Две разные клетки

Сколько раз он представлял, как срывает одежду с Авроры и касается тех запретных мест, которых она в реальной жизни никогда бы не позволила тронуть. Сколько раз он представлял, как вырывает из её губ стоны — хриплые, беспомощные, полные капитуляции. Сколько раз он представлял, что она любит его в ответ, так же безумно, как он её. Много. Слишком много. Пилат мог только мечтать об этом. Только видеть во снах, где она была его — полностью, без остатка. Или обманывать себя здесь и сейчас: вместо Клары, его секретарши, которая быстрыми, ловкими пальцами расстёгивает его рубашку и дышит чуть приоткрытым ртом, перед ним — Аврора. Это так легко. Стоило закрыть глаза, и вот она: те же тонкие пальцы скользят по его груди, те же губы дрожат в предвкушении, тот же взгляд — глубокий, тёмный, обещающий всё, чего в реальности никогда не будет. Но реальность — это Клара, её горячее дыхание на его коже, её жадные руки, срывающие рубашку с плеч Пилата, обнажая его мускулистый торс. Она смотрит на него с таким голодом, что это почти сбивает с ног, но в его голове только Аврора. Всегда только она. Он закрывает глаза, и вот она уже здесь. Аврора на коленях перед ним, её шелковистые волосы рассыпаются по плечам, пока она медленно, дразняще приспускает его боксеры. Его член, уже твердый и пульсирующий от одной только мысли о ней, высвобождается, и она… о боже, она смотрит на него этими бездонными глазами, полными желания, которого в жизни никогда не будет. Её пальцы, тонкие и нежные, обхватывают его у основания — крепко, уверенно, словно она всегда знала, как именно свести его с ума. Она проводит языком по всей длине, медленно, смакуя головку, оставляя влажный след, который заставляет его бедра невольно дернуться вперед. — Аврора… — хрипит он сквозь стиснутые зубы. Она берёт его в рот глубже, её губы растягиваются вокруг него, горячие, влажные, идеально облегающие. Она сосёт жадно, языком кружа по головке, посасывая, втягивая его всё глубже в свою глотку. Пилат запутывает пальцы в её волосах — в воображаемых волосах Авроры — и направляет её, толкается в её рот сильнее, грубее, чувствуя, как она стонет вокруг него, вибрация проходит по всей длине, заставляя его член дергаться от удовольствия. Она смотрит вверх, глаза блестят от слёз удовольствия и усилий, но в них — чистая страсть, чистая любовь. Она хочет его. Она глотает его целиком, её горло сжимается вокруг головки, и он трахает её рот. Ритмично, глубоко, безжалостно. Её губы так чертовски красиво смотрят вокруг его члена. Её слюна стекает по подбородку, по его яйцам, всё так грязно, так чертовски возбуждающе. — Да, Аврора… бери меня… — рычит он. Клара за этот год привыкла. Она знает. Она ускоряется, но он представляет, как его супруга давится им, как её губы краснеют от трения, как она трется бедрами друг о друга, потому что сама влажная от возбуждения, от того, что ублажает его. Он на грани, яйца поджимаются, и вот он кончает — мощно, струями, прямо в её рот, заставляя её глотать каждую каплю, пока она смотрит на него с обожанием, с любовью, которой никогда не будет. Но Аврора бы никогда. Никогда не опустилась бы на колени. Никогда не взяла бы его в рот с такой страстью. Никогда не посмотрела бы так, будто он — весь её мир. И от этой мысли оргазм становится ещё острее, ещё болезненнее. Потому что это всё — только фантазия. А реальность… реальность — это Клара, вытирающая губы и улыбающаяся ему, как будто только что выиграла приз. Он он всё ещё хочет Аврору. Грязными мыслями. Откровенными мыслями. Его нежную и недоступную девочку. Всегда будет хотеть. И мечтать о следующем разе, когда снова обманет себя. Пилат вошел в квартиру поздно вечером, сбрасывая пальто на руки дворецкого, не глядя. В доме было