Две разные клетки

Всю последующую неделю они снова жили как два соседа под одной крышей. Она никогда его не любила, он никогда не переставал пахнуть другой женщиной. И в эту неделю он делал это ещё чаще. Ещё позднее. Фраза Авроры той ночью сломала в нём что-то. Возможно даже окончательно. Он завтракал с ней лишь один раз за всю неделю, перекинулся быть может лишь двумя фразами, прикоснулся к ней взглядом раза три от силы. И все те три раза он болезненно вдыхал её запах. В пятницу вечером секса с Кларой не было, было много шотов текилы, много обсуждений последующих политических кампаний в мужском кругу друзей. И самое обидное, много обсуждений счастливых браков. Казалось у всех была идеальная жизнь, и только он умудрился помешаться на женщине, которая не отвечала ему взаимностью даже после года брака. В этот день Пилат пришёл домой очень поздно. Он не планировал идти к ней. Но ноги сами понесли по коридору под действием алкоголя. Дверь её комнаты была приоткрыта — странно. Он толкнул её тихо, вошёл в полумрак. Аврора сидела на краю кровати в тонкой ночной сорочке — белой, полупрозрачной. Волосы её были распущены, а глаза устремлены в пол. Она не повернулась, лишь вздрогнула, когда раздался его шаг. — Не могу уснуть, — прошептала она тихо, не поднимая глаз. Впервые он услышал в её голосе что-то живое, не формальное. Может, усталость. Может, что-то ещё. Может быть она заболела? Он подошёл ближе, сердце колотилось так, будто вот-вот вырвется. Он сел рядом на кровать, осторожно, но близко. Их бедра соприкоснулись, но она не отодвинулась. Это было уже чудом. Болезненным чудом. — Ты пил? Аврора редко задавала вопросы. Аврора чаще лишь отвечала или молчала. Но не спрашивала, потому что ей почти никогда не было интересно. — Да, — тихо ответил Пилат. — Больше, чем должен был, кажется, — он усмехнулся. Она кивнула. — Я тоже. — Ты ведь не пьешь? — Рея уговорила. Он кивнул. Конечно, эта странная фурия — жена его друга, ставшая и подругой Авроры. У неё был странный талант уговаривать людей делать то, что ей захочется. Аврора отрицала всё, связанное с Пилатом, но отвергнуть эту дружбу не смогла. Возможно, ему стоило научиться этим приёмам у Реи. — Да, она это умеет, — хмыкнул Пилат. Что-то ему подсказывало, что этот разговор шёл странно. Странно-тепло. — Она сегодня на ланч заходила в офис к отцу, — нарушила тишину Авора снова. — Сказала, что видела твою Клару. Сказала, что она красивая женщина. Сердце пропустило удар. — И что? Голос Пилата был уставшим. Если она играет с ним, то пусть прекратит. Если она не понимает, то пусть поймёт. Если не хочет его трогать, пусть не трогает совсем. Что это за вопросы такие? — Я… Слова застряли в её горле. Это было впервые, когда Аврора не могла говорить. А он ей не помогал. Лишь взглянул на неё, пытаясь скрыть отголоски глупой и жалкой надежды. Чего ты ждёшь, Аврора? Он не поможет тебе, ты должна сама сказать. Она смотрела на него своими большими красивыми глазами. А потом отвела их. — Я не знаю, — выдохнула она, словно ей было сложно в этот самый момент. — В последнее время я просто… Вернее, ты очень поздно стал приходить. Лилит стирает твои рубашки каждый день, там следы красной помады. Рея говорила, что она близка со своим мужем каждую ночь и что это безумно приятно. Поток слов хлынул из неё внезапно, как прорвавшаяся плотина — слова спотыкались, переплетались, падали одно на другое, не давая ему вставить ни звука. Аврора говорила быстро, почти задыхаясь. Пожалуй это были самые длинные предложения, которые она когда-либо