Симфония боли

«Перейдём к криминальной хронике. Ещё одно звено южной наркомафии удалось вывести на чистую воду усилиями столичных и северных следователей, этой ночью произведена серия арестов…» Радио бормотало в палате Робба Старка целыми днями, звук приглушали только на ночь. Не то чтобы его что-то интересовало – просто лечащий нейрохирург сказал, что стимуляция слуха должна ускорить восстановление функций мозга. Робб лежал безучастно. Его миром была VIP-палата с функциональной кроватью, светящийся над изголовьем кардиомонитор да навороченное кресло для вертикализации. Наверное, его навещала Санса с братьями, может, даже с Арьей. Конечно же, приходили родители. Говорили, Робб уже вполне мог бы ходить, говорили, повреждения головы не так уж тяжелы: перелом затылочной кости, суб… какое-то там кровоизлияние… Утешали, чтоб не падал духом? Миром Робба была безмятежность и седое зимнее небо в окне. Это лучше, чем пустота и боль вперемешку с бессильной яростью, хотя ещё две недели назад он проклял бы себя за такое малодушие. «Следствие по делу Хорнвудов тем временем зашло в тупик, – продолжало бубнить радио. – По предварительной версии, лорд Хенри Хорнвуд, повредившись рассудком, убил собственную дочь, а затем и жену в заброшенном строении в лесу, после чего совершил самоубийство; останки одной из женщин были прикованы цепями к стене. Возможно, к делу причастно подразделение южной наркомафии, пытавшееся захватить власть над фирмой «Болтон инкорпорейтед»: ведь сразу после того, как они опубликовали фотографии с места преступления, здание таинственным образом выгорело дотла. Подобный же почерк прослеживается в убийствах, совершённых четыре недели назад в лесу под Эйлом. Напомним, там был найден сгоревший автофургон без номеров, а в нём – подвешенные на цепях останки, в которых эксперты опознали лорда Элиота. Также неподалёку от места обнаружения фургона было совершено нападение на автозаправочную станцию: четверо охранников и разнорабочий найдены расстрелянными, а работница торговой точки, тридцатидевятилетняя Табита Арвест, пропала без вести. Женщина разыскивается до сих пор, её приметы: средний рост, телосложение худощавое, нос с выраженной горбинкой после перелома…» «Как у Энитт Хорнвуд», – проплыла ленивая, никчемная мысль. Аккуратный стук – дверь в палату негромко щёлкнула, пропуская посетителя. - Как самочувствие, мистер Старк? Робб вынырнул из раздумий, не поворачивая головы. Да, кроме родных к нему приходил ещё кое-кто – пробуждавший хоть какую-то остаточную волю к действию. Джори Кассель – главный секретарь отца – помогал сделать то последнее, что Робб ещё мог для своей бывшей невесты. Для своей любимой. - Как продвигается? – монотонно произнёс Старк, игнорируя дежурный вопрос. - Пока глухо… – начал было Джори; по-военному собранный и прямой, он явно испытывал неловкость в больничной палате – и Робб перебил, резко повернув голову: - Всё ещё?! Вы должны добиться выдачи тела!.. – горько скривившись, он зашипел от боли. – Донеллу нужно похоронить достойно! Джори помолчал, ожидая, не выкрикнет ли хозяйский наследник ещё чего-нибудь, и наконец осторожно сообщил: - Есть одна странная неувязка, мистер Старк. Это пока тайна следствия, так что вы понимаете, никому… Робб коротко кивнул, затаив дыхание – наблюдая снизу вверх, как отцовский секретарь подходит ближе. - Обе женщины, чьи трупы обнаружены в сгоревшей башне, одна на кровати, вторая в цепях на стене, – Джори понизил голос почти до шёпота, – были возрастом около сорока лет. В опавшей тишине тревожно запищал кардиомонитор, мигая датчиком шкалящего пульса. - Эксперты могли ошибиться?! – шёпотом выкрикнул Робб, приподнявшись; не дожидаясь ответа, машинальным жестом попытался взъерошить волосы – неловко сбил повязку на обритой голове. – То есть это значит… что Донеллы там нет? Тогда где она?.. *** В лесу было холодно – нереально, пронзительно холодно, – а