Качели

      В эту ночь я боялся заснуть, боялся закрыть глаза хоть на секунду, потому что, открыв их, я мог снова оказаться в той замерзшей, медленно высасывающей жизнь реальности, в которой жил последнее время, хотя оно уже казалось бесконечностью. Мои глаза слезились, и я не знал, от чего именно: от того, что я старался меньше моргать, боясь упустить хоть миг этой ночи, или потому что мое заледенелое сердце болезненно таяло, капая, подобно воде с крыш, слезами. Эти соленые воды обжигали щеки и сильнее разъедали края незаживающей в груди раны, каждый раз напоминая, что она никуда не исчезнет. И кажется, уже никогда.       Мы лежали с Юнхо лицом друг к другу, отчего возникало глупое чувство дежавю: ведь совсем недавно это уже было, совсем недавно для меня это было важным знаком нашего сближения и преодоления пропасти – и к чему это всё привело? Смешно вспомнить, только слишком больно при этом. Но, несмотря на то, что верить в эту ночь с той же надеждой было невероятно наивно с моей стороны, и возможно, это снова моя ошибка, о которой я в скором времени пожалею, но сейчас я видел в глазах Юнхо тот же страх, что поселился в моих мыслях, что терзал меня – он также как и я боялся, что это всё исчезнет, стоит ему на сотую долю секунды дольше взмахивать ресницами. Я видел, как стекают редкие слезы из карих глаз напротив по переносице на подушку, и знал, что у него также непрекращающе ноет в груди эта безобразная рана, эта уродливая пустота. Мы смотрели друг на друга, не говоря ни слова, не издавая ни звука, и лишь наши губы подрагивали в желании сказать «прости». Мы оба понимали, что мы уже просили прощения, и можно попросить и сейчас, но при этом мы осознавали, что слова сейчас для нас ничего не стоят: они не залатают наши дыры в грудных клетках, после них не станет легче – они лишь снова причинят боль, а боли нам хватало даже на двоих. Мы в ней тонули и задыхались – ее было слишком много, чтобы своими никчемными «прости» пускать круги по ее водам, заставляя снова захлебываться.       Я лежал, не двигаясь, всматривался в человека напротив, чтобы его заново узнать. В нем вроде бы было всё то же самое – всё то, что я знал и помнил, но теперь я понимал, что каждый день каждый из нас становился на крошечную частичку другим, и когда ты этого не замечаешь, когда ты не интересуешься, не смотришь на своего человека, в один миг ты поймешь, что этого человека ты уже не знаешь. И тогда появляется страх: страх, что ты всё пропустил, всё разрушил или изначально выбрал не того… А эта мысль самая страшная: если однажды она промелькнет, то спрячется в уголках сознания, а затем будет медленно скрестись по стенкам, выползая, чтобы отвоевать себе кусочек, и будет отравлять тебя, шептать об этом, заглушая все остальные мысли.: «Не тот. Не тот, кто тебе нужен и никогда им не был». Это будет концом.       Я лежал и думал: «А у нас с Юнхо мелькала такая мысль? Может, начало этого конца уже было положено, а сейчас мы лишь продлеваем нашу агонию?» – эти мысли ввергали меня в ужас, заставляя леденеть душу. «Но мы же можем попробовать? Даже в этой агонии можем, верно?»       Я смотрел, не отрываясь, на Юнхо, но мой взгляд становился рассеянным, потому что я погружался в мысли, как в зыбучие пески, без возможности возврата. Они затягивали, парализовали, и чем больше я пытался выпутаться из их хитросплетений, тем сильнее я в них утопал. Казалось, что я вот-вот коснусь дна, заливая уши, рот и глаза этим песком размышлений, и окончательно задохнусь.       И в этот момент я почувствовал, как моих пальцев бережно касаются чужие кончики пальцев. Я усилием воли выпрыгнул из ловушки мыслей, фокусируя свой удивленный взгляд на Юнхо. Он взволнованно смотрел на меня в ответ, но в глубине его глаз я видел понимание: он будто знал, о чем я думаю, и это было так невероятно и в то же время мерзко – мерзко от осознания того, что он знает, насколько мои мысли отвратительны, что я позволяю себе думать такое о нас. Хотя и это «мы» еще было под вопросом. Я прикрыл глаза вопреки своему недавнему страху, потому что мне было стыдно перед Юнхо, и я не хотел видеть там отвращения и разочарования.       