говорила Пилату за всё время их знакомства. Но, о боже, как же сладко это звучало. Призрачная надежда словно материализовалась. Он на долю секунды мог коснуться её — этой надежды. Все эти месяцы он ждал хоть капли, хоть намёка, хоть крошечного «я тоже». А теперь она выливала на него целый океан — хаотичный, беспорядочный, честный до боли. — И Рея говорила, что Клара сходит по тебе с ума. И что ты, наверное, легко сводишь женщин с ума, ты старше нас и ты красив. Я думала о тебе, хотя никогда раньше не думала. И ты, может… Она вдруг замолчала. Посмотрела на него долго, пристально — глаза в глаза, без спешки. А потом её взгляд дрогнул и очень медленно, словно лаская, скользнул вниз. На его губы. Ниже. На подбородок, где проступала мягкая, чуть колючая щетина. В голове у неё вдруг всплыл голос Реи, хихикающий шёпот подруг за бокалом вина: «Знаешь, когда щетина Лео касается меня… там… внизу… это как тысяча крошечных искр… сначала щекотно, потом… боже, потом так сладко жжёт, что я готова выгнуться и умолять не останавливаться…» Аврора резко, прерывисто выдохнула — будто воздух вдруг стал слишком горячим. Глаза её расширились от собственных, таких внезапных и стыдных мыслей. Она дёрнулась взглядом прочь, уставилась на лампу, на жёлтый тёплый свет, и чуть-чуть, почти незаметно отодвинулась от него. Пилат почувствовал, как кровь прилила к вискам. Он не дышал. Всё, что происходило в эти три секунды, прожгло его насквозь: её взгляд на его губах, на щетине, этот короткий, почти неуловимый спуск вниз, её громкий выдох, этот румянец, этот внезапный, такой откровенный отступ. Дикая и сладкая, почти невозможная догадка ударила в него током. Он не отрываясь смотрел на неё. Жадно и мучительно. Всем телом ожидая, что она скажет ещё хоть слово, которое окончательно разоблачит её и позволит этому тлеющему между ними огню наконец вырваться наружу. — Прости. Я не знаю, что на меня нашло. Был очень странный день. Пожалуйста, не мог бы ты… Выйти. Но слово застряло в горле. — Ты хочешь близости со мной? Голос его низкий прозвучал, как громкий приговор в ночной тишине для Авроры. Пилат не был глупцом. Он отлично знал, когда женщина его не хотела. И отлично знал, когда хотела. Аврора его хотела. Нет, не так. Аврора его внезапно, странно, удивительно для себя и для него, его за-хотела. Наконец. Он ждал её ответа, хоть и знал его. Внутри него что-то рушилось и строилось. Он не мог поверить в это. Но также он не мог показать ей, что это превратило его в радостного мальчишку. Он должен держаться. И он обязательно подарит Рее какие-нибудь дорогущие часы за то, что у неё такой длинный и прекрасный язык. И за то, что она такая хорошая и безумная подруга для Авроры. Он заметил, как она часто задышала, отчего её грудь приподнялась и опустилась. Но он даже и представить не мог, как вспотели её руки от волнения. Как бешено билось её сердце. Как тяжело чувствовалась собственная голова. Она и сама не поняла, когда именно стала замечать следы красной помады на его рубашках. Когда стала замечать, наконец, что он пахнет другой женщиной и почему-то это стало иметь значение. Это стало волновать её, хотя должно было с самого же начала. Не спустя год. Но она правда его никогда не любила, поэтому ей было всё равно. До какого-то определённого момента. Может, всё изменилось тем вечером на ужине с родителями, когда она увидела его искреннюю улыбку — и внезапно она показалась ей красивой? Может, позапрошлой неделей, когда она случайно увидела его в бассейне: вода стекала по его плечам, по