Качели

      Закрыв за собой дверь комнаты, я тяжело выдохнул, прижимаясь спиной к ней. Сейчас это тонкое деревянное полотно отделяло меня от пропасти, в которую я рухнул, от мира, в котором я утонул. Я не мог поверить, что вот сейчас, через несколько минут я буду разговаривать с Юнхо – с тем, с кем вёл молчаливые беседы в своей голове всё это время, с тем, кого хотел увидеть и одновременно с этим боялся – боялся, что это будет в последний раз.       Вид Юнхо говорил о том, что вопреки моим сомнениям, он также был в терзаниях всё это время, и от осознания этого внутри меня тихо радовалась моя эгоистичная сторона. Да, я был счастлив, что не я один проходил все девять кругов ада снова и снова на протяжении этих нескольких дней, но мне было мало этого – мало страданий, краешек которых я увидел в глубине некогда любимых глаз: я хотел растоптать, хотел растереть в пыль, чтобы моя рана затянулась… Но самым смешным было то, что я понимал, что легче мне не станет, боль не успокоится, а рана не перестанет кровоточить, и я лишь еще больше разобьюсь на мелкие острые осколки, которые будут неизменно впиваться под кожу, заставляя истекать кровью. Мне уже ничего не поможет.       Я разложил вещи из чемодана, переоделся и подошел к зеркалу, всматриваясь в такого знакомого незнакомца. Сейчас я видел уже давно изученные черты своего лица: тот же нос, губы, скулы, разрез глаз – но всё вместе это не давало того привычного лица, которое я видел на протяжении всей своей жизни. Все эти черты будто поблекли, стерлись, становясь размытыми, непримечательными, уставшими, несмотря на то, что в действительности они еще больше заострились от переживаний и отсутствия нормального питания, и такое противоречие еще больше вводило в заблуждение. Мои глаза будто стали тусклыми: некогда яркий карий цвет, что дарил тепло, теперь казался грязным, и в массе этой трясины всё чаще попадались комки глины и камни, что еще больше заставляло отводить взгляд и не смотреть в эти пустые глаза. Даже мне было неприятно смотреть в них через зеркало, но я упорно продолжал вглядываться в них, чтобы узнать себя в этом незнакомце. Я весь был соткан из противоречий, что всё больше отталкивало.       Я выбрал из шкафа один из вязаных свитеров, потому что никак не мог согреться. Его длинные растянутые рукава оставляли лишь кончики пальцев выглядывать из-под него, но теплее не становилось. Холод поселился внутри меня, и мне казалось, что уже ничто не сможет заставить меня почувствовать хотя бы отблеск былого тепла. Я пригладил волосы, смахнул с одежды несуществующие пылинки лишь бы отсрочить момент, когда мне нужно будет выйти из комнаты – выйти навстречу неизбежному концу. Я снова взглянул в зеркало, чтобы убедиться, что я всё еще не узнаю себя. Интересно, Юнхо тоже это видит?       За всё это время Юн никак не проявил своего нетерпения по поводу моей долгой задержки: я лишь слышал, как он несколько раз подогревал чайник, будто отсчитывал время моего прихода с каждым щелчком этого прибора. Наверно, его это магическим образом успокаивало – будто с каждым таким звуком он продлевал нашу совместную жизнь, наш брак, который еще существовал хотя бы на бумаге.       Я вышел из комнаты одновременно со щелчком автоматического отключения нагретого чайника. Это был как будто выстрел для бегунов на старте. Значит, наш с Юнхо забег на длинную дистанцию начался и нам стоит двигаться по нашим дорожкам, не пересекая этих черт обвинений и злости, и лишь на финише решить нашу дальнейшую судьбу, потому что ни победителей, ни проигравших здесь не будет.       Я бесшумно зашел на кухню, сразу натыкаясь взглядом на сидящего за столом Юнхо: его руки были сложены в замок и было видно, как с силой он давит пальцами на тыльные стороны ладоней, причиняя себе боль, лишь бы не показать истинных эмоций; его спина была идеально ровной, лопатки были максимально сведены, что даже мне при взгляде на них становилось больно в этой области – он был натянут словно струна, которая вот-вот лопнет от моих неаккуратных, неуклюжих движений пальцев. Наша мелодия оборвется без возможности вновь разнестись по нашим душам, достигая сердец. Я понимал, что он чувствует, что для нас это последний разговор, последний шанс, после которого уже ничего невозможно будет изменить.       Я прошел к столешнице и начал наливать чай. Юнхо вздрогнул от этих звуков, не ожидая моего появления после продолжительного отсутствия. Наверно, он подумал, что я уже не выйду, тем самым давая свой молчаливый ответ: «у нас нет больше будущего». Возможно это так, но я точно не закончу всё без разговора: каждый из нас должен высказаться и должен быть услышан другим. И, я думаю, тот факт, что Юн продолжал сидеть на кухне всё это время, раз за разом включать чайник в ожидании моего прихода, говорил о том, что не я один хотел добиться определенности – даже если это будет конец.       Предельно осторожно поставив кружку перед Юнхо, я сел напротив него с такой же, от которой поднимался горячий пар. Юн скованно кивнул в благодарность и обхватил бока кружки своими длинными пальцами. Я смотрел за этим привычным движением, которое видел изо дня в день на протяжении долгих лет, а моё больное воображение говорило мне, что даже его пальцы изменились, похудели за эти несколько месяцев отчуждения, становясь совершенно незнакомыми. Как много мы друг в друге перестали замечать?       