тихо, только приглушенный свет из гостиной. Он знал, что она там. Аврора всегда там по вечерам — сидит с книгой или работает за ноутбуком над своей очередной историей, будто этот дом не тюрьма для неё, а просто место, где она временно существует. Он прошел по коридору, ослабляя галстук. Вкус Клары всё ещё был на губах — солоноватый, чужой. А в голове тот же обман: Аврора, глотающая его сперму с жадностью, которой никогда не будет. Может, когда-нибудь? И вот она. Сидит на диване в тонком шелковом халате цвета слоновой кости, ноги поджаты под себя, волосы распущены — светлая волна по плечам. Красивая. Холодно-красивая. Как статуя, которую он купил вместе со связями её семьи. Она поднимает взгляд от книги. Глаза — те самые, что он представлял влажными от слёз, когда грубо трахал её рот в своих фантазиях. Но сейчас в них ничего. Пустота. Вежливое безразличие. — Добрый вечер, — говорит она тихо, без тепла. Формально. Как жена, которая выполняет роль. Он кивает, подходит ближе. Садится в кресло напротив, не сводя с неё глаз. Внутри всё сжимается от желания, от злости, от этой невыносимой близости, которой нет. Хрупкая. Чистая. Его, и не его. — Устал? — спрашивает она, потому что должна. Брак по расчёту — это и есть такие вопросы. Пустые. Обязательные. — Да, — отвечает он хрипло. Голос всё ещё грубый после того, как он рычал в волосах другой женщины, представляя её. Она кивает и возвращается к книге. Халат слегка распахнулся на груди — тонкая полоска кожи, ключица, тень между грудей. Он смотрит. Не может не смотреть. Представляет, как подходит, хватает её за запястья, прижимает к дивану. Как срывает этот чертов халат, раздвигает ей ноги и входит резко, глубоко, без прелюдий. Как она выгибается, стонет его имя. Не как обычно, не холодно, не формально, а с отчаянием, с нуждой. Как наконец-то смотрит на него так, будто хочет. Будто любит. Но она не любит. Никогда не любила. Это был контракт. Её отец — его деловые интересы. Её красота — его статус. Её тело — в теории его, но на практике… неприкасаемо. А он хочет, чтобы она горела. Чтобы царапалась. Чтобы кричала под ним. Чтобы шептала: «Ещё… Пилат, пожалуйста, ещё…» Он встает. Подходит к бару, наливает виски. Руки чуть дрожат. — Тебе налить? — спрашивает он, не оборачиваясь. — Нет, спасибо, я же не пью. — Точно, прости. Конечно он помнит, он знает. Они женаты уже год. Он знает её наизусть. Но Аврора и не представляет, с какими грязными мыслями она живёт рядом. Он пьёт залпом. Жжение в горле — единственное, что сейчас реально. Поворачивается к ней. Она всё так же сидит. Идеальная. Королева в клетке, которую он сам построил. И в этот момент он почти ненавидит её. За то, что так близко. За то, что так далеко. За то, что он может купить всё на свете — кроме её желания. А потом снова представляет: как ставит стакан, подходит, наклоняется и целует её — жёстко, вламываясь языком в рот, не спрашивая разрешения. Поглощает её. Как она сначала замирает, а потом… отвечает. Как её руки цепляются за его рубашку, как она стонет в его губы, как зарывается пальцами в его светлые длинные волосы, как халат соскальзывает с плеч, обнажая грудь — полную, с тёмными сосками, которые он тут же берёт в рот, посасывая до боли, до её крика. Как он опускает руку между её ног и находит её уже мокрой — не от долга, а от него. От желания. Как входит в неё пальцами, а потом членом. Как медленно, растягивая момент, пока она не начинает умолять быстрее. Но она не умоляет. Никогда. Никогда не любила. А будет ли? А он стоит с пустым стаканом в руке и чувствует, как внутри всё горит — от любви, которой нет, и от похоти, которую он может утолить только с чужими женщинами, представляя её лицо. Аврора поднимает глаза снова. — Ты в порядке? — спрашивает она. С лёгким