спине, подчёркивая силу тела, и ей вдруг стало тесно в собственных мыслях. Его тело показалось ей привлекательным, напоминая, что он её муж и живёт под боком вообще-то. И умирает по ней, вообще-то. «У тебя такой красивый муж, и ты с ним никогда не спала? То есть, у тебя никогда не было с ним секса? Что, даже полностью обнаженным его не видела? Аврора, ты нормальная?» Слова Реи как добавили масла в огонь, который нарастал все эти недели. — Нет, я не… вернее, возможно, — Аврора провела рукой по шее, словно задыхалась от чего-то. Задыхалась она от собственного волнения и собственных обид. — Прости, это всё алкоголь. Мы с ней выпили твоего Сицилийского вина, а ты знаешь, что я плохо переношу алкоголь, и в голове всё смешалось. Я ничего такого не… Его рука опустилась на её обнажённое колено, тем самым заставив её замолчать. Кончики пальцев сначала едва коснулись кожи лёгким, почти призрачным движением, от которого по её бедру мгновенно пробежала горячая волна мурашек. Потом ладонь легла полностью. Тепло, тяжело, обволакивающе. Он сжал — не сильно, но достаточно, чтобы она ощутила эту властную нежность, чтобы мышцы её бедра невольно напряглись. Если она оттолкнёт, то он не удивится. Ничего нового. Но, если нет… Он не смотрел на неё, его взгляд был прикован к собственным пальцам, касающихся её. Её взгляд был прикован туда же. Алкоголь помогал ему быть смелее с ней. Но она замерла, только дыхание стало чаще. Кожа под его пальцами была горячей, гладкой, как шёлк. Он провёл вверх по бедру, под сорочку. Дюйм за дюймом, чувствуя, как она дрожит. Её глаза наконец встретились с его — большие, полные смеси страха и… чего-то ещё. Любопытства? Желания? Лихорадочного возбуждения? Он не торопился. Просто держал ладонь там, чувствуя, как её тело сдаётся. Медленно, сладко, капля за каплей. Как она уже не может усидеть ровно. Как бёдра чуть раздвигаются, всего на несколько миллиметров, но этого движения было достаточно, чтобы выдать себя с головой. — Пилат… — прошептала она, но не «нет». Не остановка. Это было почти приглашение. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил он хрипло, голос был его пропитан всем, что копилось месяцами. Аврора молчала. Её губы приоткрылись, то ли чтобы сказать что-то, то ли чтобы вдохнуть воздуха побольше, потому что его прикосновение было приятным. Очень приятным. — Я не знаю, — выдохнула она. Она не сказала ему уйти. Это всё что нужно было ему. Она позволила ему остаться. Теперь он мог сойти с ума. Теперь он мог бы и её свести с ума. — Если ты не скажешь, я решу за тебя. Что если всё это время он вёл себя с ней неправильно? Ей хотелось, чтобы он решил. Но ей также хотелось сказать ему. Его рука сжала бедро чуть сильнее. Настойчиво. Показывая, что ему нужен ответ. — Я… хочу выше, — её тихий голос прозвучал почти интимно. Его сердце взорвалось. Выше. Всё её тело напряглось в ожидании. А Пилат не собирался заставлять её долго ждать. Рука скользнула выше, между её ног — она, хоть и хотела, но инстинктивно сжала бёдра, но он мягко раздвинул их, ладонью накрыв её полностью, через тонкую ткань белья. Она была сухой, но тёплой. Невинной. Его член в брюках стоял колом, пульсируя от одной мысли, но он сдержался. Только пальцы. Только это. Он слегка надавил, заставляя её слегка откинуться на постель, но она мотнула головой. Она была напряжена до предела. Пилат наклонился к ней ближе, губы почти коснулись её уха. Её запах заполнял его лёгкие. — Боже, Аврора… я обещаю, тебе понравится, родная. Расслабься. Она сглотнула, кивнула еле