Мы молча сидели за столом, делали несколько глотков чая из кружки, и всё снова погружалось в тишину: никто из нас не мог начать этот сложный разговор. Я только набирал в легкие воздуха, мои губы приоткрывались в желании произнести хотя бы слово, после которого, подобно торнадо, всё закрутится, но моя решимость куда-то исчезала, начинающийся было закручиваться ветер обиды и разочарования начинал меня пугать, и я отступал, отводя взгляд в сторону, и тихо выдыхал воздух обратно. И я слышал такие же тихие выдохи со стороны Юнхо. Мы оба боялись этого разрушающего всё на своем пути урагана наших таившихся чувств. Хоть мы и знали, что в центре этого смерча будет спокойно, что мы оба выживем после этой разбушевавшейся стихии, но вот всё вокруг нас уже будет в руинах, которые будут смотреть на нас своими уродливыми изгибами, своими обломками обвинять нас в своей гибели, корить нас каждым отблеском осколков, ранить нас своими острыми краями, заставляя жалеть… Думаю, никто из нас не хотел бы остаться ни на секунду в этом сломанном и сломленном мире, и что самым отвратительным было бы в нем – это то, что это именно мы его сделали таким – он был бы наглядным результатом наших разрушающих, отравляющих, самых темных и отталкивающих сторон. Мы бы увидели себя – но не тех Чанмина и Юнхо, которых мы знаем, а двух монстров, что ничего не умеют беречь, не умеют ценить, не умеют любить, и под стать таким чудовищам будет такой же мир – отвратительно правдивый и убивающий всё самое светлое и дорогое, сжирая его своей уродливой пастью. Мы будем гнить в нем, пока наши останки просто не исчезнут в этой иссохшей, вывороченной нами же земле, и только после этого этот мир исчезнет вслед за нами, потому что такой мир не может существовать без своих создателей.       Время неумолимо бежало вперед, чай остывал и выливался в раковину, снова раздавался щелчок включенного чайника и, я уверен, каждый из нас думал про себя, что вот, после отключения чайника я начну, я хотя бы скажу слово, чтобы разбить эту глухую, разрастающуюся, звенящую оглушающей тишиной преграду между нами, которая уже придавливала нас к стенам квартиры, желая оставить от нас лишь кровавое пятно на них. Даже она устала от этого молчания, невысказанных обид, ревности и недопонимания, что хотела просто заставить нас исчезнуть.       Согревшийся чайник щелкал, чай разливался по кружкам, и комната снова погружалась в уже привычную, но такую опостылевшую тишину. Наверно, это первый круг нашей длинной дистанции, который мы до сих пор не можем преодолеть.       – Как… – внезапно раздался хриплый от долгого молчания голос Юнхо. Я вздрогнул от неожиданности, бросая на него удивленный взгляд. Он также не менее шокировано смотрел в ответ на меня, будто не верил, что это именно он проговорил это слово. Я видел в его глазах страх, но не знаю, каким именно он был: страх того, что он первым что-то сказал; страх, что я не отвечу и просто уйду; страх, что надо что-то говорить после этого – я не знаю, каким оно было, но это чувство неожиданно передалось и мне, и я чувствовал, что в нем было намешано столько других страхов, что я невольно мелко задрожал, чувствуя себя загнанным и угнетенным, и даже боялся представить, что же на самом деле чувствовал Юнхо в этот момент.       – Как…ты? – слова давались Юнхо сложно: он будто выталкивал их из своей глотки, прикладывая неимоверные усилия для этого. Казалось, что ничего сложнее этих слов он не способен произнести. Его растерянный, даже напуганный взгляд на секунду встретился с моим, а затем он быстро его отвел, будто то, что он видел в моих глазах, ввергало его в ужас.       – Я… – и тут я понял, насколько сложно было для Юнхо произнести эти слова. В горле будто встал ком из шипов, что протыкал кожу насквозь, не давая выдавить ни звука и причиняя боль, – … не знаю. – тихо, неуверенно проговорил я. Я действительно не знал, как ответить на вопрос Юнхо: как объяснить, что я чувствую сейчас или то, как я прожил эти несколько дней, чувствуя лезвие ножа от его предательства в своей спине; как я существовал всё это время, когда наш брак стал разрушаться и давить нас своими обломками. Я не знаю, что я должен сказать, какие слова могли бы передать весь спектр моих эмоций, чтобы Юн понял, насколько разрослась рваная рана пустоты в моей груди.       Юнхо растерянно, но с долей понимания смотрел мне в глаза, и я видел в них ту же боль, будто ее отзеркалили от моей души, приправленную огромным чувством вины и ненависти – ненависти к себе: я четко видел это чувство в глазах Юнхо, и оно меня пугало. Он отвел взгляд: наверно, увидел во мне испуг и что-то такое, что заставило его спрятать свои истинные эмоции, а я совершенно не знал, что должен был сделать в этот момент. Эта неприкрытая ненависть была такой неожиданной, такой искренней, что у меня сперло дыхание от увиденного. Я медленно провел подушечками пальцев по своей груди по краю своей невидимой, но незаживающей раны, чувствуя ее неровности, и всё больше понимал, что у Юнхо сейчас такая же уродливая дыра в районе сердца, а ее стенки разъедаются под кислотой этой ненависти, причиняя ему еще большую боль, чем испытываю я. В этот момент я на секунду ощутил полное понимание того, что больше, чем сам Юнхо, никто его не накажет за это предательство, и он уже себя истязает сейчас, и мои крики и обвинения здесь не нужны, потому что он о них знает, он их повторяет сам себе каждую секунду, он раскаивается, но не позволит мне его жалеть, потому что чувствует, что недостоин этого.       Я вдохнул сквозь стиснутые зубы воздух, и он будто обжег мою рану, заставляя ее ныть с большей силой. Юнхо горько усмехнулся сам себе и сжал руки в кулаки до такой степени, что они мелко задрожали.       – Глупый вопрос, – тихо сказал он, будто обращаясь к самому себе. Его плечи опустились, сжатые кулаки расслабились, длинные пальцы повисли, словно сломанные, а мой взгляд упирался в его макушку, потому что он низко пустил голову над кружкой. Повисла невозможная, высасывающая все силы тишина. Я смотрел на Юнхо, на его искреннее раскаяние, на его понимание, что он натворил и что он не в силах в одиночку этого исправить, а в моей голове, сжирая друг друга, бились вопросы, желая быть заданными первыми. Я не мог из вороха мыслей выхватить хотя бы одну, и понимание моей беспомощности даже над своим собственным мозгом ввергала меня в отчаяние.       – Почему…? – довольно громко сорвалось с моих губ, отчего мы одновременно с Юнхо вздрогнули. Я хотел прекратить эту битву в своей голове, хотел перекричать этот хаос, поэтому сказал первое слово, что крутилось почти в каждом вопросе. Мои губы мелко задрожали, в голове стало абсолютно пусто, будто и не было секунду назад этой канители мыслей, а Юнхо так и продолжал сидеть с опущенной головой, не смея взглянуть на меня. Мне казалось, что он даже стал меньше, тоньше от моего вырвавшегося в этом «почему» отчаяния. – Почему…мы…стали…такими? – выдавливая из себя по одному слову, с паузами, наконец, спросил я. Мой голос треснул в конце, выдавая ту боль и непонимание, что таились во мне всё это время. Наверно, это самый сложный вопрос в моей жизни, и единственный, ответ на который я не смог найти самостоятельно.       Я в ожидании смотрел на Юнхо, молясь всем богам, чтобы он ответил, чтобы хоть что-нибудь сделал, но не сидел так, не был таким сломленным рядом со мной – это было выше моих сил.       – Я… – раздалось со стороны Юно, и снова наступила тишина. Я буквально видел, как в нем идет борьба, как он ищет слова, ищет ответ на мой вопрос и не может его найти. Не может, как и я. И понимание того, что правильного ответа не существует, всё больше начинает его пугать и заводить в тупик. Я чувствовал эту растерянность кожей, хотя понимал, что каждый из нас тысячу раз задавал этот вопрос сам себе. Но несмотря на это сейчас он был неожиданным и болезненным, словно удар под дых.       – Наверно… – после длинной паузы, когда я понял, что от Юнхо не добьюсь ответа, я начал сам. Ко мне вернулось непонятное хладнокровие, даже равнодушие – будто всё это происходит не со мной, не с нами, а с кем-то другим, поэтому это не так страшно. Я смотрел на нас со стороны, как в фильме: правда, подобные драмы я не любил, потому что считал, что в них герои сами придумывали себе проблемы, мучительно их решали на протяжении всего фильма, при этом теряя действительно важных и дорогих людей, и тогда мне казалось, что лишь неполноценные в чувствах люди могут быть настолько глупы. Такие сюжеты казались мне нудными, затянутыми, а паузы в их диалогах неимоверно раздражали. Сейчас же я смотрел одну из тысяч подобных картин, с неизменно скучным сюжетом и никому не нужными паузами в разговоре, но это были мы сами – те глупые герои, которые придумывают свои проблемы и теряют дорогих людей. Мы придумали проблему? Брак распался по желанию сценариста? Измена тоже была выдумкой? Ха, как бы не так. Единственное, что было верным – мы теряли друг друга. – …мы поторопились с нашим браком и нашими чувствами. – Договорил я свою мысль, и сам ужаснулся тому, что сказал: нет, нет! Так не может быть! Неужели всё то, что было между нами, изначально было ошибкой?! Почему я из тысяч разных слов, крутившихся в моей голове, сложил именно эту фразу?       – Не смей так говорить, – низко, с опасными нотками в голосе проговорил Юн. Он медленно поднял голову и пронзительно посмотрел мне в глаза. Я невольно поежился от этого взгляда, но свой не отвел. – Мы никогда не были ошибкой. Наши чувства и наш брак – это лучшее, что случалось в моей жизни. – Таким же низким голосом продолжал Юнхо, а я мог лишь судорожно сглатывать, чувствуя, какую глупость я сказал. – Хотя я и поздно это понял. – тихо, больше говоря самому себе, удрученно проговорил он, отводя на секунду взгляд и снова возвращая его ко мне. – Да, я предал тебя, изменив, – подошел Юн к опасной, но крайне важной для нас теме, которую мы уже давно должны были обсудить. Его голос уже не звучал так уверенно, как секунду назад: в нём стали прорываться сотни оттенков других чувств, главными из которых были сожаление, вина и разочарование – разочарование в самом себе. Я ощущал на себе эту волну чувств, она касалась меня, как волны во время прилива: осторожно, нежно, боясь сделать мне больно, но вновь и вновь ударяясь о мои ноги. – и мне и жизни не хватит, чтобы вымолить у тебя прощение, – сглотнув, продолжил Чон, а его голос становился всё тише, взгляд менялся, становясь размытым, печальным, будто в нём по капле собиралась скорбь всего мира, – и я не знаю, что я могу сделать, чтобы ты хотя бы позволил мне остаться рядом. – На грани шепота закончил он. Юн безотрывно смотрел на меня с мольбой и страхом, и я по-настоящему заколебался в своем решении всё закончить.       – Я думал, это наш конец, – тихо признался я, неуверенно смотря на него в ответ. Его глаза расширились, взгляд помутнел на секунду, в нём зародился ураган боли, а затем внезапно наступил полный штиль, будто торнадо уже покинуло эти земли, оставляя их оголенными и изуродованными.       – А ты этого хочешь? – упавшим голосом спросил Юн. Мне показалось, что он старается сдержать слезы, но я отмахнулся от этой мысли, потому что она казалась мне невозможной: неужели Юнхо настолько боится нашего конца? Я думал, что я один нахожусь в этой агонии страха перед неизбежным.       – Разве наш конец уже не начался? – Я сказал то, о чем уже давно думал и сглотнул, потому что горло вмиг пересохло, будто всё мое тело хотело остановить меня. – Ведь измена, – мой голос дрогнул на последнем слове, хотя я хотел произнести его холодно, но не смог, а Юн скривился, будто хотел, чтобы это слово вообще исчезло, – это лишь вершина, а разрушение нашего брака началось задолго до нее.       – Наверно, ты прав. – Спустя долгую мучительную паузу согласился Юн, и в его голосе было столько безысходности, которую я понимал и которую делил в этот момент с ним.       – Почему… – снова я начал свой вопрос с этого уже вызывающего тошноту слова, – Почему ты решился на… это? – переступив через себя, закончил я. Мне было необходимо знать ответ. Казалось, что от этого зависит целая жизнь. А может даже две.       – Я… – неуверенно начал Юнхо, но внезапно осекся и замолчал. Мы смотрели друг другу в глаза, я искал ответа на свой вопрос, но там было столько эмоций, которые сменяли друг друга за секунды, что я сомневался, какая именно из них является ответом. – Мне не хватало тебя. Я чувствовал, как ты отдаляешься, как оставляешь меня, – тихо начал Юн, вглядываясь в мои глаза, пытаясь донести каждое свое слово и даже то, что он не мог произнести, – Мне казалось, что ты разочарован во мне, что тебе не хочется оставаться со мной наедине больше необходимого, – голос Юнхо начинал дрожать, чувства и мысли, о которых он сейчас говорил, полностью охватывали его снова, он окунался в них и переживал их в сотый раз. – Я чувствовал себя лишним в твоей жизни: ты всё свободное время проводил с Минхо и Кю, а остальное – занимала твоя работа. Я понимаю, что ты хотел реализоваться в своей профессии, и я думал, что достигнув этого, ты снова вернешься ко мне, – каждое его слово било меня в грудь, хлестало изнутри, заставляя оборачиваться назад, всматриваться в наше прошлое, видеть свои ошибки – и эта открывающаяся правда была такой отталкивающей, что мне не хотелось в нее верить… – Но ты же сам помнишь: в тот момент, когда ты действительно этого достиг, мы слишком отдалились, чтобы вернуться к тому, кем мы были… – Юнхо замолчал. Повисла звонкая, играющая на нервах тишина. В моей голове билась мысль, что я сам всё разрушил. В памяти стали мелькать многочисленные картинки, когда Юн меня терпеливо ждал в гостиной, как звал прогуляться вдвоем по вечерним улицам города, как с каждым разом его объятия становились дольше, отчаяннее – он пытался меня удержать, молчаливо умолял остаться, а я упрямо выскальзывал из его рук… Это мое наказание. – Я не хочу сказать, что ты виноват – нет, абсолютно не так… – отчаянно заговорил он, – Это я не проявил упорства, не окружил тебя достаточной заботой, чтобы ты хотел возвращаться домой, ко мне; не говорил, как сильно тобой дорожу… – Юн резко оборвал самого себя, замолкая, а мне казалось, что в его легких закончился воздух, и он медленно умирает от удушения. – Я выбрал самый легкий путь, чтобы снять с себя ответственность – я просто сдался, отказываясь вновь тебя добиваться… – Юнхо опустил голову не в силах больше смотреть мне в глаза, но в последнюю секунду я заметил выступившие слезы. Это меня поразило, так как Юн крайне редко проявлял такие эмоции – значит, сейчас он находится на грани – мы оба сейчас ходим по лезвию, но, кажется, мои ступни уже начали кровоточить от этого острия ножа наших отношений.       – Я думал, что уступаю тебе, – едва слышно проговорил я, но в этой натянутой тишине слова резонировали от ее стенок, разносясь эхом в наших сознаниях. Юнхо поднял на меня недоумевающий взгляд, а я стушевался под ним, но решил, что глупо давать задний ход – сейчас мы предельно откровенны друг с другом, и надо придерживаться этого, иначе мы никогда не закончим нашу историю. Так страшно осознавать этот конец… – Сколько бы сил я не прикладывал, я не мог добиться и половины того, что получалось у тебя. – Слово за словом выдавливал я из себя, свои давно засевшие в голове мысли и страхи. Оказывается, так страшно произносить их вслух. – Я так злился на себя, на компанию… на тебя. – Это признание было особенно болезненным, и я стыдливо отвел взгляд в сторону, боясь увидеть разочарование в некогда любимых глазах. – Мне казалось, ты видишь, насколько я слаб. – продолжил я свою исповедь. – Время шло, а я никак не мог приблизиться к тому, кем уже был ты. Год сменялся годом, а я не двигался с мертвой точки, – в мыслях пролетали воспоминания моих тщетных попыток подняться выше, чего-то добиться: бессонные ночи и упущенные совместные вечера – внутри начинало ныть и свербеть от них, – и я ждал, что вот сейчас ты поймешь, что я не равен тебе, что ты уже находишься впереди и после этого ты уйдешь, оставишь меня одного… Я так боялся, – мой голос задрожал, в уголках глаз собрались слезы, готовые вот-вот сорваться и скатиться по впалым щекам, оставляя свои кривые дорожки моего бессилия. – Я хотел, во что бы то ни стало, стать тем, кто был бы достоин быть твоей парой, тем, кого ты с гордостью мог представить своему дедушке… – я замолчал, пытаясь подавить всхлип и сглотнуть ком, и внутренне молился, чтобы не увидеть в глазах Юно отвращения. – Ты сказал, что познакомишь нас, когда придет время, но мы вместе уже столько лет!.. – я взмахнул рукой, повышая голос, не в силах удержать своего непонимания. – И ты ни разу даже не пытался этого сделать, – я обессилено опустил голову, пряча