Я думал, что эти теплые касания исчезнут, а открыв глаза я, в лучшем случае, увижу снова спину, а в худшем – останусь в этой кровати, в этой комнате и, наверно, уже жизни, один. Но наперекор моим мыслям этого не случилось, касания не исчезли – наоборот, я почувствовал, как мою ладонь крепче сжали, а кожу опалило горячее дыхание. Я распахнул глаза и увидел, что Юнхо придвинулся ко мне вплотную. Он приблизил свою руку, в которой покоилась моя ладонь, к своему лицу и, по-прежнему смотря мне в глаза, с особой нежностью коснулся губами сначала кончиков моих пальцев, затем чуть выше и выше, достигая тыльной стороны ладони и замирая так. Я следил за этим действием, словно завороженный, чувствовал теплоту и мягкость губ, ощущал взгляд, наполненный пониманием, разделенным напополам виной и болью, и понимал, что только сейчас я по-настоящему могу дышать, могу жить. Может, это действительно начало чего-то нового? Это наш шанс?       Я медленно открывал глаза, потому что не хотел возвращаться из прекрасного сна, что видел всю ночь. Перед моими глазами мелькали картинки этого таинства: я видел Юнхо, который смотрел в ответ на меня, и я мог разглядеть каждый оттенок его эмоций, потому что он был открыт передо мной… для меня; я чувствовал тепло его ладони, что согревала мою и дарила хрупкую надежду; я наслаждался нежностью, граничащей с чувством вины и боли, но это было так правильно в эту ночь… Я запоминал улыбку, пропитанную грустью и теплом, я любовался, как в глазах Юнхо отражался рассвет, как он медленно, крадучись, раскрашивал его кожу, касался скул. Я никогда не забуду эту ночь, этот рассвет, потому что казалось, что на самом деле этот рассвет – это нечто большее, чем просто природное явление – это новое начало. Наше начало. Поэтому сейчас мне, как никогда раньше, хотелось хотя бы на секунду продлить эти моменты, замереть в них и больше не возвращаться… как я мог закрыть глаза, как я мог это всё упустить?!       Я чувствовал, как внутри всё обрывается, как поднимается волна злости на самого себя. Я прикрыл глаза от бессилия, лишь бы не видеть этот мир снова – мир, в котором мы чужие. Даже для самого себя неожиданно из уголков глаз скатились две слезы: я даже не обратил внимания, когда глаза успели наполниться ими. Внутри было так пусто и холодно, что хотелось лишь обхватить себя руками, сжаться и спрятаться в углу своей эхом отдающей души. Я лежал на краю кровати, а казалось, что на краю бездны, в которую я вот-вот непременно сорвусь. И я уже был готов к этому, был готов это сделать. Но в этот момент меня обвила сильная теплая рука и прижала к крепкой груди. Я слегка вздрогнул от неожиданности, немного приподнимая плечи как от испуга, и резко распахивая глаза. Я опустил взгляд вниз, чтобы удостовериться, что это не мираж, и наткнулся им на руку, что обнимала меня за талию. Я медленно обернулся, растягивая этот момент, боясь разочароваться, и встретился с мягким, еще сонным взглядом Юнхо. Он немного щурился от света, но всё равно заглядывал мне в глаза, а я, затаив дыхание, боялся разрушить этот миг.       – Ты почему так рано проснулся? – хриплым от сна голосом спросил Юн, а по моей спине пробежалась стая мурашек от этого. Я забыл, когда последний раз чувствовал подобное. Я смотрел на него, смотрел, как двигаются его губы, произнося эту фразу, и не мог ничего ответить. Юнхо смотрел на меня в ожидании ответа, а затем его взгляд стал более серьезным, глубоким, проникающим под кожу, в самую суть.       – Это лишь начало, Чанмин-а, – тихо, но уверенно заговорил он, ласково перебирая пальцами на моем боку, – наше начало. – На его губах заиграла мягкая улыбка, которая так и твердила «поверь». Я смотрел и вопреки всему верил, и это было не передающееся словами чувство. Уголки моих губ дрогнули в ответной улыбке, но она полностью не сложилась. Юнхо поцеловал меня в плечо, затем в шею и в уголок губ, будто поощрял эту мою «улыбку». Я чувствовал, что он молчаливо напоминает мне о своем обещании научить меня снова улыбаться. Такие глупые, наивные, слишком сентиментальные слова были редки для нас, но сейчас я понимал, что они правильные, нужные. Может быть, они и раньше должны были быть между нами.       Удивительно, как Юнхо полностью понимал мои мысли, мои страхи, мои ожидания… Возможно потому, что он чувствовал то же самое, и это уже были не мои, а наши мысли, страхи и ожидания?       Юнхо зарылся носом в мои волосы возле уха, крепче прижимая меня к себе, будто боялся, что я сбегу, и замер так. Только в этот момент я расслабился и обмяк в его объятиях, чувствуя, что сейчас я в своей тихой гавани, я дома.       – Я боялся, что ты исчезнешь, – тихо признался он, а я лишь убедился в своей мысли, что у нас общие страхи.       – Ты не спал всю ночь? – впервые заговорил я. Мой голос был глухим и хриплым, поэтому мне пришлось прочистить горло.       – Ммм, – неопределенно ответил Юн, а я полуобернулся к нему, чтобы понять его ответ. Он приподнялся на локте и посмотрел на часы, что стояли на тумбочке, а потом перевел взгляд на меня, – Я заснул минут двадцать назад, – сообщил он.       – Надо было засыпать, когда я уснул. – Проговорил я, полностью поворачиваясь на спину. Лицо Юнхо нависло надо мной, его взгляд был сосредоточенным, а рука, что обнимала меня, переместилась к моему лицу, и кончики пальцев коснулись моего лба, откидывая прядь волос, затем они очертили нос, замирая на его кончике, и соскользнули на скулу.       – Когда ты уснул, я не переставал смотреть на тебя, потому что в моих снах ты всегда таял, исчезал по крупицам, и я так боялся, что это произойдет вновь… – он замолчал, погружаясь в свои мысли, а я всматривался в его лицо, как никогда понимая его чувства и переживая их вместе с ним. – Я хотел смотреть на тебя бесконечно долго, хотел запомнить тебя. – Уже осознано смотря мне в глаза, сказал Юнхо. И эти слова были намного важнее признаний в любви сейчас: они были настолько искренними и нужными, что били в самую глубь израненной души.       Я приподнялся на локтях так, чтобы наши лица были на одном уровне. Мы были близко-близко друг к другу, что наше дыхание перемешивалось, касалось наших губ и щек, и казалось, что время действительно замерло, давая нам побыть наедине – весь остальной мир просто остался где-то вдалеке, позади нас. Мое сердце робко трепетало от этой близости, боясь поверить, что это всё по-настоящему.       Я медленно прикоснулся губами к верхней губе Юнхо, не торопясь, провел по ней до противоположного уголка, перешел к нижней и также тягуче медленно вернулся к месту, с которого начал. Юнхо внимательно наблюдал за мной, ничего не предпринимая и давая мне свободу действий, и я тоже не закрывал глаза, смотря на него, пока всё это проделывал. Мы заново учились нежности, и это было волнующе.       Я поцеловал Юнхо в щеку, прикрывая глаза и продлевая это касание, а затем немного отодвинулся от него, чтобы взглянуть на него.       – Нужно еще поспать, – тихо, чтобы не нарушить эту атмосферу между нами, эту установившуюся связь, проговорил я, – Особенно тебе: ты совсем не спал.       – Оно того стоило, – мягко улыбаясь, также тихо ответил Юнхо, молчаливо понимая и чувствуя эту хрупкую связь. – Я бы смотрел на тебя вечность. – Шепотом, словно по секрету, добавил он, а я смутился, словно подросток от первого признания в любви. Я чувствовал, как кровь прилила к моим щекам, и был уверен, что Юнхо видит, насколько я смущен. Его улыбка становилась шире, а глаза блестели радостью и, наверно, счастьем? Я не знаю, как по-другому описать это чувство, что поселилось в его глазах, но оно завораживало и что-то переворачивало во мне так, что мне становилось тепло. Обжигающе тепло.       Но я знал, что нельзя бросаться в этот омут, нельзя так быстро и доверчиво открываться, потому что после второго удара я не выживу. Моя рука неосознанно дернулась к груди, и кончики пальцев провели по ней, чертя непонятный рисунок. Я чувствовал, как прикасаюсь к неровным краям своей невидимой, но, несмотря на это, сильно кровоточащей раны, и мне казалось, что стоит рукой погрузиться в нее, и я смогу нащупать свое жалко трепещущее сердце, которое до сих пор глупо верит в любовь. Но самым страшным было то, что в этой ране, кроме этого, по большому счету, бесполезного и никчемного сердца, приносящего лишь боль и бессмысленную надежду, живет только пустота. Она смотрит на меня своими черными, скользкими, пронизывающими глазами, затягивает меня в себя, нашептывая, что в ее объятиях я обрету покой. Долгожданный покой. И еще день назад я был готов согласиться на холодные объятия этого мрака, отдать на растерзание остатки своего безрассудного сердца и превратиться в бесчувственную куклу, которой никто больше не сможет сделать больно.       