больничная рубашка едва ли давала хоть каплю тепла. Заиндевевшие ветки больно стегали по щекам и цеплялись за спутанные волосы. Недавно у неё было пальто. Да, пальто, такое тёплое, вроде бы коричневое – но вернуться за ним было уже нельзя. Больше всего хотелось прислониться к какому-нибудь толстому дереву, спрятаться в его корнях от ветра, свернуться в комочек, пытаясь согреться, – и заснуть. «Ты такая упрямая, как ослица!» – хмурилась когда-то её мать, складывая руки на груди. О матери больше думать не хотелось. Но именно это ослиное упрямство заставляло передвигать ноги с непреклонностью зацикленного на цели робота. Горсть колючего снега заскрипела на зубах и обожгла горло холодом, но это была первая вода за… Она даже не помнила, сколько не пила и не ела до этого, потеряв счёт дням и часам. Первый глоток воды за какое-то очень долгое и мучительное время – после него в голове немного прояснилось, даже сил как будто прибавилось. По крайней мере, хватило на то, чтобы поднять голову и зацепиться взглядом за что-то красное – сморщенные, обледенелые гроздья рябины. Она давилась горькими ягодами, пачкаясь соком, и царапала нежные руки в попытках дотянуться до высоких веток. Потом сидела несколько минут, привалившись к тонкому стволу – чувствуя, как растекается сила и жизнь по окоченевшим конечностям. Вместе с жизнью вернулась и чувствительность – тело пробила крупная дрожь, – и эмоции, притупившиеся было до полной немоты: страх, страх, страх. Встать! Скорее. И идти дальше… Этот чёрный лес, давящее ощущение погони и ледяного ужаса, пустое небо над головой и пробирающийся к сердцу холод возвращались к ней в кошмарах с самой первой ночи в приюте. Она просыпалась с заполошно-сдавленным вскриком, оглядывалась на таких же бедолаг-бездомных на соседних койках и долго дрожала в коконе из потрёпанного одеяла, пытаясь прийти в себя. Всё хорошо. Всё хорошо. Всё гораздо лучше, чем она могла бы ожидать. По крайней мере, её дни проходили в тепле, сытости и в хоть какой-то безопасности – впервые за долгие недели. - Да благословят тебя Семеро! Она склонила голову, принимая порцию горячего супа. Чашка согревала руки – как в тот первый раз, когда на плечах ощущалась приятная тяжесть добротного одеяла, а голоса людей вокруг ещё заставляли вздрагивать. Так и хотелось просто прикрыть глаза, наслаждаться пряным запахом, щекотавшим ноздри, и покоем. Пару раз к ней, помнится, подходили мужчины – такие же неприкаянные и потерявшие всё. Очевидно, не так часто сюда забредают юные красавицы, больше годящиеся для обложки модного журнала, чем для приюта бездомных. Она усмехнулась: вряд ли хоть один фэшн-фотограф взглянул бы на неё сейчас. Она слабо помнила, как добралась тогда до заправки. Кажется, просто к вечеру услышала вдалеке шум машин и поковыляла на звук. А потом заметила свет неоновой вывески и замерла, не до конца понимая, что это значит, друзья там или враги. Вдруг там будет кто-то из тех, страшных?.. Но выбора не было. Осторожно озираясь, она пересекла трассу и весом всего тела толкнула дверь магазинчика. Несколько посетителей и продавец обернулись к ней и разом замолчали: в больничной робе, заскорузлой от крови, отощалое, со спутанной паклей вместо волос и запуганным диким взглядом – такое существо могло явиться разве что из фильма ужасов… - Помогите! – вытолкнула она из последних сил и кулем рухнула на пол. Краешком меркнущего сознания она ещё уловила, как бросились к ней люди, и отключилась. Жёсткий кашель прервал воспоминания – пришлось отставить суп, чтоб не расплескать. Глупо было надеяться, что те блуждания по лесу истощённый организм перенесёт без потерь. Вроде бы не пневмония – и то уже повезло… На заправке её обогрели, нашли какие-то тряпки вместо больничной сорочки, дали выпить горячего чая с печеньем и даже уложили спать в подсобке. Потом долго и муторно расспрашивали, кто она и откуда, и, не получив вразумительного