глаза за челкой, – Я знаю, что дедушка для тебя очень много значит, и я думал, что вот, в этом то году ты обязательно меня представишь ему как свою пару, своего любимого человека, своего супруга… – Слезы предательски покатились по лицу, но я смахнул их торопливым движением, до сих пор ощущая на пальцах эту теплую влагу. Я горько усмехнулся сам себе, – Я думал, что этот жест с твоей стороны будет знаком твоего безграничного доверия ко мне, признания меня равным и любимым… – я замолк, пытаясь обуздать свои чувства, чтобы закончить то, что я хотел сказать, – Наверно, я так и не стал достойным для этого и уже им не буду, потому что… – я также резко замолчал, как недавно это сделал Юн. Я боялся произнести следующие слова, боялся, что они станут правдой, – …это конец. – Мой голос сошел на шепот. Всё, я это сказал. Теперь нам нужно дать друг другу подумать, осмыслить каждое сказанное слово и лишь потом решать все юридические вопросы, связанные с нашим браком. Мы не смогли, и это нужно принять….       Я опустил глаза, проскальзывая взглядом по привычным стенам, мелким деталям и утыкаясь им в пол: хотел запомнить место, где я был счастлив столько лет и где всё закончилось вместе с моими словами. Я чувствовал себя полностью опустошенным: все мысли, что меня отравляли, все чувства, что бились во мне загнанной птицей, принося лишь боль и нанося новые раны – всё, что копилось во мне годами, было сказано, и сказано не в пустоту, а человеку, что был их центром, причиной всего этого водоворота моего внутреннего «я». Был моим миром. Но даже после произнесенного не становилось легче. Я думал, что эти чёрные, ждущие моего падения птицы выпорхнут из моей души, позволяя мне вздохнуть свободно… Но они лишь пересели на ветки выше, с предвкушением в своих маленьких глазах смотря на меня: они ждали продолжения моего падения вниз, к острым выступам реальности, о которые я непременно разобьюсь, чтобы насладиться моей плотью. Стервятники.       – Мин, я… – дрожащий, неверящий голос разорвал тишину. Я не ожидал, что Юн скажет хоть что-нибудь после моих слов. Внутри меня боролось два желания: поднять голову, посмотреть в его глаза в последний раз, запомнить чувства, плескавшиеся там, чтобы больше никогда не повторять таких ошибок – больше не любить так отчаянно и самозабвенно; или опустить голову еще ниже и покинуть эту квартиру, этого мужчину, не оглядываясь – бежать без остановки, чтобы мысли оставались позади, а стук сердца был единственным, что я слышал.       – Давай остановимся, Юнхо, – шепотом, будто боясь произнести эти слова громче, просил я, – Не будем мучить друг друга – это того не стоит. – Я чувствовал, как слезы душат, в носу защипало, а уши заложило. Я дрожал, говоря эти слова, и боялся услышать нотки радости в голосе Юнхо, когда он даст свое согласие, а может, он будет молча ликовать?       – Нет, Чанмин, не говори этого, – отчаянно заговорил Юнхо, сначала дернувшись в мою сторону, протянув свои руки к моим ладоням, но резко остановил сам себя, боясь, что я не позволю ему прикоснуться. – Пожалуйста, не проси всё закончить. Я знаю, как сильно я оступился… Я предал всё, что было между нами, но Чанмин, – я видел, как по его щекам проскользнули редкие слезинки, и мои глаза вмиг наполнились ответными слезами, пытаясь разделить эту боль с Юнхо, – пожалуйста, не проси всё закончить, не проси остановиться, потому что я не уверен, что смогу это сделать… – его слова терзали меня, прошлые сомнения вновь вернулись и заставляли меня жалеть о своих словах, но ведь я сделал всё правильно: нужно закончить всё сейчас, пока мы полностью не разрушили друг друга. Но его просьбы били в самое сердце, а я всё больше ощущал, как же много места он занимает в нем: сейчас его слова разносились по пустому пространству сердца, которое обычно было наполнено только Юнхо, и я слышал далекое эхо в его стенках… Оно теперь навсегда будет таким пустым, ведь никем больше я не позволю его заполнить. Не смогу.       Я резко встал, схватив наши кружки со стола, и подошел к столешнице, чтобы якобы наполнить их снова, но на самом деле я лишь хотел вырваться из этого омута, что окутал нас вместе с нашими словами, вплетенными в чувства. Я включил чайник, а затем оперся о поверхность ладонями и опустил голову: она была настолько тяжела и переполнена мыслями, что казалась мне неподъемной. Я чувствовал, что Юнхо не смотрит на меня: наверно, он также как и я сидит, склонившись, над столом, разделяя со мной одни и те же эмоции. В голове возникла картинка двух поникших парней, смотрящих в разные стороны, как в сопливых дорамах, и с губ сорвался короткий смешок. Я не видел, а скорее догадывался, что недоуменный взгляд Юнхо сейчас обращен ко мне, но я не поворачивался и никак не комментировал свое действие, потому что и сам себе не мог объяснить, почему такие мысли вообще возникают в моей голове в такой момент и почему меня это смешит. Вероятно, нервы уже сдают.       Чайник уже вскипел, оповестив нас очередным щелчком, но я не двигался: сейчас всё казалось таким неправильным, ненастоящим, что я не видел смысла, хоть что-то делать. Я был выжжен изнутри, а может лишь убеждал себя в этом, чтобы сердце оставило свои жалкие попытки что-то изменить. Конец – это логичный, а главное правильный для каждого из нас выход… Мы слишком запутались в себе и в друг друге, так что нужно это всё обрубить одним ударом. Но мне так нестерпимо больно от одной только мысли, что это действительно так. Да, я сказал, что это конец, но в глубине души я хотел забрать свои слова обратно, хотел, чтобы Юнхо меня остановил, чтобы показал, что не я один стою на перепутье дорог, не зная, что выбрать: лишиться гордости, жить в ожидании нового удара, в ревности, постоянном подозрении, неловкости, чувстве вины, а затем по крупицам пытаться восстановить хотя бы часть былого доверия, вдыхать в умирающее тело нашего брака новые витки жизни, будучи неуверенными в их воздействии или же освободиться от всего этого, лишившись взамен сердца, души и чувств… Готов ли я заплатить такую цену за мнимую свободу? А главное, хочу ли я такой свободы?..       