднимать и вязать буйного, прибирать побитые растворы, – когда затихший было парнишка вдруг вскинулся из угла: с перекошенным лицом, с круглыми, безумными от ужаса глазами. - Ошейник… Где мой ошейник?! – Тощие руки метнулись к горлу, соскользнули, пачкая ошрамованную грудь кровью; девять пальцев панически вцепились в ключицы. – Г-где… Больше не вышло ни слова: он как будто пытался что-то сказать и не мог, только хватал воздух жуткой острозубой пастью и таращился, таращился, закрыв обеими ладонями шею… - Уложите его. Осторожно, зубы! Он совсем, похоже, не с нами, может и куснуть… Вонючка не мог куснуть, даже если бы имел возможность. Он не отнимал дрожащих рук от шеи, беспомощно сжимал пальцы, будто всё ещё надеялся ощутить под ними свой ошейник. Вдруг ошибся, вдруг показалось?.. - Идём, идём-ка, милок… – Пожилой санитарке не пришлось применять силу: Вонючка послушно поднялся с пола и позволил уложить себя на кровать – застывший, безвольный, как кукла. – Вот так-то бы сразу. Давай тебя накроем… Без ошейника было холодно. Без ошейника было жутко, потерянно, пусто – ни защиты, ни принадлежности, и не согреться никак, не помогут собственные ладони: согреть и успокоить могли только руки хозяина. - Может, от наркоза так отходит… А может, от контузии? Через пару дней, если так же будет, психиатра пригласим… Голоса затихали вдали, медсестра, ворча, что-то делала с перепачканной в крови безвольной рукой, крепила обратно к груди проводки… Вонючка уставился в потолок широко распахнутыми глазами. Одним махом, рывком, перехватившим дыхание и обледенившим кожу – вдруг осозналось простое и страшное: Вонючка подвёл хозяина. Вонючка не выполнил приказ защищаться – и потому лишился ошейника. Вонючка недостоин больше быть собакой.