Но вот он я, лежу в одной постели с Юнхо, держу его за руку, будто цепляюсь за последнюю ниточку, что держит меня в мире чувств и эмоций – ниточку, что позволяет мне чувствовать себя живым; заглядываю в его глаза, видя в них отражение своих страхов, но вместе с тем они молчаливо дарят мне уверенность, что мы сможем их преодолеть; слышу его голос, что шепчет мне, что скучал, что ждал; чувствую его крепкие бережные объятия, которые кричат «не потеряю», его губы на своих, что молят поверить в нас… В каждом жесте Юнхо я чувствовал, как он боится потерять. Потерять меня. И он даже не представлял, насколько сильно я боялся потерять его в ответ, хотя в своих мыслях я уже сотни раз пытался это сделать. И не смог.       Юнхо всматривается в мои глаза, пытаясь понять мои мысли, следит за движением моих пальцев на груди, и его взгляд наполняется грустью, улыбка тускнеет, но не исчезает – он знает, что меня терзает и не осуждает за это. Я пытаюсь улыбнуться в ответ, чтобы успокоить его, но он едва заметно мотает головой и осторожно обнимает меня, заставляя полностью к нему развернуться и прильнуть. Он просит прощение за эту рану в груди, за эти сомнения в моих мыслях. Я это знал, я это чувствовал.       – Мы обязательно поднимемся по лестнице еще раз, – на грани слышимости прошелестел Юнхо больше для себя, чем для меня, а я не знал, о чем он говорит, но интуитивно понимал, что для него эта лестница – нечто важное, и по ней мы уже однажды взбирались ввысь. Ввысь. Мои качели тоже стремятся туда. Может, мы с Юнхо действительно смотрим в одном направлении? – Спокойной ночи, Чанминни. – Уже громче, но с неизменной теплотой в голосе, проговорил он, зарываясь носом в мои волосы на макушке. Это был такой далекий, давно забытый, словно из прошлой жизни, но до боли родной жест. Думаю, каждый из нас почувствовал, будто бы мы вернулись в наше прошлое. И это его «Чанминни» так ласкает слух и задевает внутри меня нежные, тонкие струны арфы. Мне кажется, именно этот инструмент играет в моей душе, когда я рядом с Юнхо. Давно эта мелодия не играла там, однако сейчас она эхом разносилась в этой пустоте. Но даже так она была прекрасна.       – Спокойной ночи, Юнхо-я, – прошептал я в ответ, кладя ладонь на широкую спину, обнимая и прижимаясь к сильному телу.       Когда я проснулся, за окном уже был день. Солнце высоко светило в небе, так и уговаривая проснуться. Я впервые за это долгое время выспался. Передо мной лежал Юнхо, который смешно посапывал и иногда хмурился от лучей солнца. Я поймал себя на мысли, что уже очень давно не видел его, так безмятежно спящего. Я вообще не видел его спящим ко мне лицом всё это время. Факт того, что мы впервые спали так, воодушевил меня: возможно, если каждый из нас пойдет на уступки, сделает шаг на встречу, то мы сможем еще подняться ввысь и увидеть этот мир с высоты нашего полета.       Я сел на краю кровати, опуская ноги на пол. В этот момент я снова ощутил чувство дежавю: совсем недавно я также сидел здесь, опустошенный и мертвый изнутри, смотрел на Юнхо, и внутри меня не вздрагивала ни одна струна – были лишь далекие фантомы мелодий. Я нерешительно полуобернулся, а сам внутренне напрягся, боясь, что также ничего не почувствую сейчас при взгляде на Юнхо. Я поднял глаза, натыкаясь на его силуэт, прикрытый одеялом, перевел взгляд на его лицо, и мое сердце сбилось с ритма: оно будто стряхивало с себя тяжелую многолетнюю пыль бесчувственности, оно оживало, начиная снова биться – и биться, не чтобы существовать, а чтобы чувствовать, чтобы жить. И только сейчас я понял, насколько сильно я этого ждал, как мне этого не хватало всё это время. В эту секунду на моих губах появилась скромная, но настоящая улыбка. Возможно, Юнхо действительно сможет научить меня улыбаться. Снова.       Приняв душ, я прошел в гостиную, чтобы посмотреть новости, на ходу вытирая полотенцем волосы. Зайдя в комнату, я остановился, ощущая, как мои ступни утопают в ворсе ковра. Этот ковер у нас уже несколько лет, мы каждый день ходим по нему по сотне раз, но именно сегодня я снова вернулся на несколько лет назад, в самое начало, когда мы только решали, какой именно ковер выбрать. Сегодня я чувствовал себя другим, я постоянно оборачивался назад, в прошлое, чтобы вновь и вновь убедиться в том, что несмотря на наши с Юнхо ошибки, я не жалею ни об одном дне, проведенном вместе с этим мужчиной. И оборачиваясь назад, я понимал, как сильно хочу, чтобы в нашем будущем было что-то подобное.       Это Юнхо настоял на этом белом ковре, который сейчас покрывал большую часть комнаты. Он отказывался выбирать любой другой, и даже мои доводы о том, что его будет трудно чистить, не останавливали его. Позже я и сам влюбился в этот ковер. Мы не одну ночь провели на нем, просто валяясь, смотря фильмы, читая книги, разговаривая, или когда страсть не давала нам добраться до спальни. В такие моменты я был рад, что Юнхо выбрал именно такой ковер.       