Качели

      В детстве большинство сказок заканчивалось свадьбой – это был счастливый конец красивой истории, и я верил в него. Однако когда я повзрослел, я понял, что настоящие трудности начинаются именно после этого «счастливого конца». Возможно только «конец» в этой фразе и имеет свой реальный смысл.       Мне всегда говорили, что брак – это постоянная работа каждого над отношениями, и когда хотя бы один перестает трудиться, он разрушается. Я думал, что это никогда нас не затронет. Мы жили так, будто следующего дня не будет, мы наслаждались каждой минутой, проведенной вместе.       А затем наши отношения стали подобно качелям: старым добрым качелям, на которых я так любил качаться в детстве. Для нас каждый взлет был мирным семейным счастьем, а падение вниз – ссорами, криками и истериками, которые становились всё чаще и чаще. Со временем ход качелей начал замедляться: моменты умиротворения становились короче, ссоры затяжней, а затем и они стали лишь привычкой, где уже не было цели задеть, обидеть, доказать – это было началом безразличия, что всегда означает неизбежный конец. А потом качели практически остановились: мы стали друг для друга лишь соседями, равнодушными людьми, которые не знают, что происходит в жизни другого. Мы лишь по инерции касаемся носочками земли то ли в желании совсем остановить их, то ли продлить этот ставший болезненным полет. Страшно. Что же мы сделали друг с другом?       Начиналось обычное, безликое равнодушное очередное утро. Я проснулся и сел в постели, опуская ноги на мягкий ковер. Мысли разбредались, тело заторможено двигалось, и я просто водил слепым взглядом по комнате, пытаясь разбудить себя. Оглянувшись назад, я наткнулся на спину Юнхо: мы теперь постоянно спали так, будто не хотим видеть друг друга даже во сне, мы стараемся не соприкасаться, словно между нами есть стена, грань, которую мы не пересекаем. Чужие друг другу.       Я смотрел на его силуэт, и внутри меня вспыхивали далекие воспоминания трепета, волнения при виде этого мужчины. Это словно едва уловимый прохладный ветерок в знойную жару, который создается, когда ты качаешься на качелях, часто отталкиваясь от земли в одном темпе с твоим партнером. Мы с Юнхо всегда жили, дышали, любили в одном ритме, поэтому наши качели взлетали высоко, заставляя каждого из нас смеяться от щекочущих ощущений в животе, ярко и счастливо улыбаться, когда наши взгляды пересекались, а его рука сжимала мою, боясь отпустить.       Теперь же, мне кажется, он не отпускает ее просто по привычке: он не боится, что я упаду или уйду, оставляя его на качелях одного – он просто привык, что в его руках покоится моя узкая ладонь. И от этого становиться еще страшнее. Наверно, наш развод необратим.       Я отвел глаза от спины Юнхо, сам себе удивляясь, что меня до сих пор это волнует, причиняет боль, хотя я убеждал себя, что мне это неважно. Возможно, я убеждал себя так, потому что посчитал, что это неважно нам. Юнхо, наверно, даже не подозревает, что я знаю о Ней. Ее зовут Ын Соль. Даже имя ее слащавое, что на языке остается сладкий вяжущий вкус. Не сказать, что я был удивлен, узнав о ней. Это было бы глупо, потому что наша интимная жизнь сошла на нет: редкие машинальные движения не в счет. По настоящему, со страстью, глубоко и громко – такого уже не было. И я понимал, что если этого нет между нами, то оно должно быть где-то еще. Но даже так, эта новость выбила меня из колеи, прошлась беспощадным огнем по крохотной надежде в далеком уголке моей души, а затем последующей ледяной водой затопила ее, заставляя судорожно ловить воздух губами, без возможности выплыть из-под этой огромной, холодной толщи воды.       Это произошло совершенно случайно. Я никогда не следил за сообщениями Юнхо, его звонками или чем-то подобным, считая, что это недостойно меня, потому что если я сомневаюсь в нём, значит, я изначально выбрал не того. А это было не так. Абсолютно не так. Я знал, я чувствовал, я любил.       Я накрывал на стол, пока Юн был в душе, и тут зазвонил телефон, который он оставил на столе. Я, бегло взглянув на имя звонившего – «Ын Соль» – ответил на звонок: вдруг, что-то срочное, ведь в последнее время у Юнхо довольно большой проект на работе, поэтому каждый звонок может стать его успехом или провалом.       Я не успел сказать и слова, как девушка проговорила:       – Я сегодня пораньше освободилась, поэтому, мы сможем увидеться, или ты сегодня останешься с Ним? Но планы на выходные же в силе? – игриво прозвучало в трубке. Ее голос эхом отзывался в моей голове вновь и вновь, а я стоял, словно парализованный, не веря в услышанное. Она даже не называла меня по имени. Неужели Юнхо тоже говорит обо мне, как о совершенно постороннем человеке? В ушах гудело, глаза заслезились, а губы приоткрылись в немом крике отчаяния. Я мелко задрожал, будто попал в снежную вьюгу, которая меня неумолимо закапывала под своими снегами, заставляя моментально леденеть. Я никогда не думал, что может быть так больно. Я никогда не думал, что Юнхо сможет это сделать. Сделать это со мной. С нами. Я отказывался верить в это, начиная отрицательно мотать головой из стороны в сторону, мои ноги вмиг ослабли и подогнулись, будто меня сразили мечом, и я упал на колени, больно ими стукаясь о пол. Из трубки еще раздавался ее взволнованный голос, который звал Юнхо, моего Юнхо, который им уже не являлся. Как долго это продолжается у них? Как долго он уже не мой?       