ответа, помогли добраться до приюта бездомных в ближайшем городе. Он был сейчас переполнен. Наступала Зима, и найти тёплый уголок – означало выжить. Впрочем, ей это было только на руку: у волонтёров было слишком много работы, чтобы уделять особое внимание привезенной из леса девушке. Она получила своё спальное место и одеяло, уже начинала понемногу отъедаться, хотя отголоски звериного голода постоянно маячили где-то глубже разума, – и много думала о том, как быть дальше. - Тебе что-нибудь нужно? Волонтёр с именем Дейси на бейджике подходила каждый день уже вторую неделю, почти с самого начала: очевидно, испытывала симпатию и жалость к попавшей в беду ровеснице. Чаще всего та молча мотала головой, но не сегодня. - Скажи, – она на секунду помедлила, – ты могла бы достать мне чёрную краску для волос? - Зачем? – искренне удивилась Дейси. – У тебя же такой красивый цвет! Свой ведь, да? Я раньше никогда не видела светлые волосы и тёмные глаза – так необычно! - Мне очень нужно, – повторила она – и секунду спустя, вспомнив о приличиях, через силу улыбнулась: – Спасибо, мне приятно слышать это, но я не хочу их больше видеть. - Хорошо, – пожала плечами Дейси. – Как тебя, кстати, зовут? Ты не отвечала в прошлые разы, а в журнал заглянуть времени как-то не было… – она виновато улыбнулась. - Джейн, – маленькая запинка в голосе была почти незаметна. – Джейн Вестерлинг. *** - По радио только и трёпу, что о ваших делах, шеф! – в добродушном голосе Волчьего Хрена звучала почти отеческая гордость. Жмурясь на солнце, как сытый котяра, он подпирал плечом стену палаты; Парус и Ноздря обсели стол, оставив единственный стул Вареше, обнимавшей костыль. Гриш скромно стоял в уголке – то ли уже телохранитель, то ли ещё пациент, переведенный из захолустья в центральную клинику Севера: долечивать свою битую голову, ломаные рёбра и пневмонию. - …И до того удачно всё на Хорнвуда с южанами свалили – никто и пикнуть не успел против! - Отдел по связям с общественностью оперативно сработал, – согласился Рамси, с умиротворённой улыбкой трепля сидящего у кровати Вонючку. – Ребята хлеб свой не зря точат. Вонючка тихо курлыкнул и сжал хозяйскую ладонь между щекой и плечом, украшенным болтонской эмблемой. Гриш ловил на нём то и дело взгляды телохранителей – странные взгляды. Будто для них всё ещё было шоком видеть на ошрамованном теле раба свою униформу, но… не только. Гриш замечал что-то ещё, чего не было раньше, – что-то вроде оттенка уважения. Даже что-то вроде опаски… Гриш точно знал одно: он не хотел бы быть свидетелем того, что заставило этих матёрых бойцов сменить отношение к хозяйской игрушке. - Вот только мы всё спорим, – Волчий Хрен для уверенности оглянулся на сослуживцев, – для чего вы, шеф, продавщицу с заправки уволокли? Будь тут Кирус, Мошня, Круш, Безумный Марк – хоть кто! – после этого вопроса шуточкам бы конца и края не было. А так – просто молчали и внимательно смотрели. Вместо казармы – больничная палата, вместо восьмерых бойцов – четверо с новичком, да и то – Когу заменила его невеста. И только шеф с сидящим у ног верным псом – всё тот же Рамси Болтон, пусть и едва гнущийся из-за швов и наряженный в гипсовый сапог, – своим видом возвращал их в те времена, когда все были живы и подстёбывали друг друга не переставая. - Да про запас, – охотно отозвался Рамси. – Мало ли как со старшей Хорнвуд получилось бы? Вариант для подстраховки всегда нужен. Пулю из шеи выковырял, где подрезал, где подободрал – да и уложил где посырее, доходить до кондиции… Подгнившие они все, считай, одинаковые! Как, собственно, и усохшие, если издали показывать. Вот и пригодилась, когда я малость провтыкался с недосыпу и упустил момент… Гриш зябко поёжился. Добродушное обсуждение рабочих вопросов – в дружеском, даже скорее семейном кругу – а вот темы… - Ваш упущенный момент, шеф, проблем не наделает? – озабоченно пробубнил Парус. – Наследование двух фирм, все