наигранным беспокойством. Как жена. Не как женщина. Он улыбается. Криво, горько. — Идеально, — лжёт он и уходит в кабинет. Пилат закрывает дверь, прислоняется к ней спиной и расстегивает ремень одним резким движением. Члену всё ещё тесно в штанах после фантазий с Кларой, после вида Авроры в этом тонком халате, после её холодного голоса, который только подливал масла в огонь. Он не мог больше терпеть. Рука сама ныряет в брюки, обхватывает горячий, пульсирующий член — крепко, грубо, как он хотел бы, чтобы это делала она. Он начинает дрочить медленно, представляя, как врывается в гостиную, хватает Аврору за волосы, разворачивает к себе и впивается в губы так, что она задыхается. Как рвёт этот чёртов халат пополам, обнажая её идеальное тело — полные груди с торчащими сосками, узкую талию, гладкий живот и то самое место между ног, которое он мог только представлять. Но сейчас — в его голове — она живая. Горячая. Мокрая. Он ускоряет руку, представляя, как ставит её раком на диван, раздвигает ягодицы и входит сзади одним мощным толчком — до упора, до её крика. Грубо, жестко. Господи, как бы он хотел сделать это очень жестко. Как бы он хотел, что она выгибалась, впивалась пальцами в подушки, стонала его имя: «Пилат… глубже… трахай меня сильнее!» И вот она сжимает его всего, её влага течет по его яйцам, такая тесная, такая голодная после всех этих лет притворства. Он рычит тихо, дрочит яростнее — кулак летает по члену, смазанный предэякулятом, головка набухшая, красная, готовая взорваться. Он представляет, как переворачивает её на спину, закидывает ноги себе на плечи и долбит без остановки, глядя в глаза — в те самые глаза, которые сейчас пустые, а в фантазии горят похотью. Как он сосёт её соски, кусает до красных следов, как опускается ниже и погружается лицом в её промежность — языком глубоко внутрь, посасывая клитор, пока она не кончает ему в рот, бёдрами сжимая голову, крича от оргазма, который он вырывает из неё силой. Аврора… ты моя… Шепчет он сквозь зубы, чувствуя, как сперма подкатывает. Он представляет, как кончает внутрь неё. Глубоко, заполняя до краёв, чтобы она чувствовала его семя весь следующий день, чтобы знала, чья она на самом деле. Как она обхватывает его ногами, прижимает ближе, шепчет: «Я люблю тебя… всегда любила…» И вот он кончает — мощно, струями на руку, тело сотрясается от удовольствия, смешанного с болью. Он опирается о дверь, тяжело дыша, глядя в пустоту. Как же он жалок. Пойди, пойди и просто возьми её. Заставь её принять тебя. Заставь её стонать под тобой. Заставь её любить тебя. Но в гостиной — тишина. Она всё ещё читает. Не знает. Не хочет. Не любит. Он вытирает руку платком, застёгивает брюки и выходит из кабинета — спокойный внешне, но внутри пылающий. Проходит мимо неё, не глядя. — Спокойной ночи, Аврора, — говорит ровно. — Спокойной, — отвечает она тем же тоном. Он поднимается в спальню. Ложится в холодную постель, которую она ни разу с ним не делила. И завтра всё повторится. И повторяется. Пилат застегнул ремень, глядя в окно кабинета, где за стеклом мерцали огни ночного города. Клара лежала на диване, обнажённая, с сигаретой в тонких пальцах — дым поднимался к потолку ленивыми кольцами. Её тело всё ещё блестело от пота, губы были распухшими от его поцелуев, но в голове у него — только Аврора. Как всегда. Лицо Авроры, когда он входил в Клару сзади. Глаза Авроры, когда Клара стонала его имя. Стоны Авроры, которых он никогда не слышал. — Почему бы тебе просто не трахнуть её? — спросила Клара спокойно, выдыхая дым в сторону. Её голос был лёгким, почти шутливым, но в нём сквозило настоящее любопытство. Пилат не злится никогда, потому что Клара уже друг. Он повернулся к ней, усмехнулся криво. Внутри всё сжалось — от одной мысли об