Лишь раз я пожалел, что согласился на него: в тот вечер мы хотели попить красного вина, обложившись подушками на полу, и посмотреть фильм. Правда, Юнхо захватил еще и песочное печенье, которое мы покупали в уютной кондитерской недалеко от нашего дома. Вечер обещал быть теплым и размеренным. Однако Юн умудрился всё это опрокинуть, когда зашелся в смехе над очередной сценой в фильме. Никогда не забуду его глаза, которые с неким испугом следили за моей реакцией, которая незамедлительно последовала. В общем, теплый вечер плавно перетек в интенсивную чистку ковра от пятна красного вина и крошек печенья в высоком ворсе. Я ворчал на неуклюжесть Юнхо, не забывая припоминать его такие же мелкие проколы и проклиная этот белый цвет и густой ворс, а он, бросив эту уборку, повалил меня на пол, накрывая собой и затягивая в поцелуй, и я совершенно забыл, о чем говорил и что делал секунду назад. Это был удар ниже пояса. Сейчас это воспоминание было теплым, родным, но таким далеким. Я хотел бы создавать с Юнхо подобные воспоминания снова, вместе, как мы делали это раньше.       Очнувшись от этих счастливых, но покрытых пылью воспоминаний, я почувствовал, что отпало всякое желание смотреть новости, и двинулся в сторону кухни. Негромко включил радио, из которого весело переговаривались ведущие и ставили модные новинки песен вперемешку со старыми хитами, и это тоже было так похоже на наше прошлое, которое сейчас так часто врывалось в наше настоящее. Надо было приготовить завтрак, тем более скоро должен был проснуться Юнхо. Сегодня я хотел его порадовать его любимыми блинчиками с клубничным джемом. Я завел смесь и начал выпекать. Тарелка быстро пополнялась блинами, разговоры ведущих отвлекали, и ни о чем не хотелось думать. За спиной раздались шаги, и мою талию обвили сильные руки, а чужой подбородок уперся в мое плечо. Я взглянул на нарушителя спокойствия, сталкиваясь с еще сонными, но довольными глазами. На губах Юнхо блуждала улыбка, а в его взгляде мерцало затаившееся тепло. Я согревался под этим взглядом.       – Доброе утро, Чанминни, – с нежностью проговорил Юн. На самом деле я боялся наступления сегодняшнего утра: я боялся, что всё вернется к тем серым, смутным дням, когда мы были чужими. Но такой Юнхо каждым своим взглядом и жестом прогонял эти страхи, уверенно говоря, что не даст нам снова впасть в это мрачное, бездушное одиночество – одиночество на двоих.       – Доброе утро, – прошептал я в ответ, заглядывая в его глаза. Мы застыли на миг, наслаждаясь этой близостью, впитывая ее, запоминая. Сейчас мне казалось, что каждый из нас очень бережно относится к каждой даже мелкой детали, каждому прикосновению невзначай и мимолетному взгляду, потому что мы скучали… Нам друг друга по-настоящему не хватало.       – Сейчас ты сожжёшь мои любимые блинчики, – насмешливо подметил Юн, а я только в этот момент очнулся, быстр переворачивая блин, отмечая про себя, что он окончательно пропал. – Хотя... – интригующе протянул он, – если ты продолжишь на меня так смотреть, то я готов пожертвовать ими всеми ради этого. – Уже шепотом добавил он, целуя меня в висок и еще шире расплываясь в улыбке, а кончики моих ушей в миг покраснели. Это снова были сладкие, смущающие слова, но они переносили меня во времена далекого студенчества, когда Юнхо любил заставлять меня краснеть и наслаждался этим. Судя по его улыбке, он тоже окунулся в эти воспоминания, и они согревали его так же, как и меня.       – Доставай свой джем и всё остальное и садись, я сейчас уже закончу, – пробурчал я, продолжая печь блинчики, но чувствовал, как мои уши до сих пор горят.       По комнате разносится песня, которая крайне популярна в последние дни, но я слышу ее словно сквозь стекло – она где-то далеко-далеко играет фоном, а мой мир сосредоточен сейчас здесь, за этим столом, за который я, ставя тарелку, полную свежеиспеченных блинчиков, присаживаюсь напротив своего любимого(?) человека. Кто он сейчас для меня? Как мне его назвать? Мой муж? Это очевидно. Мой мужчина? Мужчина – однозначно, мой – под вопросом. Тогда кто? Может, просто мой человек? Не мой, как принадлежность, а мой, как родственная душа, отражение… Не знаю. На этот вопрос нам еще стоит найти ответ. Каждому из нас.       