Я рядом

       У месье Лакруа в анамнезе числились мягкие каштановые волосы, без малого два метра роста, притягивающая посильнее магнита молчаливость и «Форд» конца восьмидесятых. Когда же он открывал рот, впечатление дополнялось ещё и весьма разумными лаконичными суждениями, что исходили из этого рта. Иветт считала, что Рене не портят даже арабские черты, — рассеянный взгляд зелёных глаз парня с лихвой компенсировал первое впечатление о его генетике. Несмотря на то, что Рене работал в «Жизели» меньше трёх лет, ему уже вовсю прочили карьеру шеф-повара. На самом деле, оставалось лишь ждать, когда освободится вакансия в одном из ресторанов.        Иветт вполне бы устроило место су-шефа при таком раскладе.        Дополняли образ исключительное спокойствие, приятный парфюм и отсутствие кольца на безымянном пальце. Весьма такая значительная мелочь при прочих достоинствах. В общем, колец он и вовсе не носил, и в целом предпочитал неброскую удобную одежду, однако же такого плана, что не стыдно хоть в гости, хоть в приличный ресторан.        За время работы он успел сменить свою простецкую квартирку в Антрепо на двухкомнатную недалеко от Елисейских полей; Иветт была уверена, что в итоге он рано или поздно решится и на приобретение частного дома. Ремонт со вкусом — частично выполненный им же самим, несмотря на всё растущую загруженность в преддверии карьерного скачка. Пока что же он оставался подающим надежды молодым поваром горячего цеха "Жизели", но вышеперечисленное весомо убеждало в том, что она никоим разом не ошиблась в своём выборе.        Ложкой дёгтя в этом примечательном комплекте был ребёнок.        Иветт не сказала бы, что могла иметь нечто против такого результата давних отношений Рене — она и не спрашивала вовсе, сам же парень не изъявлял активного желания поделиться связанным с тем кусочком прошлого. По годам выходило как-то глупо, но чего только в жизни не бывает. Если же допустить, что ребёнок был усыновлен — совсем уж абсурд, зачем молодому парню взваливать на себя такую ношу по собственной воле? Особенно — если учесть, как тяжело приходилось ему поначалу; она лишь только познакомилась с ним и с удивлением отмечала, как заметная доля заработка Рене уходит на детскую мишуру и услуги нянь.        Тогда мальчику было четыре года, сейчас же он успел подрасти, при этом не растеряв всю свою игрушечность: пошёл совершенно не в отца. Надо сказать, от отца там и вовсе ничего не осталось: светлая кожа в противовес теплой смуглоте Рене, более хрупкое телосложение, тёмные волосы и насыщенно-голубые глаза. Некогда Иветт имела опыт общения с одним евреем-ашкеназом, и могла бы со стопроцентной уверенностью сказать, что мать ребёнка относилась к той же общности. Что удивляло ещё сильнее — араб и еврейка? Такое вообще случается?        Кукольная внешность мальчика, однако, не явилась гарантом ангельского характера.        Разговоры на работе переросли в достаточно дружеское общение, что затем перешло весьма ожидаемую Иветт черту. Не сказать, что эти отношения можно было назвать классическими: встречи пару раз в неделю, в основном — по территориальному выбору Иветт. Когда же случалось оказаться у Рене дома, нечасто, в общем-то говоря, — она могла бы сказать, что почти физически ощущала исходящую от мальчика неприязнь.        Случалось ли забирать его из дошкольной группы, либо изредка отвозить к родителям самого Рене, — она так ни разу и не увидела их, тактично оставаясь ждать в машине, — мальчик упорно повисал на спинке водительского сиденья, изредка бросая на сидящую рядом с отцом Иветт не по-детски серьёзные взгляды. Любая попытка заговорить с ним оборачивалась жалким провалом; тот либо переключал внимание на отца, либо отвечал нехотя и абстрактно. Ощущение, что она безнадёжно уступает по очкам шестилетнему ребёнку, вызывало лишь глухое раздражение, которое Иветт никоим образом не выражала вслух.        