дела… - Ребята не зря хлебушек точат, – повторил Рамси, беззаботно прижмурясь; пальцы в растрёпанных Вонючкиных волосах медленно, медитативно шевелились. – Всё под контролем. - И Старки? - Старки слишком заняты своим сынком, которого я уделала, – хоть и похудевшая ещё сильнее за эти две недели, Вареша смотрелась бодро; не удержавшись, поделилась радостью: – Кога уже может разговаривать! Ему трубку с шеи сегодня убрали. – И, помолчав секунду, добавила: – Он очень просил вас зайти, шеф. Одного… Рамси приподнял бровь. В коротком взгляде, брошенном на Вонючку, не было сомнений насчёт того, взять ли его с собой. - Странности какие-то насчёт Коги, шеф, – прервал неловкую паузу Ноздря. – Пока везли вас в бессознанке, он непонятную хрень мне прислал – карманом напечатал, что ли: что в каком-то корпусе Вонючка кого-то убил. Мы не спрашивали его об этом, не до того: только вчера дышать сам начал… Рамси чуть нахмурился, сжав Вонючкин ошейник: эта тема нравилась ему всё меньше. - Как там в Дредфорте, без происшествий? – непринуждённо перевёл он тему. - Порядок, к Зиме готовы! – бодро отрапортовал Волчий Хрен. – Заправляет, пока вы здесь, Лок – как-то ж выжил при южанах, старый зануда, хотя казалось бы: первый секретарь прежнего лорда, первым и на расстрел! Но за ним хорошо приглядывают. Ребята из отрядов вовсю тренируются – готовятся к набору в вашу охрану, глотки готовы рвать за наши четыре вакансии! Штефан в академии помаленьку осваивается – тяжко ему без родителей, конечно… Батя его биологический так и не объявился, ну да и в пекло: настоящим отцом ему Кирус был! Снова стало тихо, едва прервалась сама собой благодушная трепотня, – будто холодок пробежался, хоть и вовсю светило в окно яркое зимнее солнце. - Кирус, верно, смерть свою чуял, – тяжело пробасил Парус. - Да, какой-то смурной ходил последние недели, не подступиться к нему было, – подхватил Ноздря. – Понятное дело, за жену беспокоился, но тут будто грызло его что, по ночам во сне орал – никогда таким его не видели! - Когда Любана перестала звонить – совсем сбесился, Коге морду разбил нисфига, а к вечеру как омертвел весь… – глухо, без привычной своей жизнерадостности продолжил Волчий Хрен. – Но только вот что странно: мы в его телефоне нашли звонок от Любаны за то время, когда она уже была мертва. Спросили Штефана – он в тот вечер не звонил. Телефон-то был при ней всё время… Рамси замер, будто от внезапной догадки, да напрягся Вонючка, слишком крепко стиснутый за ухо. - Я… зайду. Мы зайдём, – голос сбился на какую-то долю секунды. – Гриш прогуляется со мной до палаты. Всё же где-то тут валяется Старк и трётся его шушера – без охраны никак! В прозрачно-голубом прищуре сквозила самоирония: «Папочка без охраны не выпускает из замка». А ещё – что-то вроде горького неверия. Нежелания верить. *** Любовь не убить просто так, за раз. По крайней мере, любовь такого человека, как Луиза Хопер. Даже переплавившись в горечь и обиду – это чувство не уходило, кололо то и дело глупым «а вдруг?» и маленьким противным «я же лучше!» Разумеется, Луиза не искала Теона (Вонючку!) намеренно взглядом, не старалась оказаться там, где бывал его мучитель, неизменно им сопровождаемый – но, замечая их раз за разом, болезненно морщилась. Разве достоин был нелюдь вроде Болтона такого отношения? Такого восторженного взгляда, таких бережных прикосновений и неотрывного внимания – от этого холодного отстранённого существа, не выдававшего ни единой живой эмоции в ответ на все старания Луизы? Но, как бы ни был слеп и нелогичен Теон, он точно не заслуживал той смерти, от которой Луиза спасла его в день бойни на базе. Болтонский боец без имени и фамилии, значившийся во всех документах как Кога, всё ещё находился в хирургический реанимации – Луиза отслеживала его состояние через больничную сеть: осмотры специалистов, дневники наблюдения трижды в день. И, дождавшись заветного «адекватен, ориентирован, дыхание