Юнхо благодарно улыбается мне, принимаясь за еду, и я следую его примеру. Мы сидим в тишине, которую разбавляют лишь звуки радио, и бросаем друг на друга любопытные взгляды. Мы словно впервые видим друг друга, изучаем. По большому счету, так оно и есть на самом деле: сейчас мы другие, новые Юнхо и Чанмин, незнакомые… чужие. Но сейчас это «чужие» не так пугает меня, как еще совсем недавно. Сейчас это «чужие» значит, что нам предстоит узнать друг друга. Заново.       На моем языке крутятся вопросы, но я не знаю, с чего начать, что стоит сказать. Я как никогда ясно понимаю, что совершенно не знаю, что происходит в жизни Юнхо. Наверно, даже соседи знают друг о друге больше, чем мы – мы просто хотели убежать и спрятаться, лелея свои обиды и разочарования от брака, не стараясь решить проблему напрямую. Мы были трусами, напуганными детьми, которые не знали, что в браке, оказывается тоже надо работать: над собой и над отношениями.       – Как у тебя на работе дела? – всё же, пересилив себя, задал я вопрос, чувствуя некую неловкость. Юнхо с долей удивления смотрит на меня, а затем так ярко улыбается, и я понимаю, что он также собирался с силами, чтобы хоть что-нибудь спросить, но не решался, и то, что я сделал это первым, сделало его на миг счастливым. Он видел, что я пытаюсь показать ему, что тоже хочу попробовать, хочу избежать наших прошлых ошибок, которые стали нашими суровыми учителями.       – У нас сменился исполнительный директор. – Сообщил Юн. В эту секунду мне показалось, что мы похожи на карикатуру тех людей из фильмов, которые пытаются сделать вид, что им интересна чужая жизнь, и их разговор получается натянутым, неискренним и бездушным. Я боялся, что у нас будет также.       – А куда делся Ким Хён У? – недоуменно спросил я. Сколько помнил, он всегда был начальником Юнхо. Честно говоря, он никогда мне не нравился: скользкий, хитрый тип, но пока он признавал таланты Юно, я с этим мирился.       – Нашел место потеплее, – коротко рассмеялся Юн, – Мы еще не видели нового директора. Говорят, есть два претендента. Надеюсь, мы с каждым из них сработаемся.       – Это самое главное, – согласился я, а уголки моих губ приподнялись в улыбке. Разговор всё больше походил на тот, которого я боялся.       – Я тебе же еще самого главного не рассказал, – неожиданно вспомнив, возбужденно проговорил он, а я поднял на него свой взгляд в ожидании продолжения. – У меня новый проект, – начал Юнхо, а его глаза загорелись при этих словах, – Ты знаешь, он такой необычный, – взволнованно говорил он, а мне передавался его нескрываемый восторг, и это было так по-новому ярко и необычно. – Они хотят построить здание в виде распустившегося цветка, и попросили меня подготовить этот проект, представляешь?! Я решил, что колонны будет лучше выполнить… – он всё продолжал говорить, объяснять, и я слушал его, не замечая бега времени и подмечая радость и волнение в родном голосе, в котором я так давно не слышал такой жизни, и эти эмоции так ярко плескались в нем, глаза блестели, и я снова видел перед собой того студента Чона Юнхо, которого однажды встретил: он весь горел своей мечтой создавать здания, строить этот новый мир. Как я мог забыть, сколько жизни бьется в Юнхо? Ее же хватит на нас двоих, и всегда хватало: по крайней мере, до того момента, пока я не перестал смотреть в его сторону, пока не отвернулся от него, закрываясь.       А потом уже Юнхо у меня спрашивал про работу, про мои поездки и конференции, и я старался как можно подробнее об этом рассказывать, потому что хотел, чтобы Юн был в курсе моей жизни, был в ней. Разговор был оживленным, настоящим, наполненным яркими эмоциями: оказывается, мы так много пропустили в жизнях друг друга, что сейчас пытались всё это заполнить. Мы старались хотя бы сейчас частично прожить эти моменты вместе, как и должны были делать это раньше.       Рассказывая о своих поездках, я невольно вспоминал о Филиппе, ведь он был неизменным спутником моих путешествий, моих побегов. Так некстати всплыло воспоминание о поцелуе, что произошел на Окинаве, а губы словно обожгло, и я почувствовал укол вины перед Юнхо, который сейчас так открыто и тепло смотрел на меня. Я корил себя за то, что дал надежду Филу и что мне придется снова больно ранить его своим однозначным отказом и обрывом всех связей с ним. Я должен был сделать это с самого начала. Я отвел взгляд в сторону, пряча свои эмоции, что сейчас так не вовремя взяли надо мной верх, и сглотнул ком в горле. Я исподтишка посмотрел на Юнхо, и глубоко внутри что-то тихо прошептало «моё». И я понимал, что Филу нужен не я – ему нужен другой человек – его человек. Я хотел, чтобы он это тоже понял.       