Его можно понять, не раз убеждала она себя. Он потерял мать, вероятно — не так уж давно, чтобы не воспринимать в штыки какую-то пришлую девушку, покусившуюся на оставшееся у него самое святое. Иветт пыталась донести до мальчика, что её присутствие вовсе не означает претензий на полное внимание отца. Она забивала это чувство как можно глубже, делала вид, что её совершенно не напрягает очередное перетягивание каната в сторону ребёнка, когда вместо намеченного вечера вдвоём Рене менял планы и оставался с мальчиком дома. Не раз и не два Иветт пыталась выстроить в своём сердце некую симпатию к ребёнку, мучительно и упорно, но выходило с огромным трудом.        — Можно прогуляться по Люксембургскому саду, — предлагала она, уже понимая, что мальчик отправится с ними.        — Ну-у, — протягивал мальчик, без конкретного отрицания, но уже всем видом выражая полное неприятие этой идеи. И, когда Рене делал выбор в его пользу, она вновь внушала себе, что приоритетность ребёнка значительно важнее, что ему необходимо чувствовать себя любимым, пусть и в пику вероятным желаниям Иветт.        Она подозревала, что всё началось с первого поцелуя, возможно, огромная ошибка по отношению к тогда ещё пятилетнему Абелю — одно лишь имя аки толстенный крест на более динамичном развитии романа. У самого подъезда — девушки не должны проявлять излишней инициативы, но Иветт решилась, и решение оказалось удачным. Как раз после совместного похода в ресторан, первой "серьёзной" встречи, на её взгляд, дающей понять о недвусмысленном развитии намерений Рене. И снова же — как ответ на её ненавязчивое предложение. Подозревая, что мальчик мирно сидит себе с няней, Иветт сделала первый и самый значительный промах: всё это время Абель наблюдал за ними в окно. Ещё не зная, какими словами дополнить этот спонтанный поцелуй, она подняла глаза — и увидела маленькую фигурку в квадрате жёлтого света. Не придумав ничего лучше, Иветт помахала ему, но мальчик моментально ретировался куда-то вглубь комнаты.        Короткий миг близости не получил практически никакого продолжения — она ощутила странную неловкость от сложившихся таким образом событий и, договорившись о встрече после работы, попросила вызвать себе такси, пытаясь вести себя как можно более естественно.        — Теперь его очередь на внимание, — неловко отшутилась она, и Рене, казалось, принял эту благодушную чушь с облегчением. По дороге домой она долго ломала голову, размышляя о грядущем, чувствуя как облегчение и радость, что всё наконец-то встало на свои места, так и лёгкую неловкость из-за того, что они оказались так глупо застуканы ребёнком.        Количество случаев, когда впоследствии Рене оставался у неё на ночь, исчислялось какими-то совсем уж несерьёзными цифрами. Абель устроил бойкот деду. Абель боится грозы. Абель съел какую-то гадость, и няня названивает, что мальчик мучается с желудком. Конечно, при таком раскладе не шло и речи, чтобы съездить вдвоём на уик-энд куда-нибудь в пригород. Единственная предпринятая подобного рода попытка обернулась крахом и решительным отказом мальчика спать в выделенной ему комнате. От ужасов под кроватью и боязни темноты — до откровенного террора слезами, лишь только оказался поднят вопрос о нескольких часах в детской группе, пока сами они съездят на экскурсию — малоинтересную и утомительную для ребёнка шести лет.        Самым отвратительным казалось то, что во всём остальном мальчишка казался просто-таки даром небес. Но — персонально для отца. Он послушно жевал приготовленную ему кашу, уплетал фрукты и, страшно подумать, цветную капусту в любых вариациях блюд. Никакой разрушительной гиперактивности, криков на улице и стрижки пушистых покрывал. Иветт вновь и вновь вспоминала о его матери, очередной раз затыкала свой эгоизм подальше и предпринимала новые попытки наладить беседу.        