самостоятельное носовое» – она решилась прийти на разговор. *** Отделение реанимации и интенсивной терапии давило тревогой – как, наверное, любого, кто там не работает, а уж тем более интерна из психиатрии. - Здравствуйте… – Луиза замялась, оглядевшись: тесный изолятор, едва можно развернуться, но всё ж таки отдельная палата с индивидуальным постом. – Помните меня? Пациент издал свистяще-неразборчивый, но всё же осознанный звук: ещё не мог, видимо, приноровиться к незажившему отверстию в трахее. Заботливо побритый, в свои тридцать два он выглядел замученным мальчишкой с мешками под глазами – вот почему всегда ходил со щетиной… - Я Луиза Хопер, медсестра. Это я помешала вам застрелить Теона… Вонючку. И об этом как раз хочу сейчас поговорить… - Х-хтак, а кто вообще тебя сюда… – начал было Кога; непоколебимо самоуверенный тон звучал почти забавно из-за сипящего голоса – и их прервал стук открывшейся двери. Обернувшись, Луиза гневно вспыхнула: Болтон! И тут он… Да ещё и с охраной! - Не могли бы вы подождать? – сдерживая раздражение, попросила она. – Мне надо поговорить с этим пациентом. - Че-его-о?.. – удивился Болтон почти весело, будто услышал неожиданную шутку; уверенно опёршись на Теона, скакнул на одной ноге пару шагов вперёд и небрежно махнул свободной рукой: – Гриш, убери её. Испепеляющим взглядом Луиза наблюдала за приближением болтонского телохранителя, уперев кулачки в бока; Гриш двигался всё медленнее и, оказавшись на расстоянии фута, совсем стушевался. - Леди… П-прошу прощения, – краснея, выдавил он, неловко примерился и взял Луизу под локоток. – Пройдёмте, п-пожалуйста, на выход… - Убери от меня руки! Болтонский верзила, – без труда вырвавшись, она гневно сверкнула глазами и вышла из палаты с гордо поднятой головой. - Ну вот и что это было? – укорил Рамси. – Пык, мык… Теряешь хватку, боец! Эта полуторка тебя бы отмудохала, если б захотела. - Меня никто никогда верзилой не называл… – мечтательно пролепетал Гриш; уши его так и пылали. – Шеф, кто она?! - Медсестра из психушки, – бросил Рамси, не отрывая взгляд от Коги; тот смотрел на шефа с мрачной, тревожной решимостью; «Будто смертник», – мелькнула нелепая мысль. – Погуляй, боец. Меня тут вроде как на разговор единоличный звали… - И Вонючку, – решительно сипнул Кога. – Вы присядьте шеф, не стойте: в ноге правды нет… Рамси ковыльнул ближе и опёрся на прикроватную тумбочку. - Он останется. Потому что мы знаем, что ты хочешь мне рассказать. – Скептический прищур сменился потрясением, неверием – по мере того, как шеф говорил: – Ты видел, как Вонючка застрелил Кируса. Но не видел, как Кирус целился в меня? И выстрелил. Но не попал, не успел попасть. – Рамси стоял неподвижно, но Кога весь подобрался, будто перед чем-то неумолимо наползающим. – Вопрос только – кто ещё знает? - Шеф… – в запнувшемся голосе мелькнул почти страх – на какую-то долю секунды. – Шеф, я никому не говорил. Ноздре только написал, да автозамена всё всрала… Как же так, шеф, почему?! Кога скрежетнул зубами, переведя взгляд на Вонючку, бесшумно скользнувшего ближе. На Вонючку, кощунственно выряженного в их, Второго отряда, элитную униформу в комплекте с ошейником. Эта бесчестная тварь не знала ни жалости, ни совести – ничего, кроме пёсьего служения. Если бы он соврал, что сожалеет, Кога плюнул бы ему в рожу – и похрен на последствия. Но Вонючка не сказал этого. Помолчав, он произнёс: - Если бы была хоть одна возможность это не делать, я бы не сделал. - Кирус был лучшим профессионалом, – не отводя от Коги взгляд, добавил Рамси. – Возможностей – не было. И я, кажется, знаю причину. Мне сказали сегодня, на его телефон был звонок от Любаны… В то время, когда она была уже поймана и убита. Ребята так и не поняли, что это, но… похоже, шантаж. Моя жизнь взамен на её. Вжавшись в противопролежневый матрас, Кога медленно отрицающе мотал головой. С болью, с горькой болью от того, как