Весь день мы провели с Юнхо дома: мы вместе убирались, вспоминая такие же уборки из прошлого, готовили и дурачились. Правда, после такой готовки пришлось снова убираться, потому что кое-кому нельзя доверять скидывать овощи с доски, потому что часть из них потом находится на столешнице, а другая часть – на полу, и тем более ему нельзя давать в руки муку, которая потом просто покрывает все поверхности кухни и нас вместе с ними. Но те горящие азартом глаза, лихая улыбка и заразительный смех стоили этого хаоса. Мы впервые за долгое время не сдерживали себя, смеясь до слез, бросаясь друг в друга мукой и овощами и бегая вокруг стола, словно дети, а когда Юнхо поймал меня, крепко обнимая, не переставая смеяться и заставляя меня смеяться вместе с ним, я чувствовал, что по-настоящему жив в этот момент: я дышу и чувствую – и так происходит только рядом с Юнхо. И мы разговаривали: мы говорили и говорили, словно боялись, что, стоит одному замолчать, и всё рухнет – обрушится сегодняшний день, отрезая нас друг от друга своими неподъемными обломками. Мы боялись снова потеряться и потерять.       Остаток вечера прошел более спокойно: после новой уборки, мы, разморенные ванной, не сговариваясь, устроились в гостиной на полу, на ковре с высоким ворсом, о котором я только сегодня утром ностальгировал. Наверно, на Юнхо тоже нахлынули эти воспоминания.       Он улегся на мои колени головой, а я оперся спиной о диван. Мы включили телевизор с минимальной громкостью звука, чтобы он просто был фоном, а сами даже не смотрели туда, потому что сейчас нам хотелось просто побыть наедине. Я касался его волос, пропуская пряди сквозь пальцы, отмечая про себя, что они длиннее, чем обычно, а Юнхо смотрел на меня снизу вверх, словно хотел заглянуть в меня, в мою душу.       На улице уже было темно, фонари освещали дорогу запозднившимся людям и спешащим машинам, а мы на нашем островке, оторванные от всего мира, разделяли этот вечер на двоих. Комнату освещал лишь свет от телевизора, отражаясь в глазах Юнхо, и эта сумеречная темнота была уютной, была интимной. На секунду я поверил, что мы действительно одни во всей вселенной… Как бы я хотел, чтобы так оно и было.       Внезапно глаза Юнхо расширились, и он поднялся с моих колен, садясь и к чему-то прислушиваясь. Я недоуменно следил за его действиями, не понимая, что могло его потревожить. Он перевел на меня удивленный взгляд, а затем в них появилась некая хитринка, а на губах расцвела радостная улыбка. Я абсолютно ничего не понимал.       Юн взял пульт, что лежал недалеко от нас, и прибавил громкости на телевизоре: комнату заполнили звуки музыки. Эта была до боли знакомая и много значащая для нас песня. Юнхо встал и протянул мне руку, а я смотрел на него снизу вверх, ожидая его слов.       – Ты здесь самый красивый из парней. Позволь мне пригласить тебя на танец, – улыбаясь проговорил Юнхо, слово в слово повторяя свою фразу, сказанную еще во времена студенчества. Тогда несколько пар должны были выступить на концерте, станцевав вальс, и на репетицию несколько девушек не пришло, так как они заболели: после этого как раз объявили карантин в общежитиях. И нескольких парней с младших курсов, в том числе и меня, которые помогали украшать зал к концерту, попросили их заменить. Тогда Юнхо первый шагнул ко мне и произнес эту фразу. В тот момент он впервые настолько сильно меня смутил, что мои скулы и уши покраснели, отчего он стал делать так очень часто, когда мы стали общаться, лишь бы снова увидеть мою реакцию. Этот случай произошел всего лишь спустя несколько дней после нашей первой встречи возле библиотеки. Наверно, уже тогда наша судьба была предопределена. Мне хотелось бы в это верить.       Я снова смутился от этих слов, но уверенно обхватил ладонь Юнхо своей, и он помог мне подняться. Я положил руку на его плечо, а он обнял меня за талию, прижимая меня к себе. Мы начали медленно покачиваться в танце, наслаждаясь музыкой и нашей близостью.       – Это наша песня, – проговорил мне на ухо Юнхо, – ты же ее помнишь?       – Да, – тихо выдохнул я. Как бы я мог ее забыть? Под эту песню Юнхо впервые поцеловал меня сам, когда мы также с ним танцевали. Я считаю, именно тогда он принял нас окончательно. Это действительно важная для нас песня.       – Я скучал по тебе, Чанмин-а, – прошептал мне на ухо Юн, признаваясь, а по моей спине побежали мурашки, словно торопились рассказать об этом моему сердцу. Я ничего не ответил в ответ, лишь сильнее сжал его ладонь в своей руке. Думаю, он понял, что я не готов говорить таких слов – слишком мало времени прошло, но эти его слова очень многое для меня значат, потому что я знал, что он говорил не о тех днях, пока меня не было рядом, он говорил о тех долгих месяцах нашего отчуждения, когда мы были абсолютно чужими друг другу.       Мы замолчали, не переставая медленно покачиваться в танце, растворяясь в звучащей песне. Я мысленно вторил словам, иногда двигая губами и погружаясь в голоса певцов, сосредотачиваясь лишь на них.       – Baby I love u, thank u, Baby, I swear forever – тихо пропел Юнхо последние строчки песни, смотря мне в глаза. Мы замерли в тишине, а мое сердце гулко стучало в груди от этого внезапного признания. Я знал, что это было оно. Юн понимал, что для громких признаний слишком рано, да и эти слова для нас сейчас были бы лишь пустым звуком, но он такой человек, который старается быть максимально открытым в своих чувствах. И сейчас он говорил то, что чувствовал, с помощью этой песни. Он благодарил меня за мое согласие попробовать начать всё сначала и давал свои не произнесенные вслух, но повисшие в воздухе между нами обещания – обещания не разочаровать, обещания сделать счастливым.       В эту ночь мы также лежали друг напротив друга и запоминали этот день, прокручивая его в голове, запоминали новых себя. Я боялся завтрашнего дня: сегодня, в выходной, мы спрятались от всего мира, отключили телефоны и просто растворились в этом дне, друг в друге – но завтра реальность снова ударит по нам с новой силой, и не факт, что мы выстоим, и я был напуган до дрожи.       Юнхо придвинулся ко мне, прислоняясь лбом к моему лбу и сжимая мою ладонь. «Не бойся» твердили его глаза, «я рядом» – говорили его прикосновения, «мы сможем» – шептали его губы, и я закрывал глаза, доверяя этим обещаниям, в первый раз позволяя себе снова поверить Юнхо.

***

      Сейчас Юнхо стоял передо мной, виновато склонив голову, и нерешительно протягивал свою ладонь вперед, ко мне, молчаливо прося позволить ему присоединиться ко мне вновь, вернуться на эти качели. Он давал мне шанс выбрать, но при этом я видел, как он боится моего отказа. Я смотрел на него снизу вверх, сидя на качелях, и водил ногой по земле, разбавляя установившуюся между нами липкую, напряженную тишину. Я сжимал в руке цепь от качелей, останавливая самого себя от поспешного желания сразу же дать положительный ответ, протянув ладонь к его руке. Я боялся поверить. Протянутая ладонь Юнхо начинала немного подрагивать, а пальцы, что были вытянуты в желании встретить мои, сейчас медленно сгибались – тишина и мое бездействие давали ответ Юнхо, и он его принимал. Он еще ниже опустил голову, скрывая глаза за челкой, но я всё равно заметил блеснувшие в них слезы отчаяния. Это стало для меня последней каплей на чаше весов, и я принял решение, давая себе обещание, что никогда о нем не пожалею, каким бы ни был исход. Я в одно мгновение, отпустив цепь, поймал ладонь Юнхо своей, боясь не успеть этого сделать и крепко ее сжимая. Юн поднял удивленный взгляд на наши переплетенные руки, а затем перевел его на меня, не веря, что это действительно происходит. Я робко улыбнулся ему, и на его губах расцвела ответная, наполненная теплом и светом улыбка, которая также отражалась в его глазах. Только сейчас я по-настоящему осознал, что сделал правильный выбор: мы с Юнхо достойны второго шанса. Будет сложно вновь раскачать наши качели: придется начать заново, с первых неуклюжих толчков, неаккуратных жестов и отталкиваний вразнобой. Но когда мы это преодолеем, когда мы снова войдем в один ритм, я верил, что мы сможем взлететь еще выше. Вместе.

***

      POV Автора       Когда Юнхо с Чанмином заснули, теша в своих душах надежду, что благодаря сегодняшнему дню у них появился шанс, и что теперь всё зависит лишь от них самих, экран телефона Чанмина загорелся, оповещая хозяина о полученном сообщении, а они продолжали спать в своем пока что счастливом неведении.       От кого: Филипп       Текст: Я приеду через несколько дней в Сеул. Хочу тебя увидеть. Я скучаю, Чанмин.