Меня тошнило от искренне встревоженных ноток в ее голосе, начинающейся паники, но я всё равно не сделал ничего, чтобы это остановить. Я, не отрываясь, смотрел на дисплей телефона, а ее имя отпечатывалось у меня на сетчатке глаза, чтобы помнить его до самого конца. Конца наших отношений или конца моей жизни? Я не знал ответа на этот вопрос. Мне было страшно. Мне было одиноко. С того далекого момента, когда я впервые повстречал Юнхо, я ни разу не чувствовал себя одиноким, ненужным, нелюбимым. Я утопал в его нежности, заботе и любви, боясь поверить, что это правда. И вот, когда я поверил в это, когда узнал, каково это – любить и быть любимым в ответ, в мою спину вонзается нож по самую рукоятку, которым еще ковыряют эту глубокую рану, с интересом наблюдая за моими мучениями. Да, наши отношения не были идеальными и в последнее время они стали угасать, но глубоко внутри себя я верил, что мы сможем это преодолеть, что это не сломит нас. Сейчас же мне было самому смешно от своих наивных фантазий.       Очнулся я лишь тогда, когда услышал хлопок двери в ванную. По моему телу пробежала пугливая дрожь, подталкивая меня собраться, сделать вид, что ничего не произошло, скрыв свое отвратительнейшее открытие. Я быстро нажал кнопку сброса вызова, одним поспешным движением вытер рукавом глаза, торопливо вставая с пола. Я слышал приближающиеся к кухне шаги, поэтому отвернулся к плите, делая вид, что я полностью сосредоточен на готовке. Я слышал, как он вошел в комнату, остановился возле стола, на котором и лежал телефон, и я буквально чувствовал его недоуменный, растерянный взгляд, который он переводил с меня на него. Я продолжал помешивать содержимое кастрюли, словно не замечал его замешательства. Он взял телефон в руки, и я запоздало понял, что на нем остались остатки муки от блинчиков, которые я собирался пожарить, поэтому я стал судорожно придумывать оправдания.       – Мне показалось, или мне действительно кто-то звонил? – спросил Юн, хотя и видел в журнале звонков, что звонила Она. Вдоль моего позвоночника пробежал холодок от этой напускной небрежности с его стороны, этого обмана, что зашел так далеко, но я не подал виду и не обернулся.       – Да, кто-то звонил. Ын Соль вроде бы, если я не ошибаюсь, – предельно холодно ответил я, туша в себе пожар предательства и ревности.       – И что она сказала? – в его голосе сквозили нотки подозрения: он боялся, что я услышал не то, что должен был.       – Честно говоря, я не понял. Руки скользкие, я выронил телефон, как только еле-еле ответил на звонок, поэтому даже не слушал, что она сказала. Когда поднял, то там были помехи, и я отключился, посчитав, что если что-то срочное, то она перезвонит, – с ледяным спокойствием объяснял я, начиная шинковать овощи. Я сам себе удивлялся, что могу настолько глубоко в этой ситуации спрятать свою обиду и разочарование, и отыграть такой отменный спектакль. Я спиной чувствовал, что Юнхо сомневается, переминается с ноги на ногу, но не может уличить меня во лжи. Мне становится смешно от того, насколько изменилась наша жизнь, что теперь нам приходится каждое слово, действие и эмоцию взвешивать, прежде чем показать ее другому. Это стало подобно битве, где каждый продумывает стратегию, хитрит, делает обманные маневры и, наконец, наносит удар. Вот только Юнхо уже нанес свой сокрушительный удар, даже не подозревая об этом. Бывает ли так на самом деле на войне?       Юн подходит ближе ко мне, а я напрягаюсь, не зная, что еще я могу от него ожидать, но движение ножа не прекращаю.       – Чанмин, – тихо позвал он меня, а я нехотя оторвал свой взгляд от доски и перевел на него, ожидая продолжения его фразы, – ты что, плакал? – абсолютно растерянно спрашивает он, с широко распахнутыми глазами смотря на меня. Краем сознания я понимал, что изначально он хотел спросить совершенно другое, но увидев такого непривычного меня, он растерялся. Я крайне редко позволял себе такую слабость, как слезы, а Юнхо и совсем был наглухо закрыт на проявление такой эмоции. Иногда мне казалось, что он забыл или же уже не умеет плакать. Я удивленно смотрю в ответ, понимая, что мои глаза еще не вернули свой обычный цвет, оставаясь красными после сдерживаемых слез. В моем взгляде проскользнула паника, которую я видел в отражении взволнованных глаз Юнхо, и эта тревога особенно больно уколола меня в самое сердце, причиняя несравнимую ни с чем боль. Эта эмоция на дне его глаз отравляла меня: отравляла своей ложью, лицемерностью и бесстыдством, но в то же время мне становилось мерзко от того, что во мне зародилась надежда, что не всё еще потеряно, что мы можем всё вернуть. Эта надежда была глупа и наивна: она была скользкой, удушающей и опасной – она была ловушкой, которая ловила меня в свои объятия, смыкая острые как лезвия кинжалов когти у меня за спиной, раздирая меня в клочья.       – Это от лука, – моментально нашелся я, кивая в сторону разделочной доски и отводя свой взгляд, боясь, что он увидит, прочитает меня, как открытую книгу. Я начал снова крошить овощи, стараясь унять мелкую дрожь в пальцах и молясь, чтобы Юн этого не заметил. Наступила тишина. Раздавался только стук ножа о разделочную доску веселого зеленого цвета и шипение содержимого кастрюли. У меня было стойкое ощущению сюрреалистичности происходящего, и противоречивые чувства, возникающие в связи с этим, вводили меня в непонятное пограничное состояние. Этот зеленый цвет доски, солнечный свет, что лился из окна, заполняя комнату ощущением лета, абсолютно не вязались с напряженной атмосферой, что висела между нами, прибавляя какой-то комичности ситуации. На секунду мне даже стало смешно, и я внутренне хмыкнул, но ни один мускул не дрогнул на моем лице. Юнхо стоял рядом, невидящим взглядом смотря на движение ножа, будто загипнотизированный, и думал: я практически видел его мысли, его сомнения, которые он не торопился озвучивать, но которые каждый из нас ощущал.       Я докрошил овощи и одним движением сбросил их в кастрюлю, проводя ножом по поверхности доски, вырывая этим скользящим звуком Юно из размышлений. Он едва заметно вздрогнул и сразу посмотрел на меня, будто ожидая моих слов, обвинений или же молчаливого удара ножом. Мне кажется, что иногда он думает, что я действительно на это способен. И сейчас я не мог однозначно сказать, что это не так. Внутри меня свербела ревность и чувство унижения, которые застилали глаза и дробили мое сердце, превращая его в кровавые ошметки.       Юнхо открыл шкафчик и достал оттуда салфетки, молча протягивая мне одну. Я удивленно посмотрел на него, а он приблизил руку к моей щеке и предельно осторожно, словно мог сделать мне больно всего лишь одним неловким движением, прикоснулся к ней, стирая салфеткой слезу, что против моей воли скатилась по щеке. Я не знал, что мое тело может настолько меня предать, что может выдать таким подлым способом. Сейчас я был слабым и униженным, и эта мысль вгрызалась в мой мозг, оставляя свои глубокие следы от клыков. Я быстро поднял руку к щеке, задевая чужие пальцы, отчего мы оба вздрогнули, ощущая, как ток пробежался по ним. Юн неловко отдернул руку от моего лица, оставляя салфетку, которую я уже сам держал и вытирал следы своих слез бессилия и отчаяния.       – В следующий раз попроси меня заняться луком, – тихо проговорил Юнхо, не зная, что должен сделать в этот момент. Он терялся под моим пронизывающим взглядом, стараясь его избегать, и мы оба понимали, что эта ситуация – перелом в наших отношениях, после которого мы уже не сможем ничего вернуть и исправить. Ком снова подкатил к горлу, но я звучно сглотнул его, причиняя себе боль, но она отрезвляла.       – Хорошо, – сухо согласился я, сильнее проводя салфеткой по щекам от досады и злости на самого себя, заставляя их немного покраснеть. Эти минуты были одними из самых длинных за последнее время, которые мы провели в одной комнате. Своеобразный рекорд. И если раньше я бы искренне обрадовался этому факту в глубине души, хоть и внешне это никак не проявилось бы, то сейчас я бы отдал многое, я бы лучше просидел весь день в одиночестве, но не узнал бы о другой. Не узнал бы таким образом. – Минут через 10 можешь садиться есть, а мне нужно ехать на работу, – проговорил я, лишь бы сбежать отсюда: бежать далеко, долго, и никогда не возвращаться в эту страшную реальность, в которую превратилась наша некогда счастливая жизнь.       Я чувствовал, что Юнхо хочет задать вопрос: он приоткрывает рот, набирает воздуха в легкие и… не говорит ни слова. И я рад этому: рад, что он ничего не говорит, не спрашивает, потому что я не уверен, что смогу сказать хотя бы слово, при этом, не сломав, не потеряв себя, свои остатки гордости и самоуважения. Хочу, чтобы хотя бы это осталось со мной.       