Я разрывался от мыслей, от сомнений, прикрывая глаза и сжимая ладони в кулаки, не двигаясь с места. Вдруг я почувствовал неуверенное едва ощутимое прикосновение к своим плечам. Сначала я даже не поверил и распахнул глаза, уставившись перед собой. Я видел свои сжатые кулаки, несколько капель слез на столешнице между ними и тень человека, что стоял за моей спиной. Я, затаив дыхание, ждал, что будет дальше, а моё сердце с едва тлеющей надеждой робко билось в груди, тем самым причиняя мне новую боль.       Юнхо касался моих плеч подушечками пальцев, а затем, не слыша протестов с моей стороны, он медленно обхватил их своими широкими ладонями с предельной осторожностью, будто боялся, что я скину его руки, уйду, исчезну или рассыплюсь на месте. Я чувствовал давно забытое тепло этих рук, и мне до невозможного хотелось поддаться этому теплу, этим рукам и всё забыть… Юнхо прижался своим лбом к моему затылку, и его дыхание щекотало мою шею, заставляя окунуться в давно забытые воспоминания нашего «мы». Мне хотелось рыдать от того, что это всё было – что оно было, но прошло и этого не вернуть. «Но ведь можно создать новое…» – что-то внутри меня тихо-тихо шептало эти слова, а сердце вторило своим стуком, но я делал вид, что не слышу.       – Ты всегда был равен, – также упираясь в мой затылок, тихо заговорил Юн, – я мог лишь гордиться тем, что ты выбрал меня, полюбил – это действительно самое лучшее, что случалось со мной. – Я слышал улыбку в его голосе, хотел почувствовать ее кожей, улыбнуться в ответ, но даже то, что Юн не забыл, как это делать, уже было для меня подарком, потому что я, кажется, разучился.       Я почувствовал, как Юнхо чуть сильнее сжал пальцы на моих плечах, словно это был его последний шанс меня удержать, хотя я не вырывался и не убегал.       – Дедушка на самом деле многое для меня значит. То, как я смотрю на этот мир во многом его заслуга. – Он сделал небольшую паузу, перед тем, как продолжить. – Единственное, в чем отличались наши взгляды – это любовь. Он не верил, что между людьми одного пола она возможна, я же в этом вопросе был более открыт, тем более, меня это сильно не касалось на тот момент. – Я боялся дышать, чтобы не спугнуть этот момент откровений со стороны Юнхо, чтобы понять его до конца, увидеть тот единственный темный уголок его мира, до которого я так и не смог дойти раньше, а он подбирал слова, чтобы донести свои чувства правильно. – А потом появился ты, и я просто потерялся в тебе, – он говорил с неким благоговением, в его голосе я слышал трепет от нахлынувших на него воспоминаний. Это было неожиданно, но эти чувства волновали и согревали: впервые за всё это тёмное, наполненное сомнениями и болью время я чувствовал тепло внутри себя, а не пустоту и холод, что прочно образовались там. Я окунался вместе с Юнхо в то время и понимал, что он имеет в виду, говоря, что потерялся во мне, потому что я также в ответ растворился в нем. – Я пытался подвести дедушку к мысли о том, что такое возможно, что такие пары не любят слабее, что они не менее счастливы, находясь вместе, но он упорно это отвергал, а я не хотел делать ему больно, не хотел, чтобы и ты накручивал себя, чтобы страдал, считая, что мне приходится выбирать между вами… – Юнхо осторожно повел руками вниз по моей спине, очерчивая пальцами лопатки, как часто это делал раньше, а от его рук по моей коже даже под тканью одежды бежали мурашки. – Сначала я говорил о тебе как о лучшем друге, и даже когда мы начали жить вместе, я придерживался этого, но с каждым днем эта ложь меня угнетала, мне становилось стыдно смотреть в твои глаза, обманывать дедушку… И когда я решил сделать тебе предложение, я признался ему: рассказал, как сильно люблю тебя, что хочу жениться и что меня ничто не пугает, лишь бы ты был рядом со мной, и что я был бы счастлив, если бы дедушка меня понял и принял. – Голос Юнхо дрогнул, а мне стало страшно от продолжения. Я ничего об этом не знал. – Он не захотел и слышать о таком, – горько усмехнулся Юн, а мое сердце болезненно сжалось в ответ, – Первый год нашего брака он со мной даже не разговаривал, поэтому принципиально не приходил на семейные встречи, если мы с тобой приезжали. Потом мы всё-таки начали мало-помалу общаться, но никогда не затрагивали наши с тобой отношения. – Юн уткнулся лбом в мое плечо, а ладони достигли моей талии, замирая на месте. В ушах стоял какой-то вакуум, слова доносились, будто сквозь вату, а внутри вихрь чувств завывал, крича о том, что даже тогда я был слеп: не увидел, насколько сложно было моему любимому человеку, который старался отстоять нас в одиночку. – Он словно делал вид, что ничего не изменилось. Сначала я был рад, что наши отношения восстанавливаются, поэтому шел на уступки, но я никогда не хотел скрывать ни тебя, ни того, насколько сильно я люблю, насколько счастлив. Мне было важно, чтобы он принял нас… – каждое его слово превращалось в камень и занимало почетное место на моей шее, которые