этом. Трахнуть Аврору. Взять Аврору. Обладать Авророй. Заняться любовью с Авророй, чёрт возьми! Ворваться в её комнату, прижать к стене, сорвать эту чёртову ночную сорочку и войти в неё резко, глубоко, пока она не закричит. Пока не поймёт наконец, что принадлежит ему. Не по бумаге. По-настоящему. — Потому что я не насильник, может? — ответил он, голос грубее, чем хотел. Клара рассмеялась тихо, потянулась, как кошка. Её грудь поднялась — красивая, но не та. Никогда не та. — Но себя ты насилуешь знатно. Он не ответил сразу. Подошёл к бару, налил себе виски. Залпом. Жжение в горле было приятнее, чем эта правда. Да, он насиловал себя. Каждый день. Каждую ночь. Дрочил на её образ, трахал других, представляя её губы, её тело, её стоны. А она спала в соседней комнате — чистая, нетронутая, холодная. Пилат держит себя в руках из последних сил. Он не берёт то, что ему принадлежит по праву, потому что хочет большего — чтобы она дрогнула сама. Чтобы её дыхание сбилось не от страха, а от желания. Чтобы её ненависть треснула первой. — Я потерплю, — сказал он наконец, глядя в стакан. Клара встала, подошла сзади, обняла его за талию, прижалась голой грудью к его спине. Её руки скользнули вниз, по ремню, но он перехватил запястья. На сегодня достаточно. — Ты дико харизматичный, умный и сексуальный мужчина, — прошептала она ему в шею, губами касаясь кожи. — Я уверена, ты смог бы вскружить ей голову, если бы постарался. Склонить её к сексу не составит труда. Уж я-то знаю, как ты умеешь. Пилат закрыл глаза. Представил: как берёт Аврору за руку за ужином, как смотрит в глаза дольше обычного. Как целует её в щёку перед сном — и задерживается у губ. Как шепчет ей что-то тёмное, интимное, пока она краснеет. Как медленно раздевает, как учит её тело, как входит в неё впервые — нежно, но властно, пока она не начнёт просить ещё. Но он хотел не этого. Не просто тела. Он хотел, чтобы она хотела его. Чтобы смотрела так, как он смотрит на неё — с голодом, с любовью, с отчаянием. — Мне от неё нужен не просто секс, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Мне нужно больше. Намного больше. Клара отстранилась, посмотрела на него с лёгкой улыбкой — не насмешливой, а понимающей. Затянулась сигаретой. — Ты такой милый, когда влюблённый. — Она помолчала. — Это потому что она девственница? Тебя это останавливает? Но в то же время тебе нравится мысль, что ты будешь первым? Он кивнул медленно. Да, его останавливало это. Да, ему нравилось это. Чертовски нравилось. Мысль о том, что никто не трогал её — ни губами, ни руками, ни членом. Что её первый стон будет для него. Что её тело узнает удовольствие только от него. Что он растянет её тесную, невинную, заполнит собой, оставит след навсегда. — И не только. Клара прищурилась, села обратно на диван, поджав ноги. — А ты уверен, что она всё ещё девственница? — спросила она вдруг, голос стал острее. — Ну, то есть, она закончила университет полгода назад. Уже совсем взрослая. Красивая. Богатая. Одинокая в этом браке. Ты уверен, что у неё никого нет? Пилат замер. Внутри всё похолодело. Он никогда не думал об этом по-настоящему. Считал её своей — по праву, по договору, по одержимости. Но вдруг возник странный образ: Аврора с кем-то другим. В чьих-то руках. Позволяющая кому-то трогать себя там, где он не смел. Стоны не для него. Первый раз не с ним. Рука сжала стакан так, что костяшки побелели. — Уверен, — ответил он холодно. Но голос дрогнул. Клара посмотрела на него серьёзно. — Надеюсь, ты прав, — сказала она тихо. — Потому что если нет… ты сойдёшь с ума. Он не ответил. Просто поставил стакан и вышел из кабинета — даже не удостоив её прощанием. Да, когда он взял Аврору в жены, её сердце уже принадлежало другому. Но она точно не была той, кто нарушает