заметно. Сдалась. Впервые. Её спина медленно коснулась матраса, предоставляя его взору затвердевшие соски. Он отодвинул ткань кружевного белья в сторону, пальцем провёл по её складкам нежно, сначала изучая, как будто это самое ценное, что он когда-либо держал. Она ахнула тихо, тело выгнулось. Глаза закрылись. Он надавил на клитор — круговыми движениями, медленно, наращивая давление. Она была такой чувствительной, ни разу не тронутая, и от этого его накрыло волной похоти. Он смотрел, как её губы приоткрылись, как щёки покраснели, как она кусала нижнюю губу, чтобы не стонать. — Только не сдерживай себя, — прошептал он, голосом грубым от желания. Но ей стыдно было это делать. Средний палец скользнул ниже, ко входу, не внутрь, только по краю, собирая первую влагу, которая наконец появилась. Она была мокрой. Для него. Впервые. Она схватила его за руку, но не отталкивая, а прижимая ближе. Кожа на внутренней стороне бёдер горела от собственного жара, а когда она, дрожа всем телом, раздвинула их ещё чуть шире — воздух коснулся обнажённой, влажной плоти прохладным, почти оскорбительным контрастом. Этот лёгкий холодок заставил её тихо ахнуть, а внутри всё мгновенно сжалось сладкой, тягучей судорогой. Он смотрел на неё сверху вниз. Голодно, не отводя глаз, будто боялся спугнуть момент. Она была по-настоящему красива именно сейчас: в том, как позволяла его прикосновениям существовать, как медленно, почти неосознанно, отдавалась им. Большой палец лёг на клитор тяжёлым, горячим касанием, и сразу начал двигаться: медленно, сильно, жадно кружа по самому чувствительному месту, чувствуя, как маленький узелок твердеет под ним ещё больше, пульсирует, набухает, словно просит ещё и ещё. Средний и указательный пальцы раздвинули её губы шире — нежные, горячие складки разошлись с влажным, непристойно откровенным звуком, открываясь ему для новых ласк. Аврора уже не могла сдерживать дыхание, каждый её вдох превращался в короткий, рваный всхлип. Она выгнулась всем телом, бёдра дёрнулись вверх, прижимаясь к его пальцам сильнее. Он ускорил движения. Теперь большой палец тёр клитор быстро, жёстко, почти грубо. Два других пальца скользили вдоль входа быстрее, надавливали сильнее. Он не проникал внутрь, лишь растягивал нежный ободок, дразня его ритмичными, глубокими толчками, будто имел её по-настоящему, только снаружи, доводя до безумия. Кожа на внутренней стороне бёдер покрылась тончайшими мурашками, мышцы дрожали мелко, сладко. Пальцы Авроры впились в его плечи, ощущая под тканью рубашки твёрдость мышц, жар его тела, ровное, сильное биение пульса. Из неё вырывались тонкие, дрожащие, всхлипы удовольствия. Бёдра сами собой поднимались навстречу его руке, мелко, робко, будто тело училось этому языку впервые. — Вот так… моя хорошая… — прорычал он низко, почти в самую кожу её шеи. Губы прижались, потом зубы, потом жадный засос. Он метил её, оставлял влажный след. А пальцы в это время начали двигаться ритмичнее, настойчивее: два скользили вдоль складок, то и дело надавливая на клитор, то снова возвращаясь к тугому, ещё никому не отданному входу — толкались, дразнили, имитировали медленные, глубокие движения, которых она так боялась и так хотела одновременно. Она уже не могла сдерживать стоны. Они вырывались короткие, рваные, почти испуганные. Пальцы сильнее вцепились в его плечи. — Пилат… о господи… — выдохнула она дрожащим, надломленным голосом, и это «о господи» прозвучало как самое откровенное признание в её жизни. Он потерял остатки контроля. Пальцы заработали яростнее, быстрее, жёстче