Он молчаливо выходит из комнаты, а я считаю его шаги, затаив дыхание. Я впервые в жизни жду, когда мужчина, которого я любил… которого люблю до сих пор, оставит меня одного. Звучит страшно: такое я и в кошмарах боялся представить, но сейчас мне это было необходимо. Как только его спина скрылась за поворотом, я выдохнул, но облегчения не наступило. Лишь еще сильнее стало жечь где-то внутри, вспыхивая беспорядочными огнями в разных местах, обжигая, заставляя корчиться в агонии. Сейчас я понимал, что его уход неизбежен, а эта агония – теперь моя постоянная стихия, с которой мне жить. В которой мне жить. Я начал метаться по кухне, быстро раскладывая на автомате столовые приборы. Мои движения выходили резкими, даже отчаянными. Я выключил плиту, расставил все гарниры и закончил оформление стола, а затем чуть ли не бегом покинул кухню, словно за мной гнался монстр. Мне хотелось сбежать оттуда, сбежать из этой тюрьмы, в которую я сам себя загнал, а Юнхо сделал охранником, на которого тайком смотрел сквозь прутья решетки, а потом и держал за руки, рисуя в воображении счастливые картины нашего будущего. Вот только они не сбылись, а охраннику надоело ждать освобождения его пленника, поэтому он уже не так крепко стискивал чужую ладонь, всё реже смотрел в глаза, не касался тела, что было по другую сторону несокрушимого металла, и всё чаще смотрел из окна наружу, надеясь вырваться из этого подземелья. Видимо, Юнхо вырвался. Но неужели мне нужно будет его отпустить?       Я резким движением схватил куртку с вешалки и быстро надел кеды, судорожно проворачивал замки и с силой толкал дверь, словно она была последней преградой перед свободой. Мнимой свободой.       Я бежал вниз по лестнице, минуя лифт, потому что боялся остановиться хоть на секунду, потому что боялся, что мысли меня догонят. Однако они лишь насмехались надо мной, потому что бежали впереди меня, презрительно, высокомерно смотря мне прямо в глаза. Я жмурился, отмахивался от них, но они меня преследовали, шептали, а я ускорял бег, начиная задыхаться, но не останавливался.       Я не знаю, сколько я так бежал, в какую сторону и зачем, но очутился я в незнакомом районе, но так было даже легче: ничего не напоминало мне о том, что я нахожусь в одном городе с Ними. Мне было противно называть их имена рядом друг с другом, потому что имя «Юнхо» всегда было рядом лишь с «Чанмином» и никак иначе. А сейчас всё было по-другому: всё было грязно, липко и недостойно. Но так было только для меня.       Я медленно бродил по улицам, опустив голову, потому что мне казалось, что все вокруг знают, знают уже давно, и лишь я один во всем мире был слепым глупцом, что еще и затыкал уши, считая низким слушать чужое мнение о его браке. Теперь я был посмешищем: никому не нужным, брошенным и преданным, но чье печальное лицо вызывает смех у окружающих.       Я всё ходил и ходил, гоняя свои мысли по кругу, углубляясь в возможные причины, невероятные догадки, сумасшедшие идеи, превращая это кружение мыслей в острую спираль, что впивалась в мою голову и с каждым оборотом просверливала там дыру, доходя до моего сердца, до моей души, пронзая их, расковыривая и расширяя пустоты, оставляя лишь мою оболочку.       Это потрошение моего внутреннего мира было прервано звонком с работы. Я устало выдохнул, ловя себя на мысли, что беда не может прийти одна – она всегда с подружкой. Несамостоятельная немного. Эти мысли веселили, но это веселье отдавалось горечью.       – Да, Шим Чанмин слушает, – как и подобает, ответил я.       – Добрый день, мистер Шим. У меня к Вам серьезный разговор, – начал издалека начальник, и мне хотелось закричать ему в ухо, чтобы не топтался на месте и не мямлил, а сказал всё как есть. Хуже уже точно не будет. Увы, я не мог этого сделать.       – Я весь во внимании, – отчеканил я банальную фразу.       – Вы, наверно, в курсе, что от нашей компании должен поехать человек на конференцию в Китай, – подготавливал почву начальник, а я боялся, что мне снова прикажут написать доклад для этого. – Так вот, мы посовещались и решили, что Вы наиболее подготовлены и достаточно компетентны в вопросе, заявленном на ней, поэтому предлагаем Вам посетить ее. – Я не ожидал, что мне предложат эту поездку: всегда находились люди, которых ценили больше, поэтому я лишь писал доклады, а выступали они, и получали все лавры и почести. Но, стоит признать, я никогда сильно и не стремился к этому, так как не горел желанием ездить в командировки: мне хотелось как можно больше времени проводить с Юнхо, так как его и так было мало, потому что он тоже был довольно сильно занят. Сейчас же одна только мысль о том, что мне нужно вернуться в квартиру, вызывала оцепенение и неприятную дрожь. – Однако у Вас есть право отказаться, – пошел на попятную босс, не так понимая мое молчание.       – Нет, нет, что Вы, я согласен, – зачастил я. Я ухватился за эту возможность сбежать, о которой мечтал совсем недавно, – Я просто от радости растерялся. Я польщен, что компания выбрала меня, – говорю стандартные фразы, хотя отчасти они правдивы: я рад, что могу уехать.       – Тогда вылет сегодня вечером. Вы успеете? – так вот в чем дело: кто-то отказался в последний момент, и они попросили меня. Ничего не меняется. Да мне плевать на это, сама возможность – вот что важно.       – Да, конечно. Я сейчас за чемоданом домой и сразу в аэропорт, – проговорил я, быстро отыскивая взглядом ближайший адрес, чтобы вызвать такси.       – Замечательно. Тогда удачи, Чанмин-ши. Компания надеется на Вас, – многозначительно сказал начальник, и я понимал, чего от меня ждут.       – Да, я не подведу Вас. Спасибо. – попрощался я, машинально кланяясь невидимому собеседнику и дожидаясь его отключения, и убрал телефон в карман, на секунду прикрывая глаза. Возможность побыть вдали от Юнхо, этого города – от всего – это то, что мне сейчас жизненно необходимо. Я глубоко вдохнул, будто хотел набраться сил из воздуха, и медленно выдохнул, распахивая глаза. Нужно идти собираться.       Вызвав такси, я отправился домой, всю дорогу молясь о том, чтобы Юнхо не было в квартире. Поднявшись на нужный этаж, я замер перед дверью, прислушиваясь к звукам в квартире. Было тихо, и это вселяло в меня надежду, что мои молитвы были услышаны. Я открыл дверь, уверенно заходя в квартиру, но сам я внутренне сжался, словно ждал удара со стороны. Или в спину. Но его я уже получил с утра.       Первое, что бросилось мне в глаза, так это то, что ботинок Юнхо не было, а это значило, что его всё же нет здесь. Я хмыкнул себе под нос, но вопреки желанному облегчению, внутри меня заскулил мой внутренний преданный Юнхо пес, который отчаянно скребся о стенки моей души, выл и пытался сделать подкоп, моля его выпустить. Мое волнение, которое он сейчас разделял, было о том, куда же Юно действительно пошел: на работу или же к Ней? Пес внутри меня снова отчаянно завыл, запрокидывая голову к верху, и мне хотелось ему вторить, разрывая свое горло протяжным воем.       Я сжал руки в кулаки, ощущая, как они задрожали от этого, и большими шагами направился в спальню, чтобы уже отвлечься от этих убивающих меня мыслей и заняться сбором чемодана. Это не заняло много времени, да и я боялся, что Юн в любой момент может вернуться домой, а сталкиваться с ним сейчас, что-то говорить, объяснять, я не мог. Не хотел. Смешно, что в противовес всем моим отравляющим душу чувствам, моим терзаниям и безысходности, Юнхо находится в сладком неведении. Они находятся в нем. Наверно, сейчас они мило воркуют, обнимаясь, целуются, и даже не подозревают, что я всё знаю. И от этого мне хочется и смеяться над их глупостью, иллюзией безнаказанности и лицемерием, и в то же время я хочу всё крушить вокруг, кричать, срывая голос и вытирать рукавом рубашки злые слезы. Но этого не будет: я не хочу быть жалким в их глазах, быть слабым и окончательным глупцом.       Я быстро начиркал пару слов на клочке бумаги для Юнхо о том, что уезжаю в командировку на несколько дней, и кинул ее на обеденный стол, мимолетно отмечая про себя, что Юн снова накрошил на пол и не убрал. Эта маленькая деталь нашей повседневной жизни кнутом ударила по мне, раскраивая мою плоть, подстегивая быстрее убраться из этой квартиры, иначе я совсем потеряю себя. Я схватил чемодан, быстро натянул кеды и выскочил за дверь, слишком сильно хлопая ей и прижимаясь с обратной стороны. Так мне казалось, что я запер преследующего меня монстра, отсрочивая свои неизбежные пытки, а затем и болезненную смерть. «Дай мне несколько дней. Я вернусь, и ты сможешь меня поглотить» – едва шевеля губами, тихо шепчу я закрытой двери, прислоняясь лбом к холодной поверхности и прикрывая глаза. «Всего несколько дней».

***

      Прибыв в Пекин, я сразу отправился в гостиницу. Она ничем не отличалась от сотен других, да я другого и не ожидал от своей компании. Хотя мне было наплевать на всё это: то, что я не дома – уже было подарком свыше, если это так можно назвать. Я лежал на кровати, распластавшись по ней, и смотрел в потолок, пытаясь абстрагироваться от всех мыслей. Голова была тяжелой, она гудела от непрекращающихся мыслей, которые живьем перекручивали меня, заставляя заглядывать всё глубже в себя, в наши отношения с Юнхо и пугаться тому, как сильно мы изменились. Эти мысли вымотали меня, и меня начало клонить в сон, но, находясь на грани сна и реальности, в мою голову закралась крохотная догадка, что в случившемся я виноват не меньше, чем Юнхо. И сейчас эта мысль была до отвратительного правдивой, что мне хотелось от нее отмахнуться, отвернуться, лишь бы не видеть ее, но она упорно тыкала меня носом в себя, заставляя смотреть правде в глаза – в крахе отношений не может быть одного виноватого, а значит и я приложил к этому руку. От этих мыслей я поморщился, потому что они медленно вкручивали шурупы мне в виски, вызывая ноющую боль и заставляя усомниться в себе. В «нас». Это самое страшное, что я мог только себе представить: сейчас мой мир рушился, я рассыпался, и мне казалось, что никто и не вспомнит, что я когда-то существовал.       Пока мое сознание билось в агонии, мой организм в попытке спасти остатки моей разумности решил отключиться, впадая в сон. Но даже он был беспокойным, сумбурным, грязным и неправильным. Все мои мысли, придуманные картинки, что накладывались на реальность, сейчас мешались в водовороте моих страхов, приправленных обидой, гневом и ревностью, выдавая до омерзения болезненные сновидения.       