обещания, данные перед богом. Если бы что-то подобное произошло, люди, приставленные к ней, давно сообщили бы ему. И сама она не рискнула бы. Аврора знала слишком хорошо: Пилат наблюдает за ней даже тогда, когда, казалось бы, не рядом. Не только из одержимости, хотя и это в нём было, но прежде всего из-за мира, в котором они живут. Мира, где ей могут навредить только для того, чтобы добраться до него. Сегодня её в гостиной не было. Что-то внутри Пилата с треском рухнуло. Он бросился вверх по лестнице, перескакивая через две ступени, сердце колотилось в горле. Чёртова Клара со своими чёртовыми сомнениями — они теперь грызли его изнутри, как ржавчина. Он никогда не позволял себе врываться без стука, но сейчас рванул ручку её двери с такой силой, что дерево скрипнуло, почти грубо, почти отчаянно. Комната утопала в густом полумраке, лишь слабый лунный свет пробивался сквозь шторы. Аврора спала — лежала на боку, дыхание ровное, волосы разметались по подушке светлым шёлком. Пилат замер на пороге, потом шагнул внутрь, осторожно закрыв дверь за собой. Подошёл к постели бесшумно, словно боялся разбудить не только её, но и собственные иллюзии. Остановился рядом, глядя сверху вниз — на её спокойное лицо, на чуть приоткрытые губы, на тонкую линию шеи. Рука сама потянулась вперёд. Он коснулся её волос — легко, кончиками пальцев, проведя по прядям, словно проверяя, настоящая ли она. Шёлк. Тёплый. Её. Она слегка зашевелилась. — Ты всегда пахнешь другой женщиной. Всегда. У Пилата перехватило дыхание. Он не мог разобрать её тон. Это был упрёк? Презрение? Обида? Боже… что именно? — Потому что моя женщина не позволяет пахнуть ею. Аврора не шелохнулась. Моя женщина. Делали ли эти слова что-то с ней? Хоть что-то? С ним делали. Слишком многое. — Спокойной ночи, Пилат. Это означало — уходи. Тихо. Ровно. Без тени эмоции. Он медленно отступил к двери, ноги налились свинцом. Рука легла на ручку, но не повернула. Внутри всё кричало. Просто возьми эту чёртову девчонку, покажи ей, что она не может играть так тобой. Покажи, каково это — быть твоей женщиной на самом деле. Покажи ей, как темнота внутри тебя хочет завладеть ею. Возьми. Она твоя, ты купил это право. Если не сердцем, то завладей её телом. Она не любит и пусть ненавидит. Переживёт ли он её ненависть? — Почему ты никогда не позволяла мне… — вырвалось у него, голос сорвался на шёпот. Он и сам не знал, что хотел спросить: прикоснуться? Поцеловать? Войти в тебя? Любить тебя так, как я умираю от желания? — Потому что я никогда тебя не любила, и ты это знаешь. Контрольный. Безжалостно точный. Просто факт. Как приговор, который она вынесла давно и теперь лишь озвучила. Если бы не Пилат, её отец отдал бы её за Кроуфорда — мужчину, который был старше самого Пилата на добрые двадцать лет. В том браке Аврора была бы по-настоящему несчастна — достаточно, чтобы по ночам думать о том, как прекратить всё это одним точным движением. Или просто угаснуть тихо, день за днём. А здесь, в этом доме, с Пилатом, она была… в подвешенном состоянии. Не настолько сломлена, чтобы искать выход в петле или в вене. Но и не жива по-настоящему — ни смеха, ни тепла, ни желания проснуться рядом с кем-то и прижаться. Просто существование в красивой клетке с золотыми прутьями. То ли проклятие, то ли странный дар судьбы, что Пилат влюбился в неё так яростно, так безнадёжно, так эгоистично. Это была взаимовыгодная сделка — её семья получает финансирование и брат оказывается на свободе, Пилат получает доступ к политикам. А цена вопроса всего лишь Аврора. — Я не заслужил твоей нелюбви, Аврора. — А я не заслужила жить в клетке, — ответила она тихо, так и не повернувшись к нему. — Поверь, и я в ней живу, просто наши клетки разные. С этими словами он покинул её комнату.