в ритме, который он мечтал для своего члена, кружа по клитору, пока она не задрожала вся, тело сжалось в спазме, выгибаясь под его рукой, как натянутая струна. — Да… вот так… кончай, моя девочка… — рычал он ей прямо в ухо, а голос был пропитан похотью и собственничеством. Она дрожала под ним всем телом. Мелко, сладко, беззащитно, прокричав тихо в его плечо его же имя. Она кончила — впервые в жизни, под его рукой, сжимая его пальцы внутри своих стенок, хотя он и не входил полностью. Волна за волной. Её оргазм был таким сильным, таким чистым, что он сам чуть не кончил в брюки от одного вида. Она обмякла в его руках, тяжело дыша. Он оторвал пальцы — мокрые, блестящие от неё — и поднёс к губам, облизал, смакуя вкус. Её вкус. Она смотрела на это широко раскрытыми глазами. Смотри же, девочка, как сгорает по тебе мужчина. Твой. Пилат же продолжал смотреть на неё сверху вниз, не в силах отвести глаз, словно боялся, что если моргнёт, всё исчезнет. Аврора лежала под ним, раскрасневшаяся, с влажными прядями волос, прилипшими к вискам, грудь вздымалась и опадала в беспорядочном ритме, соски твёрдые под тонкой сорочкой. Её бёдра всё ещё дрожали мелкой дрожью, ноги были разведены. Ему так отчаянно хотелось завладеть ею. Так сильно хотелось освободить свой член и погрузиться в неё, такую горячую и готовую. Но как полагалось фарфору — сегодня Аврора лишь позволила её коснуться. Это было уже что-то. Но не больше. Не сегодня. Он встал, поправил брюки, скрывая свою эрекцию, которая болела от неутолённого желания. Она посмотрела на него, но уже не холодно. С чем-то новым в глазах. Благодарностью? Желанием? — Спокойной ночи, Аврора, — прошептал он, оставив мимолётный поцелуй в лоб. Дверь закрылась. Даже если бы она попросила остаться, он не остался бы, потому что ему так сильно хотелось оставить её желать чего-то большего. Специально. Чтобы оставить её в этом сладком, мучительном послевкусии. Чтобы она лежала в темноте и чувствовала пустоту между ног. Чтобы её тело, только что узнавшее оргазм, ныло и тянулось к нему снова. Чтобы завтра она сама посмотрела на него иначе. К тому же, он не мог остаться. Тело требовало разрядки. Уже в своей спальне, в душевой, когда вода хлынула на него, рука сама нашла член. Он прислонился лбом к холодной плитке, закрыл глаза и крепко обхватил себя у основания. Он сжал себя сильно и тихо застонал. В голове была только она. Как её бёдра дрожали под его ладонью. Какой влажной она была, впервые в жизни. Пилат начал двигать рукой — медленно сначала, растягивая удовольствие, проводя большим пальцем по головке, размазывая предэякулят. Вода стекала по его груди, по прессу, по члену, смешиваясь с его собственной влагой. Он ускорился. Рука летала быстрее. Он вспомнил её вкус — солоновато-сладкий, чистый, девственный. Как он слизывал её с пальцев. Как она стонала. «Ты моя… блядь, ты моя…» Он развернулся спиной к струям, упёрся одной рукой в стену, вторую двигал яростно, грубо, почти наказывая себя за то, что не взял её до конца. Представлял, как входит в неё — медленно, растягивая её тесноту, слыша, как она кричит от смеси боли и наслаждения. Как кончает вокруг него, сжимая так сильно, что он не выдерживает и заливает её внутри. Это добило. Он кончил — мощно, с хриплым рыком, который эхом отразился от стен. Сперма била струями на плитку, смешивалась с водой, стекала в слив. Тело сотрясалось. Пилат остался стоять под водой ещё долго, тяжело дыша, с закрытыми глазами. Вода смывала всё: пот, её запах с пальцев, его собственную похоть. Но