Проснулся я весь в поту, дрожа от не отпускающих меня картин, не веря, что это было сном. Покрывало подо мной было скомкано, футболка прилипла к телу, а перед собой я как на яву видел осуждающие, даже презирающие глаза Юнхо, а его губы шептали, что во всем виноват я. Я схватился за голову, пытаясь унять боль, остановить этот поток обвиняющих слов. Мне хотелось залезть руками в свою голову, не боясь порезаться о края черепной коробки, и вырвать Юнхо из нее – всего, без остатка. А затем медленно сжимать этот клочок чужого присутствия, что был подобно опухоли и разрастался в моем мозгу всё это время, и смотреть, как мои пальцы впиваются в теплую плоть, как горячая кровь бежит по рукам, а «опухоль» умирает, болезнь отступает, и я становлюсь свободным, цельным, не потерявшим гордости и самоуважения. Но это было невозможно, и болезнь всё больше прогрессировала, обещая мне скорый, но мучительный конец. Конец, когда я потеряю самого себя, переступлю через свои принципы, падая на колени перед Юнхо, умоляя остаться… нет, этого не будет. Я не буду жалким перед ним.       Утвердившись в этой мысли, я провел до сих пор подрагивающими ладонями по лицу, пытаясь снять весь ужас снов, и встал с постели, решая принять душ и пойти на прогулку, иначе я сойду с ума в этой комнате.       Гулял я довольно долго, переходя с одной улицы на другую, забредая в переулки, пересекая мосты, сворачивая в разные стороны по наитию – главное не останавливаться. Я всё шел и шел, не зная куда, зачем, но это не было важным. Я пытался смотреть на здания, памятники, фонтаны, но ничто не могло меня отвлечь от отравлявших меня мыслей. Я смотрел на людей и думал, женаты ли они, любят ли и любимы ли в ответ, счастливы ли они вместе. Сейчас мне казалось настолько важным узнать, что всё-таки люди бывают счастливы в браке даже спустя многие годы. А может мне наоборот хотелось быть уверенным, что бывает и как у нас: большая любовь и разрушающийся брак. Мне казалось, что никто в мире не чувствует того же, что и я, что никто никогда и не чувствовал этого, и от этой мысли я ощущал бескрайнее одиночество, которое простиралось даже сквозь время и пространство. Странное ощущение ненужности, никчемности и беспомощности. К горлу подкатил ком, а глаза увлажнились, и я сразу вспомнил утреннюю сцену, когда Юн увидел мои слезы. Я начал судорожно оглядываться, боясь увидеть его в прохожем, боясь, что он снова окажется здесь в момент, когда я настолько слаб и беззащитен. Я прерывисто дышал, голова шла кругом, глаза были покрыты пеленой слез, но я не останавливался, продолжая идти просто наобум. В какой-то момент мою вакуумную тишину, что возникла от панических мыслей, разорвал резкий звук сигнала автомобиля. Я резко остановился, вскидывая голову к источнику звука, и усиленно всматривался в водителя, не сразу понимая, что я нахожусь на проезжей части. За рулем машины оказался мужчина, что с раздражение во взгляде смотрел на меня. Когда наши взгляды встретились, его гнев будто отступил, а на его место пришло удивление напополам с волнением. Это было необычно, странно, но в тот момент я не зацикливался на этом: единственное, о чем я мог думать, так это то, что это не Юнхо. Слава богу, это не он. Я выдохнул, отводя глаза от мужчины и быстро осматриваясь вокруг, и поспешил на другую сторону улицы, отмечая, что уже горит зеленый.       Когда я уже завернул за угол, кто-то коснулся моего плеча, отчего я резко дернулся, поворачиваясь и поднимая руки на уровень груди, чтобы защищаться, делая шаг назад. Передо мной оказался высокий мужчина: он был даже немного выше меня, отчего я сначала опешил, потому что редко встречал таких людей. Среди всех знакомых, мы с Юнхо были самыми высокими. У нас с ним примерно одинаковый рост, отчего друзья нас называют модельной парой, но Юн скорее исключение, нежели обычное правило.       Вглядываясь в мужчину напротив, я ощутил чувство дежавю, а затем, заглянув в взволнованные голубые глаза, я понял, что это тот мужчина-водитель, что вывел меня из лабиринта паники. Помимо высокого роста, он также был широк в плечах, да и вообще был спортивно сложен, отчего я еще больше напрягся, ощущая угрозу. Адреналин забурлил в крови, а я лишь думал о том, что не успею ничего исправить: ни поговорить с Юнхо, ни увидеть его еще раз, и это было для меня страшнее всего.       – Хэй, хэй, успокойся, я не хотел тебя напугать, – подняв руки перед собой открытом жесте, проговорил мужчина на китайском с легким акцентом, мягко улыбаясь, но я не велся на это показушное добродушие. Этот мужчина был европейской внешности: вероятнее всего, иностранец, о чем свидетельствует и акцент. – Я не причиню тебе вреда, – успокаивающе говорил он, вглядываясь в мои глаза.       – Тогда зачем последовали за мной? – холодно ответил я ему, настороженно смотря в ответ и сильнее приподнимая подбородок в качестве вызова, чтобы показать, что я его не боюсь.       – Просто там, на дороге, ты был таким… потерянным, – с паузой перед последним словом, будто пытался подобрать подходящее, объяснял мужчина, – Вот я и решил, что, что-то случилось, и я мог бы помочь, – с долей непонятной надежды улыбался он, смотря на меня. Я молчал, пытаясь понять его намерения, но ничего не приходило в голову, кроме ограбления. Правда, со мной не было ни сумки, ни портмоне, лишь несколько купюр, чтобы можно было вызвать такси – поживиться нечем.       – Ничего не случилось. Если это всё, то Вам лучше уйти и оставить меня в покое, – отчеканил я. Мне было наплевать в этот момент, что я довольно сильно грублю человеку, который лишь хотел мне помочь (если это действительно было так), потому что я был раздавлен своими мыслями и напуган внезапным вторжением этого мужчины в мой закрытый мир. Я уже собирался развернуться к мужчине спиной и уйти, как он сделал робкий шаг ко мне, пытаясь остановить.       – Давай я тебя хотя бы довезу, куда тебе нужно, – уже с открытой надеждой в глазах, предлагал он, а я абсолютно не понимал, почему он ко мне прицепился. Это вводило в замешательство и наталкивало на мысли о злых намерениях мужчины.       – Что Вам от меня нужно? – процедил я мучивший меня вопрос сквозь зубы, – Денег? Так у меня нет, можете обыскать – напирал я, с вызовом смотря ему в глаза, отчего он опешил, еще больше округляя и без того большие глаза.       – Нет, мне не нужны твои деньги, – с долей возмущения возразил он, что я даже не ожидал от него столь искреннего негодования. Его задело то, что я мог такое подумать о нем, и это необъяснимо приносило легкое успокоение. – Я лишь хочу помочь, разве это плохо? – пытаясь сказать это спокойно, проговорил мужчина, но нотки обиды сквозили в его голосе.       – Это не плохо, просто я в этом не нуждаюсь. Поэтому и подвозить меня не нужно, так что спасибо за Ваше предложение, но я откажусь, – выдавив дежурную улыбку, я снова сделал попытку сбежать от этого мужчины, чтобы снова закрыться в своем болезненном одиночестве, которое никто не поймет.       – Тогда позволь хотя бы просто проводить тебя, если ты не хочешь ехать, – с каким-то едва различающемся отчаянием в голосе, предлагал он. Я склонил голову на бок, уже более пристально всматриваясь в него, а он замер под моим взглядом, будто это была проверка, от которой зависит его жизнь. Только я хотел сказать, что не нуждаюсь в компании, как он меня прервал, – Я могу идти на расстоянии, – поспешно заверил он меня, предугадывая мои слова. Я недоуменно смотрел на него, не понимая логики его предложения, ведь если он действительно чего-то хочет добиться, будь то ограбление или реальная помощь, идти на расстоянии глупо. – Просто я чувствую, что должен тебя проводить, – серьезно говорил он, и эта настойчивость одновременно пугала и подкупала. Я хмыкнул себе под нос, отмечая про себя, что в этом он похож на Юнхо, который просто не знает слова «нет», когда он действительно чего-то хочет. Напоминание о нем пронзило мою грудную клетку острым копьем, оставляя его в зияющей дыре, чтобы боль не переставала меня мучить. Я поджал губы от этого ощущения и прикрыл на секунду глаза, чтобы не показать своих чувств незнакомому парню.       – Только идти будем там, где я скажу, – сдался я, открывая глаза и холодно смотря на мужчину. Не думаю, что случится что-то плохое от простой прогулки, которая сразу же забудется по ее окончании. На его губах медленно расцвела искренняя улыбка, так похожая на улыбку ребенка, что сделала небольшой стежок на моей ране, чему я удивился. Обычно так умел только Юнхо.       – Конечно, конечно, – быстро согласился он, а его глаза сияли неподдельной радостью, хотя я не понимал, как можно испытывать это чувство от настолько снисходительного согласия с моей стороны.       – А как тебя зовут? – спросил он, когда мы уже двинулись по дороге. Он старался держать дистанцию между нами, видя, что его присутствие сковывает меня.       – Чанмин, – коротко отозвался я, не смотря на собеседника и не спрашивая его имени в ответ.       – А меня Филипп, – представился он, не заостряя внимания на сухости моих ответов, – Можно просто Фил. – Я кивнул на это, давая понять, что принял к сведению, и мы снова замолчали. – А ты откуда? – вновь задал вопрос мужчина, поворачивая голову ко мне. Я несколько раз моргнул, пока до меня дошел смысл его вопроса, потому что я уже успел забыть о его присутствии и окунуться в омут свои мыслей, а затем удивленно посмотрел на него, но не успел задать вопроса, как он ответил, снова улыбаясь, – Ты с акцентом говоришь на китайском.       – Как и Вы, – парировал я.       – Ну да, хотя по мне, думаю, и так видно, что я не здешний, – с улыбкой в голосе проговорил он, заставив тем самым уголки моих губ дрогнуть в ответной улыбке. – Я из Франции, – наконец, признался он. – А ты?       – Южная Корея.       – О, а я корейский знаю лучше, чем китайский, – бегло проговорил Фил, но уже на корейском. Я заинтересованно посмотрел на него, поражаясь его способности к языкам и тому, что сейчас акцент практически не ощущался. Он еще ярче улыбнулся в ответ на мое удивление, а я смущенно отвел взгляд от таких искренних эмоций.       – А сколько тебе лет? – спустя паузу спросил мужчина. Я украдкой бросал на него взгляды, начиная более детально рассматривать, потому что до этого я видел в нем лишь опасность, а затем и надоедливый объект, от которого хотелось отмахнуться. Сейчас же я отмечал про себя, что он был довольно красивым мужчиной. Он был шатеном с яркими голубыми глазами, взгляд которых был таким живым и чистым, что это подкупало. У него были высокие скулы, четко очерченная линия челюсти, прямой нос и легкая небритость. Весь его вид источал мужественность, что совсем не вязалось с его недавним поведением, когда он, подобно ребенку, упрашивал разрешить ему пойти со мной. Это сравнение показалось мне забавным, отчего я слегка улыбнулся, отворачиваясь от мужчины, чтобы он не подумал, что я смеюсь над ним. Он был одет в темный классический костюм с рубашкой цвета мокрого асфальта и без галстука – наверно, надоела эта удавка за весь день. Его атлетичная фигура хорошо смотрелась в костюме, добавляя некой властности ее обладателю. Обычно такие мужчины, где бы они не были, всегда приковывают взгляды как женщин, так и мужчин. Последние же либо восхищаются, либо завидуют, чувствуя конкуренцию, либо хотят этим обладать.       – И несмотря на то, что Вы не знаете моего возраста, Вы обращаетесь ко мне на «ты», – сделал я замечание, хотя на самом деле меня это и не сильно задевало.       – Прошу прощения, – театрально склонив голову, проговорил мужчина, – Просто я уверен, что ты младше, – забавляясь, продолжил он. Я приподнял одну бровь, переводя скептический взгляд на него. – Ты не суди по моему поведению, я вообще-то серьезный мужчина, – почему-то от этих слов мне стало смешно, и мои губы разъехались в скромной, но искренней улыбке. По-моему, за этот слишком длинный день я забыл, что умею это делать. Краем глаза я видел, как Фил остановился на долю секунды, удивленно смотря на меня, а затем снова последовал за мной. Он будто завороженный смотрел на мое лицо, что мне стало неловко, отчего я отвернулся от него, не понимая, что происходит.       – У тебя красивая улыбка, – на полном серьезе сказал он, а кончики моих ушей покраснели. Я часто слышал комплименты в свой адрес, но только слова Юнхо всегда достигали моего сердца, отчего оно начинало трепетать, а я – смущаться. Сейчас же оно билось ровно, ведь это сказал не Юн, но внутри стало необъяснимо тепло, хотя совсем недавно там была огромная кровоточащая рана. Хотя она и сейчас там, просто этот мужчина, по-моему, дал мне дозу обезболиващего, чтобы я пережил эту ночь.       – Мне 27, – ответил я на его недавний вопрос, чтобы сменить тему.       – А мне 29. Я же говори, что я старше, – самодовольно проговорил Фил, и от этих ноток в его голосе, от улыбки, что была слышна в нем, мне тоже хотелось улыбаться.       – Мы пришли. – Сказал я, когда увидел на противоположной стороне свой отель, и повернулся лицом к мужчине.       – Жаль, что прогулка вышла такой короткой, – в его словах была слышна толика разочарования, – Может быть, погуляем завтра еще? – с плохо скрываемой надеждой в голосе спросил Фил.       – Может быть, – пожав плечом, небрежно ответил я. Я не видел в этом необходимости, но и чего-то неправильного тоже. Мне было абсолютно всё равно, потому что мир вокруг уже был совершенно другим, нежели день назад. Но то, что этот мужчина смог вызвать у меня улыбку во мраке моих размышлений, думаю, не заслуживал моего категоричного отказа.       – Тогда я сделаю всё, чтобы так оно и было, – обещал Филипп, но мне не нужны были эти обещания. Я слегка склонил голову в знак прощания, и направился к отелю, переходя улицу, так ни разу и не обернувшись за всё это время. Но в дверях я на секунду замер и всё же посмотрел назад, сразу же ловя чужой взгляд, что неотрывно смотрел на меня с неким пониманием. Это была неожиданная для меня эмоция в его глазах, что вызвала замешательство, но я лишь отмахнулся от нее и зашел в дверь, скрываясь за стенами отеля.       Оказавшись в своем номере, я налил себе бокал вина из бара и сел в кресло, что было расположено напротив большого окна в пол, устало откидываясь на его спинку и упирая взгляд в раскинувшийся за ним ночной город. Вот я и оказался снова в клетке со своими монстрами, что будут меня терзать всю эту длинную, нескончаемую ночь. Интересно, а Юнхо у Нее? Вспоминал ли он обо мне сегодня хоть раз? Что будет, когда я вернусь домой? Как мне стоит себя вести? Стоит ли бороться?