что-то рвалось, рушилось – и едва ли причиной была сползшая повязка на месте трахеостомы, из-под которой ленивой струйкой поползла между ключицами кровь. - Я хочу, чтоб это было тайной, – сказал наконец Рамси, будто вынося вердикт. – Всё это. Имя Кируса останется чистым, несмотря на то, что он выбрал. А Вонючка останется чист перед отрядом. Думаю, это честный обмен. *** - Да пусть они оба катятся в седьмое пекло! В двадцатое пекло! Или ещё подальше! – вряд ли сейчас кто-то назвал бы Луизу Хопер милой и безобидной, когда она, злобно пыхтя и ругаясь под нос, промчалась к выходу, распугивая коллег и пациентов одним только взбешённым взглядом. – Заколебали! Грёбаный ублюдок и Теон, скачущий перед ним, как ш-шавка! Да чтоб я ещё раз! - Леди, послушайте, леди! Рывок за плечо остановил её уже за дверью холла – краем глаза Луиза заметила мужскую пятерню в чёрной кожаной перчатке. И, медленно повернувшись, смерила смельчака убийственным взглядом. - О-о-о-о, семеро утонувших боженек, кто бы это мог быть? – ядовито пропела она. – Ещё одна шавка Болтона? И что же господин лорд хочет от меня? Заткнуть мне рот? Убить? – Она широко раскинула руки, вырываясь из захвата болтонского молодца: – Вперёд! Парнишка – едва ли старше двадцати – нервно повёл плечами под взглядом Луизы и отступил на шаг. - Ну, что вы, леди, зачем вы так? – понурившись, произнёс он. – Я сам за вами пошёл, и я не шавка. Луиза шумно выдохнула через нос в тщетной попытке успокоиться и, сложив на груди руки, с вызовом приподняла бровь: - И зачем же ты пришёл? – Взгляд, скользнувший по несуразной тощей фигуре, невольно смягчился: – Как тебя зовут, не-шавка? - Гриш. Луиза приподняла бровь ещё выше, хотя только что была уверена, что уже достигла предела. - Когда я вступил во Второй отряд, мои документы были уничтожены, – пояснил парнишка. – Осталось только прозвище, как и у остальных. - Как мило, – фыркнула Луиза. – Так что же ты хотел от меня, Гриш? – она подчеркнула голосом его кличку. Развернувшись на ступеньках спиной к больнице, Луиза поёжилась под взглядом проходившей женщины в пуховике и потёрла друг о друга руки – сплошь в мурашках под тонкими рукавами халата. Не стоило всё-таки вот так без куртки выбегать на улицу… Но в тот момент она была в таком бешенстве, что всё было абсолютно по барабану. Гриш всё мялся – и, неловко переступив по заснеженному граниту шуршащими бахилами, Луиза нетерпеливо вздохнула. - Я несколько раз видел вас, – наконец признался болтонский молодец. – Там, около палаты господина Рамси и господина Вонючки. - И? – враз закипая с новой силой, процедила Луиза. Замечательно! «Господин Рамси и господин Вонючка»! Зашибись просто! Можно было бы в анекдоты записывать, не будь этот болтонец так трогательно серьёзен. Ещё и видел у палаты. Ох-ре-неть! Теперь расскажет всем своим, как дурочка-медсестра на господина Вонючку слюнки пускала? Гриш смутился ещё больше и, похоже, вообще уже жалел о начатом разговоре: - Я просто хотел сказать, что вы неправы! – решившись, выпалил он. «Несите книгу рекордов», – только и подумала Луиза, когда левая бровь помимо её воли приподнялась ещё выше. - Неправа? Я? – вкрадчиво уточнила она, потирая ладони. Гриш молча шагнул вперёд, снимая куртку, – форменный чёрный свитер сделал его ещё несуразнее и худее – и укутал Луизу; левая рука, словно невзначай, задержалась на её плече. - Вы наверняка думаете, что наш шеф – ублюдок и садист, который мучает Вонючку, – твёрдо начал он, не обратив внимание на изумлённое «спасибо». – Вы считаете, что шеф только им пользуется, что ему самому наплевать? – Гришу не нужен был кивок, чтобы продолжить: – Но вы не были с ним тогда, когда он думал, что Вонючка мёртв, что Болтон-старший убил его. А я был. Гриш осторожно развернул притихшую Луизу и повёл вниз, к улице, жмурясь от солнца и яркой белизны неубранного снега. - Он не то что сходил с ума, он просто… – болтонский молодец