Она могла бы понять подобную враждебность со стороны девочки, но реакции Абеля заводили её в полный тупик. Пытаясь найти причину в себе, она продолжала хранить нейтралитет, слабо понимая, чем могла не угодить мальчику до такой степени. Вполне осознанный период взросления, пора бы уже было и понять, что отец не собирается посвящать все аспекты жизни пусть даже и единственному сыну. Что-то изменится в переходном возрасте? — спрашивала себя Иветт, но приходила к выводу, что такими темпами восприятие её Абелем лишь усугубится.        Перед днём рождения мальчика Иветт обежала все книжные магазины округа, разыскивая что-то действительно особенное: ещё один пункт в пользу статуса "золотого ребёнка" — такая тяга к чтению не у каждого взрослого отыщется.        Когда мальчику была вручена книга, — в яркой подарочной упаковке, — Абель лишь вежливо, подобающе исключительно воспитанному отпрыску, поблагодарил Иветт и томительно долго ковырялся с обёрточной бумагой, вместо того, чтобы попросту разорвать её, как поступили бы обычные дети. Томик Роулинг последовал на полку, да там, судя по всему, и остался.        — Тебе не понравилась книжка? — рискнула она спросить однажды, уже понимая, что ни к чему хорошему это не приведёт.        — Я не читаю такое, — с лёгким удивлением отозвался мальчик, отрываясь от потрёпанного издания Пратчетта.        С этого момента она всё больше стала убеждаться, что паренёк вовсе не дурак приврать. В один вечер припомнив все схожие случаи, Иветт поразилась умению Абеля выкрутить подавляющее количество ситуаций в свою пользу. Страхи о монстрах в загородном отеле — и ночные бдения под одеялом с фонариком. Внезапные конфликты с дедом — против вполне себе комфортных прогулок с ним же в конный клуб, впрочем, довольно ожидаемо закончившихся после неудачного падения мальчика с лошади. Олдос Хаксли и Пратчетт — и абсолютный игнор упомянутой британской писательницы.        — Ему не рано читать такое? — невзначай поинтересовалась Иветт у Рене, подразумевая в первую очередь известную антиутопию.        — Он всё читает, — пожал плечами Рене, кажется, сам не подозревая, что только что выдал парнишку с потрохами.        И лишь теперь она в полной мере осознала залёгшую между ними преграду. Если бы ту книгу подарила не она, а Рене? Если бы идеей о Люксембургском саде поделился отец? Одно принялось наслаиваться на другое, и то, что сложилось в итоге, привело Иветт в состояние бессильной злости. Вдогонку к тому она всё чаще стала обращать внимание, что мальчик, свободно заговаривающий с продавцами в торговых центрах, не замолкающий на той стороне телефона, когда Иветт звонила Рене, улыбчивый и общительный на видео и фотографиях, в её присутствии превращался в капризного плаксу или же принимался вести себя нарочито отстранённо.        Стараясь не беспокоить своими домыслами Рене, Иветт лишь больше приглядывалась к поведению Абеля. Пропавшие сообщения на автоответчике — "я нечаянно". Внезапно вспомнившийся детский праздник — конечно же, как раз завтра, когда они собирались отправиться в кино. Чем дальше — тем больше начинало походить на откровенное издевательство, вкупе с лёгким раздражением относительно Рене, который, казалось, не замечал этих мелочей в должной мере.        — Дети капризничают, — говорил он очевидным тоном не менее ясные вещи. Конечно, его можно было понять, в том плане, что в быту или подготовке к школе паренёк демонстрировал абсолютнейшую беспроблемность. И, если бы не объявленная Абелем холодная война, — неизвестно, на что только он таковой рассчитывал, что Рене тут же разорвёт все отношения, опираясь на одну лишь детскую блажь? — Иветт была уверена, что могла бы и сама гордиться столь умным и спокойным ребёнком своего мужчины.        