вместе тянули меня вниз, на дно в наказание за мою беспечность и эгоизм. Я действительно сделал многое, чтобы разрушить наш брак – я стал тем, кто первым отвернулся. – И знаешь, хоть и потребовалось столько лет, но он согласился сделать этот шаг. – Юнхо улыбался, я чувствовал радость, которую он испытал в тот момент, когда дедушка дал свое согласие, но вопреки этому чувству, я лишь еще сильнее хотел исчезнуть, чувствуя свою никчемность. Я всё ниже опускал голову, не смея ее поднять, а редкие капли слез падали на столешницу, разбиваясь о ее твердую поверхность, и мне казалось, я видел в них свое жалкое отражение. – В этом году на юбилее дедушки, где соберется вся семья, даже далекие родственники, я хотел тебя представить ему и всем остальным, кто тебя еще не знает. Я думал, что это будет реальный шанс для нас с тобой постараться всё вернуть. – Улыбка в голосе Юнхо не исчезла, но я слышал, как в нее пробралась грусть, что своими тонкими проворными пальчиками провела по струнам, заставляя ее померкнуть и задрожать от сдерживаемых слез. – Это было еще до… – он замолчал, но мы оба знали, о чем идет речь.       Руки Юнхо нежно обхватили меня поперек талии и сильнее прижали к телу. Казалось, что прошла целая вечность с того момента, когда он меня так бережно обнимал со спины. Я чувствовал легкую дрожь, разносящуюся по его телу, но ничего не делал, боясь пошевелиться и разрушить этот момент.       – Прости меня, Чанмин, прости за всё, что я сделал и чего не сделал, но должен был, – отчаянно зашептал он, а я, не удержавшись, прикрыл тыльной стороной ладони свой рот, лишь бы унять свои рвущиеся наружу всхлипы. – Прости, прости, прости, – не переставая шептал он, а из моих глаз, уже не скрываясь, начинали бежать крупные слезы, – Я буду до конца жизни расплачиваться за свое предательство и никогда о нем не забуду, но Чанминни, прошу, – Юн сглатывает ком слез, лишь бы договорить то, что рвется из его души, а я разбиваюсь внутри на осколки с каждым его новым словом, – прошу, не уходи, не оставляй меня. Позволь мне остаться в твоей жизни, рядом с тобой. – Его голос дрожит, я чувствую, как редкие слезы достигают моего плеча, сразу впитываясь в ткань, и еще сильнее прижимаю руку ко рту, хотя мои вздрагивающие плечи и заглушенные всхлипы и так дают понять, что я сдался, давая волю слезам. – Обещаю, я сделаю всё, чтобы ты не пожалел о своем выборе, – заканчивает Юн, а внутри меня разбиваются последние осколки. Они лежат на остывшей земле, мерцая своими неровными гранями, и так и манят стереть их в порошок. – Прошу, Чанминни, дай нам шанс. – на грани слышимости с непонятной вопросительной интонацией выдохнул Юнхо. Я закрыл глаза, не убирая руки от лица, и не знал, что должен сказать. Я всё это время считал себя жертвой, злился, мысленно пытал Юнхо сотни раз, и, возвращаясь сегодня сюда, я был намерен высказать всё, что копилось во мне долгие годы, и тем самым поставить точку в этой трагикомедии. Но этот вечер настолько всё изменил, всё перевернулось с ног на голову, обнажая реальность, и я увидел, насколько я был ужасен всё это время. И за все мои недавние мысли, за мои обиды и обвинения, помимо измены, мне стало так стыдно – мне было противно от самого себя: такого лицемерного, эгоцентричного – и даже такого меня Юнхо всё равно любил, пытался удержать, да и сейчас умолял меня позволить ему быть рядом.       Сейчас я по-настоящему понимал, что имели в виду люди, говоря, что в браке должны работать оба над отношениями. Сейчас я по-настоящему понимал, что в его развале не может быть виноват лишь один. Я говорил эти пафосные фразы, не понимая в действительности их глубокого смысла. Да, наверно, я в большей степени виноват в том, к чему мы пришли, кем мы стали… Всё-таки во многом это именно я подтолкнул любимого человека к измене, хотя в то же время я понимаю, что с него это не снимает ответственности, и Юн это тоже понимает. Но то, что Юнхо сейчас просил дать нам шанс, предлагал попробовать начать всё заново, подкупало меня, мне хотелось сказать «да», хотя лишь недавно я утверждал, что это конец. Я не хочу ничего заканчивать, не хочу вот так всё оставлять… Но теперь я уже сомневался совсем по другим причинам.       – Мы оба наделали кучу ошибок, – собрав свои мысли воедино, насколько возможно в данной ситуации уверенно начал я, а Юнхо сильнее упирается лбом в мое плечо, будто прячась в нем. – Разве ты не боишься, что это всё повторится? Может, мы еще сильнее разрушим друг друга, а может даже не сможем переступить прошлые обиды... – я озвучил свой главный страх, и несмотря на то, сколько раз он возникал в моей голове, сейчас, когда он сорвался с моих губ, он мне казался еще более ужасным, непреодолимым и наиболее вероятным.       – Было бы странно, если бы я не боялся этого. – Спустя паузу, отвечал мне Юн, не выпуская меня из объятий, а его голос звучал устало, словно он прямо сейчас истончится и исчезнет. – Если бы это меня не пугало, значит, чувств больше нет и не стоит и пытаться что-то начинать. – Продолжал он, а я не мог не согласиться с этой мыслью, и она дарила надежду – такую неправильную и непозволительную.       – Ты действительно хочешь попробовать, даже несмотря на то, что я был...таким? – это был второй по важности вопрос, который был очередным барьером внутри меня. Каким «таким» я не мог объяснить словами, но чувствовал, что и без этого Юнхо меня понимает, а я жду ответа, хотя в то же время боюсь его услышать.       – А ты можешь переступить через измену? – вопросом на вопрос ответил Юн. Снова между нами повисла тишина. Я не сразу понял, к чему ведет Юнхо, задавая такой вопрос. – Как ты и сказал, мы оба оступились, вот только мой проступок слишком дорого нам обошелся. – Закончив, хмыкнул он, но в этом коротком действии я уловил горечь. – Я не прошу забыть, я прошу попробовать. Я не знаю, что из этого получится, но это шанс для каждого из нас исправить свои ошибки, чтобы двигаться дальше. – Я был согласен с каждым его словом: даже если всё окончательно разрушится, мы будем знать, что сделали всё, чтобы сохранить наш брак. – Но я хочу, чтобы в этом «дальше» мы были вместе. – Робко и тихо прозвучало у меня над ухом. Я не ожидал, что Юнхо скажет что-то еще, тем более, такое, но от этих слов внутри меня по каменным стенам выстроенной крепости пошли мелкие трещины.       – Я сомневаюсь, что это правильно, – дрожащим голосом начинаю я, немного отведя руку от губ, а Юнхо сжимает в ладонях ткань моего свитера, и я чувствую, как он зажмуривается, боясь услышать продолжение моей фразы, – Я боюсь, что после этого станет всё только хуже. Я не уверен, что каждый из нас может переступить это всё... – неуверенно заканчиваю я и замираю.       Юнхо робко разворачивает меня лицом к себе, хотя ему это дается нелегко, так как мое тело задеревенело и плохо двигалось. Наши глаза встретились, и мне казалось, что я так давно не видел этих глубоких пленительных глаз, хотя лишь недавно смотрел в них, убеждая себя, что это в последний раз. Юн нежно стер большими пальцами мои слезы со щек, а я растерянно, с полным сомнениями взглядом смотрел на него. В его глазах плескалась мольба, а губы беззвучно шептали «пожалуйста», что я просто задыхался, будто на моей шее сомкнулись огромные когтистые лапы, что вспарывали кожу своими острыми кончиками и разрывали меня на части. Я закрыл глаза, лишь бы не видеть этой мольбы, что меня пытала изнутри, а по щекам скользнули новые слезинки, что были тотчас стерты теплыми пальцами. И от этой тихой нежности мне было еще больнее, а перед глазами так и стоял умоляющий взгляд миндалевидных глаз.       – Я... – хрипло начал я, как будто эти невидимые лапы действительно перекрывали мне кислород, – ...я хотел бы попробовать... – До конца сомневаясь медленно всё-таки проговариваю я. В голове пролетают тысячи мыслей, которые вторят, что я еще пожалею об этом, и, возможно, так и будет, но сейчас – сейчас я чувствовал, что это именно то, что я должен сказать. Если мы всё же расстанемся, то я не буду жалеть о своем выборе, потому что за Юнхо, за наши чувства стоит побороться.       Я медленно поднимаю глаза на Юно и с затаенным страхом отказа смотрю на него. Я понимаю, что он сам меня просил начать всё с начала, но почему-то я чувствую, что мне необходимо знать, что он действительно этого хочет, что он не передумал и это не было глупым порывом. В его глазах загорелся огонек тепла и надежды пополам с сожалением и виной. Он смотрел в ответ на меня и медленно приблизился к моему лицу, стараясь не упустить ни единой моей эмоции. В его глазах мелькал намек на улыбку, которая касалась уголков его губ, и она дарила мне чувство облегчения. В эту секунду я понял, что мне не нужны слова – я и так видел то, что нужно: мы оба хотели этого.       Юнхо еще несколько секунд вглядывался в мои глаза, словно боялся, что это мираж, и я понимал его опасения. Найдя что-то в моем взгляде, что было важно для него, он, наконец, медленно коснулся моих губ своими, и в этот момент я ощутил, насколько сильно я скучал по своему Юнхо. Он дарил мне чувственный поцелуй, а внутри меня разбившиеся осколки моего прошлого «я» начинали собираться в нечто новое, более сильное и надежное – это был новый «я», который давал молчаливые обещания быть лучше. Поцелуй был наполнен нежностью, сожалением и надеждой – тех чувств, которых нам не хватало и которые были нужны сейчас. Юнхо медленно обхватывал попеременно то верхнюю, то нижнюю губу, отрывался на секунду и снова касался их, скользил с одного уголка губ до другого, а я открывался ему навстречу. Я чувствовал, что не я один скучал, и эта недавняя фраза Юнхо, что была обронена в коридоре, шла прямиком из его сердца.       Оторвавшись от губ, Юн заглянул мне в глаза и улыбнулся по-настоящему: открыто, искренне, что мои губы также дрогнули в ответной улыбке, но пока не смогли ее сложить правильно. Я медленно поднес свою руку к его губам и осторожно прикоснулся к ним подушечками пальцев, пытаясь запомнить, почувствовать эту улыбку.       – Я научу тебя снова улыбаться. – Пообещал мне Юнхо, понимая меня без слов, и обнял, прижимая покрепче к себе, устраивая свой подбородок на моем плече и медленно перебирая пряди моих волос на затылке одной рукой, а я сначала робко, а затем более уверенно обнял его в ответ, закрывая глаза и чувствуя, что начинается новый виток наших жизней.

***

      Я пытался раскачать эти качели без Юнхо, чувствуя его наполненный сожалением взгляд из-за дерева, но они не двигались ни на миллиметр. На глазах выступали злые слезы от своего бессилия, своей слабости, но глубоко внутри я понимал, что они не поднимаются ввысь не от недостатка моих усилий, а от моего нежелания лететь на них в одиночестве. Я чувствовал пустоту рядом с собой, и это было намного страшнее и больнее, нежели бы я упал с качелей, ободрав колени и ладони в кровь, и осознание этого ярко вспыхивало в моей голове: что мне нужен Юнхо – нужен рядом со мной, чтобы вновь ощутить этот полет. Вопрос лишь в том, сможем ли мы после всего произошедшего раскачать их снова, как в первый раз?