на несколько секунд замолк, подбирая слова, и Луиза улучила момент разглядеть его: невысокий, в общем-то, худой горбоносый парнишка казался очень серьёзным – словно ему действительно было важно объяснить. – Шеф просто… умирал в агонии. Будто, знаете, бешеная собака, насаженная на вилы. До последнего грызёт древко. Это очень страшно было, – дрогнув, признался Гриш. Луиза остановилась и взглянула на него. Карие глаза собеседника, казалось, искали в её лице признаки сочувствия, но пока это было выше её сил. - Но он ведь просто… палач, – Луиза беспомощно приоткрыла рот, пытаясь подобрать нужные слова. – Вы же видите, что он с Теоном сделал? Превратил его в безвольное животное… – она натянула рукава на ладошки и спрятала в них нос. – Почему вы… Как вы вообще терпите его? - Умеем видеть за ненавистью боль? – неуверенно предположил Гриш. - А за бешеной собакой на вилах – человека? – горько усмехнулась Луиза, качая головой. - Да! – неожиданно твёрдо и радостно отозвался Гриш, будто услышав именно то, что пытался сказать; Луиза едва ли заметила сжавшиеся на своём плече пальцы, завороженная этой непоколебимой, отчего-то даже трогательной убеждённостью. – Никто не может исправить прошлого, маленькая леди. Поэтому мы живём настоящим, а в настоящем эти двое любят друг друга больше жизни, и зависят от друга, будто в симбиозе, и… просто умрут, если их разлучить. А перед этим сожгут к хренам весь Север, – Гриш неумело пошутил, улыбнувшись напоследок совсем беспомощно. Луиза только и смогла, что дёрнуть уголком губ. - Я… мне сложно такое принять, – ответила она, поджав плечи. – Почему ты решил мне рассказать всё это? - Я просто видел вас там, видел, как вы переживали… – Гриш почесал в затылке, помялся, умоляюще глядя на неё, и внезапно выпалил: – А ещё вы такая красивая, когда волнуетесь или сердитесь. Нет! Не подумайте, что только тогда! Вы вообще очень красивая! – его голос затих под изумленным взглядом Луизы. – Вы знаете, меня, наверно, господин Рамси ищет. Приятно было поговорить! – Гриш попятился и рванул обратно к больнице прежде, чем Луиза успела хоть что-то сказать. - Красивая? – шокированно повторила она, глядя вслед убегающему болтонскому молодцу, – и неожиданно рассмеялась. *** Кто бы ни придумал болтонскую униформу и какие бы ни преследовал цели – она получилась тёплой и удобной. Луиза куталась в бронированную стёганую куртку, засунув озябшие ладони в карманы, и просто шла вперёд – без цели, без мыслей. Она даже почти не удивилась, опять увидев перед собой взъерошенного от беготни Гриша… - Знаете, леди, – решительно пропыхтел он, не обращая внимания на насмешливый взгляд. – Слова «собака» и «раб» ещё не значат, что к нему так и относятся! Шеф Вонючке недавно паспорт подарил и личным телохранителем назначил! - И ты вернулся это сказать, – с невольной улыбкой уточнила Луиза, – потому что я красивая? Гриш что-то невразумительно буркнул и ретировался, на этот раз окончательно. Впрочем, ему ещё куртку добывать обратно… В больницу прямо сейчас возвращаться не хотелось, и Луиза двинулась вниз по улице, не обращая внимания на взгляды редких прохожих. Нечасто увидишь на очкастой пышечке пяти футов ростом куртку болтонских головорезов поверх белого халата, ну да и не важно… Паспорт… Неделю назад она видела, как Болтон протянул Вонючке какой-то тёмный свёрток и благодушно потрепал за загривок в ответ на восторженный взгляд. А потом Вонючка появился в болтонской униформе. Тогда Луиза с отвращением подумала, что Рамси решил принарядить живую игрушку под свой извращённый вкус, а то и просто издевательски пошутить, но… Но что если это было не так? Что если это было проявлением взаимной любви? Все ещё мерзкой, больной, непонятной, но любви. На мобильный всё время кто-то трезвонил. Наверное, девочки с поста, а то и дежурный врач, если перед ним не прикрыли – она ведь не говорила, что уйдёт надолго… Но Луиза уже раздала утренние