Случившаяся задержка ещё более выбила Иветт из колеи. Сбой таблеток или причуда организма — если поначалу они использовали презервативы, то в итоге пришли к более основательному варианту. В общем-то, таблетки в конечном счёте оказались её личным выбором. Однако, озвучив это Рене, Иветт не столкнулась ни с единым возражением. Крошечная пластиковая коробочка на дне сумочки и отношения, которые можно было при определённом взгляде назвать стабильными. После работы — на машине Рене до самого дома. Томительные занятия любовью, правда, не так часто, как могла бы стремиться она сама. И — остатки ночи в одиночестве в собственной постели, потому что у Абеля случился очередной заскок.        Изведённый десяток тестов убедил её во вполне резонных подозрениях. Минутная радость обернулась едва ли не паникой — этот вариант они не обсуждали никогда. Как и возможность переезда или, уж куда дальше, вероятное узаконивание их отношений. Не представляя, как сказать об этом Рене, Иветт замкнулась в себе, отчаянно ломая голову в течение нескольких дней. Целая куча абсурдных мыслей: оставляла ли она сумку у Рене без присмотра? Не устроил ли жестокий розыгрыш с таблетками сам Абель? Она обрывала себя, резонно полагая, что если его отвратила популярная книжка в красивом издании из её рук, то уж о ребёнке и речи идти не может. И снова одёргивала себя, напоминая, что мальчик и понятия не имеет о назначении спрятанной под косметичкой коробочки.        На той же неделе она вновь оказалась у Рене дома — теперь уже по причине его долгожданного повышения. С натяжкой это можно было бы назвать скромным семейным праздником. Абель же против обыкновения вёл себя довольно дружелюбно, посматривал на Иветт без обычной враждебности и принимал активное участие в готовке. И даже благосклонно принял из рук девушки кисточку, которой взялся увлечённо орудовать над заготовленным к запеканию рулетом из баранины.        Иветт оказалась настолько удивлена этими переменами в поведении, что даже отвлеклась от отчаянного перемешивания мыслей за последние дни. Неужели он обратил внимание на её задумчивость и апатию? Неужели стоило просто сдаться и перестать пытаться быть нарочито милой и готовой к диалогу?        Мало того, лишь только Рене обнаружил, что в холодильнике закончился бальзамический уксус, и, наскоро собравшись, удалился в ближайший молл, мальчик соизволил заговорить первым — невиданный прогресс.        — А когда вы поженитесь? — полюбопытствовал Абель, продолжая возиться со вменённым под его ответственность рулетом.        Иветт удивлённо взглянула на мальчика.        — Это очень серьёзный шаг, — осторожно ответила она, нарезая авокадо для салата.        Не став уточнять дальше, Абель лишь кивнул, и Иветт снова одёрнула себя от неподобающих ситуации мыслей, что ребёнок неким образом пытается уязвить её. В наступившем молчании они продолжали заниматься своими делами под звуки магнитолы.        — Наверное, тебе часто бывает скучно? — наконец нарушила наступившую тишину девушка, не представляя, должна ли она продолжать разговор, — в кои-то веки крошечная победа, несерьёзная, микроскопическая, но всё же дающая надежду на что-то большее.        Мальчик озадаченно взглянул на Иветт глазами ребёнка, который слабо представляет себе значение последнего произнесённого ей слова. После чего пожал плечами и покрутил головой, явно прикидывая, куда теперь девать перепачканную кисточку.        — Давай, я помою, — предложила Иветт, не особо рассчитывая на какие-то ответные действия. Однако, Абель послушно вложил предмет ей в руку, после чего забрался на стул и принялся стряхивать в салат подготовленное Иветт авокадо.        — Ну, может быть, иногда, — сообщил он после некоторой паузы, так, что девушка и не сразу догадалась, к чему относится этот запоздалый ответ.        Ощущая непривычное воодушевление поблизости этого мальчика, что устраивал ей полные арктического холода приёмы последние полгода, перемежая таковые полыхающими отторжением сценами, Иветт оставила кисточку в стойке для столовых приборов и присела напротив Абеля.        — Я тоже единственный ребёнок в семье, — попыталась она зайти издалека, помогая Абелю вытряхнуть остатки авокадо.        Он снова кивнул — казалось, что даже более чем понимающе.        — Всегда хотела сестричку, — добавила она, с улыбкой перемешивая ингредиенты. Заметив, что Абель с интересом рассматривает производимые ей действия, Иветт помедлила — и передала деревянную лопатку мальчику.        Очередная победа, подумала она с затаёнными надеждой и облегчением. Казалось, только лишь нащупать ещё одну нужную фразу, и изменится сразу всё, насколько бы ни было то поразительно.        — Ну, я думал, — абстрактно выразился мальчик, по уши увлечённый новым занятием.        — А тебе хотелось бы братика? — сделав глубокий вдох, девушка пошла ва-банк. Что, если всё дело действительно в этом? Такое простое и, вместе с этим, очевидное решение. Решение сразу двух проблем — и стоило это почти недели нервотрёпки и предположений?        Абель лишь загадочно улыбнулся салату, но не успел ответить — если, конечно, и вовсе собирался отвечать, — как раздался звук отпираемого замка. Через несколько мгновений на пороге кухни появился Рене, снимая на ходу лёгкую ветровку. Видимо, отголоски разговора заметно отразились на мимике Иветт и Абеля, и, установив на стол бутылочку с тёмным содержимым, — вдогонку к ней — упаковку каких-то сладостей, — Рене осведомился:        — Всё в порядке?        Вместо ответа Иветт украдкой взглянула на Абеля. Мальчик красноречиво покивал, и девушка вздохнула с облегчением.        Чуть позднее, пока рулет доходил до нужной кондиции в духовке, они устроились втроём в зале. Абель выбрал какой-то боевик, — Иветт не возражала даже мысленно, хотя и не особенно понимала, чем может заинтересовать шестилетнего мальчишку творение ранних семидесятых. Что-то про полицейских; девушка перестала следить за сюжетом на десятой минуте, тем более, что, судя по реакции Рене, эту ленту Абель и без того успел засмотреть до дыр. Иветт этот факт показался в некотором понимании знаковым — Абель решился включить своё любимое кино. При ней. При человеке, которого и близко не подпускал в свой маленький уютный мирок.        Опёршись на руку Рене за своей спиной, Иветт с удивлением отметила, что мальчика не раздражает и это. Он вёл себя как ни в чём не бывало, казалось, что даже слишком активно, пытаясь объяснить какие-то кусочки происходящего на экране. Не делая паузы, убегал на кухню в намерении посмотреть, как обстоят дела в духовке. Рене лишь спокойно следовал за ним, контролируя, чтобы мальчик не обжёгся в своем хозяйственном порыве. Один раз за ним отлучилась Иветт — с молчаливого одобрения Рене.        — Пап, — вдруг встрепенулся мальчик к середине фильма. Он даже щёлкнул пультом вопреки своему обыкновению.        Рене лишь заинтригованно поднял брови; Иветт вспомнила, как и каждый раз на это обращение, словно бы парня забавил сам факт употребления этого слова.        — Я чё-то думал тут про Равеля с Альберто, — туманно сообщил мальчик, забираясь к отцу на колени. Эти имена ничего не говорили Иветт, но она и без того не собиралась встревать в их беседу. Главное — не лезть лишний раз, и всё будет в порядке. Эта уверенность росла с каждой минутой, и улыбнувшийся ей мимоходом Абель словно бы подтвердил мелькнувшие предположения.        — Ага? — отозвался Рене, ероша волосы мальчика, растрепавшиеся за время готовки. Лёгкий укол ревности — Иветт подумала, что пора, по всей видимости, избавляться от этих глупостей. В один момент стали такими незначительными и враньё, и "нечаянные" подтирания сообщений, слёзы в отеле — и её собственные бессонные ночи после отъезда Рене домой.        — Я бы вот не смог так, — уверенно заявил Абель.        Иветт взглянула на Рене с непониманием, но он продолжал ожидать дальнейшего развития этого порыва откровенности.        — В смысле, как вот они живут там, — пояснил мальчик, не глядя в сторону Иветт. — Игрушки делят, ругаются. Альберто начудит — так обоим попадает. И всё в одной комнате, даже не посидеть нормально одному.        Иветт было потянулась к стакану с соком, но замерла на месте.        — Ну, тебе-то такое не грозит, — рассмеялся Рене и подтянул Абеля на руки, намереваясь, по всей видимости, двинуться на очередную проверку рулета.        — А вдруг, — с явным сомнением пробормотал Абель, уцепляясь за плечи отца. — Мало ли что бывает.        — Да безо всяких "вдруг", — Рене шагнул в кухню, и последним, что увидела в этот момент Иветт, было совершенно серьёзное лицо мальчика, что внимательно, — она могла бы поклясться, — наблюдал за её реакцией.        Подобрав под себя ноги, Иветт уставилась на экран. Затем сделала глоток сока, но даже толком не разобрала вкуса.        — Ну, это ты может так просто сейчас говоришь, — не унимался Абель за стенкой.        — Аккуратнее, — предупредил Рене, и что-то слабо звякнуло. — Я сполосну.        — Рене-е? — настойчиво продолжал Абель.        — Чего ты там себе надумал? — мягко полюбопытствовал Рене, и Иветт осознала, что он никогда не обращался к ней подобным тоном. Спокойно, задумчиво, безо всяких нарочитых сантиментов, но настолько открыто — ни разу. — Я тебе врал когда-нибудь?        Тишина.        — Ну вот, — подвёл Рене итог, очевидно, отрицательного мотания головой.        Иветт встретила их возвращение молча. Она и за миллион лет не додумалась бы, что могла бы противопоставить теперь этому немудрёному разговору. Едва умудрившись сохранить спокойное лицо, она продолжила попивать сок, испытывая панику, заметно обходящую по интенсивности ту, с которой боролась несколько дней назад.        Поддалась. Повелась на полнейший развод, — теперь-то можно было даже и на йоту не сомневаться, — шестилетнего ребёнка. Который всё это время вёл с ней свою собственную игру — невозможно, нереально? Сама же и стряхнула ему все карты, открылась, поддавшись на простейший финт, который, вероятно, Абель вынашивал не один месяц. И — произвёл точный укол в момент её слабости.        Улыбка на лице Абеля показалась ей победоносной. Он продолжал вести себя как ни в чём не бывало, энергично уплетая сделанный Иветт салат. Раньше бы и не прикоснулся, а вот же оно — торжество победителя, жест полководца, отвоевавшего свои позиции — с блеском и не собираясь устраивать последнего унижения поверженному противнику.        — Очень вкусно, — поблагодарил он по окончанию трапезы, после чего — внезапно! — удалился в собственную комнату, оставив их наедине друг с другом и титрами на потемневшем экране.        Неизвестно, что сподвигло его на такой щедрый поступок, по собственной воле, без стремления поиграть в геймбой на соседнем кресле, но Иветт собралась, сославшись на усталость после работы, неубедительно, жалко, совершенно не уверенная, что Рене воспримет это как нечто адекватное, и вызвала такси.        Рене оказался удивлён её решением ехать в одиночку — даже предложил подвезти, но в целом, кажется, так и не понял причин такой перемены настроения.        Вернувшись домой, она некоторое время прислушивалась к ощущениям в животе — конечно, ещё слишком рано для того, чтобы это хоть как-то отразилось на её самочувствии.        После чего разыскала надёжно запрятанную пачку сигарет — бросив курить год назад, как раз когда Рене мимоходом отметил свою неприязнь к табачному дыму, Иветт оставила лишь две штуки "Парламента" как символ того, что всё же переступила через привычку ради чего-то большего. Методично выкурив их одну за другой, она легла спать, но не смогла толком сомкнуть глаз до самого утра.        Уже рассвело, когда Иветт продолжала в очередной раз прокручивать в голове произошедшее накануне. Вновь захотелось курить. С лёгким сожалением она смяла пустую пачку, оставшуюся на прикроватном столике, после чего позвонила в клинику и записалась на аборт.