таблетки, и острое чувство долга пока не гнало её обратно. Вонючка так сиял от гордости, расправляя плечи под броневыми накладками, трогая кончиками пальцев ремешки портупеи… Под шокированными взглядами старых-новых товарищей, под их неловкие, но всё более и более громкие поздравления. И если он был счастлив, то как Луиза могла его судить? Память, будто ехидная служанка, угодливо подсовывала и другие воспоминания. И если быть совсем честной… Где-то в глубине души Луиза поняла всё уже с первых самостоятельных шагов бледно-зелёного после операции Болтона. Когда он, едва передвигая ноги, позволял Вонючке страховать себя – он любил. Потому что никому другому явно не разрешил бы этого и никого другого рядом не потерпел бы. Только Вонючка мог осторожно подставлять руки, трепетно, как подающий лапу пёс, готовясь подхватить, если хозяин оступится. С таким тревожным и счастливым взглядом, будто на божество, которое вдруг обрело хрупкий человеческий облик, но божественности не потеряло. Луиза мельком кивнула случайному знакомому и вместе с ним зашла в гипермаркет. Перекинулась парой ничего не значащих фраз и с удовольствием затерялась в стеллажах. Хотелось немного взбодриться, и десяток внезапных покупок – это именно то, что доктор прописал. Когда он возил Болтона на каталке на перевязки, это было даже забавно. И не будь Луиза так зла и зациклена на своём разбитом сердце, она бы посмеялась. Теон, нет, Вонючка катил хозяина с видом сдающего экзамен ученика автошколы, у которого на случай пробки в кармане припасена граната. «Разойдитесь, пожалуйста!» – говорил он, опасливо глядя исподлобья, но его почему-то слушались. И он ни разу не доверил это занятие кому-то другому, пока Болтон наслаждался покатушками и не стесняясь горланил на всю больницу ужасно раздражавшие Луизу благоглупости. - Спасибо, – улыбнулась она, отсчитывая монеты за капучино; избавившись от пустых сахарных пакетиков, вышла на улицу и сделала большой глоток. Приятная сладость наполнила рот, заставив прикрыть глаза от ощущения тепла и уюта. Хорошо! Воздух кристально звенел, мороз кусал уши, щёки и нос, солнце отражалось от снега и слепило глаза – и Луиза невольно улыбнулась, несмотря на запотевшие очки. Это была настоящая зима. Северная. Пару раз Луиза видела, как Вонючка поднимал уставшего Рамси на руки, и с отвращением отворачивалась. Но разве она реагировала бы так же, будь на месте Теона кто-то другой? Нет. Вонючка смотрел на Болтона с восхищением религиозного фанатика, с обожанием преданной собаки. Но хотела бы Луиза, чтобы он смотрел так на неё? Нет. Её пугала эта зависимость. Она хотела исправить его, привести к облику «нормального» человека, с которым возможны отношения, основанные на взаимном уважении и привязанности. Она хотела его изменить. Пусть прикрываясь благородными мотивами, но всё же изменить. А любимых людей не меняют. Их просто принимают. Впрочем, Вонючке, уже изменённому когда-то до неузнаваемости, всё равно было плевать на стандарты любви Нормальных Людей. Теон – Вонючка – не принадлежал Луизе, не нуждался в её спасении и исцелении, в любви – тоже. Глупо было не принимать это, понимая. Глупо было держаться за него. Глупо. Но кто не делает глупостей? Теряя с ног обрывки больничных бахил, Луиза с каждым шагом вперёд осознавала, что она больше не привязана, что она вольна жить без боли за Теона. Что она может наконец принять его выбор и отпустить без сожаления. Луиза глубоко вдохнула морозный воздух. Свобода больше не горчила в горле – только расправляла ссутуленные плечи, и перед глазами вместо чёрной безнадёги наконец разворачивался целый мир – с заснеженными деревьями и домами, стремящимися в ясное небо, со спешащими по своим делам пухло одетыми людьми, – мир, готовый впустить её и дать на выбор сотни дорог. Луиза усмехнулась, остановившись отпить кофе. Это же надо, «красивая»… …Ведь конец старого пути – это просто начало нового.