внутри ничего не смывалось. Только усилилось. Теперь он знал, как она кончает. Как звучит её стон. И завтра утром, когда они встретятся за завтраком, она будет знать, что он ушёл не потому, что не хотел. А потому, что хотел слишком сильно. На следующий день Пилат проснулся с ощущением, будто его кожу всю ночь жгло медленным огнём. Он лежал в постели, глядя в потолок, и в голове крутилась одна картинка: её лицо в тот момент, когда она кончила под его пальцами. Он встал раньше обычного. Душ принял холодный, чтобы хоть немного притушить стояк, который встал с первыми воспоминаниями. Натянул рубашку, сегодня без галстука, потому что внутри всё ещё был хаос. Страх, что она сейчас будет ещё холоднее. Надежда, что нет. Внизу, в столовой, она уже сидела за столом. В простом светло-сером платье, волосы собраны в низкий хвост, чашка кофе перед ней. Она подняла глаза, когда он вошёл и тут же отвела взгляд сразу. В её щеках мелькнул румянец, едва заметный, но он увидел. Увидел и почувствовал, как кровь прилила вниз. — Доброе утро, — сказал он, пытаясь звучать как обычно. — Доброе, — ответила она тихо. Её голос был ровный, но в нём дрожала нотка, которую он раньше не слышал. Неуверенность? Стыд? Или что-то другое? Он сел напротив. Лилит — их прислуга тут же вышла к столу и налила ему кофе. — Спасибо, дальше я сам, — произнёс Пилат как всегда. А Аврора читала новости о предстоящих конкурсах — тоже как всегда. И если раньше она поднимала на него свой безразличный взгляд без всякой проблемы, то теперь стыдилась поднять глаза. повисло молчание. Он не знал, что сказать. «Спасибо, что позволила мне сделать тебя мокрой впервые в жизни»? «Хочешь ещё?»? «Я люблю тебя до безумия»? Вместо этого он просто смотрел на неё. На её руки, держащие чашку. На шею, где вчера он оставил лёгкий след губами. И как полагается джентльмену, он решил сделать это утро слегка легче для неё. — Твоя подача сценария завтра? Конечно он помнил. Странный конкурс, в котором она хотела участвовать, когда Пилат мог просто купить ей любое место в этой индустрии, стоило ей лишь попросить. Аврора слегка вздрогнула. Это была отстранённая тема, но по коже всё равно прошлись мурашки. Она оторвала взгляд от планшета и посмотрела на него мимолётно. Он улыбнулся, понимая, что она избегает смотреть ему прямо в глаза. — Да, завтра. — Мне позвонить Брайену? — Нет! — протест Авроры прозвучал звонко и твёрдо. Пилат приподнял одну бровь. — Я хочу…сама. Мне необходимо понять на что я способна. Сама. Без твоих денег и твоего влияния. Это напомнило им обоим лишний раз о том, что она за этим столом именно из-за его денег и влияния. Аврора внезапно отставила чашку и громко выдохнула. Посмотрела прямо, на него, словно время пришло. — Вчера… — начала она и замолчала, тут же опустив взгляд. Не выдержала. Пилат замер. Сердце стучало в ушах. — Вчера было… — она сглотнула и постаралась продолжить, — …непросто. Для меня. Он наклонился чуть вперёд. — Я знаю. Если ты жалеешь — всё нормально. Нет, чёрт возьми, не нормально. Она подняла глаза. В них было что-то новое — не холод, не благодарность, а растерянность. Как будто она сама не понимала, что с ней происходит. — Я не жалею, — прошептала она так тихо, что он едва расслышал. — Я… я всю ночь не спала, всё тело горело. Я думала о том, как ты мог бы…— она чуть сжала бёдра под столом, и он это заметил. У него перехватило дыхание. Чашка в руке дрогнула. — Аврора… — Я не знаю, что это значит, — продолжила она быстро, будто боялась, что передумает. — Я не люблю тебя. Не так, как… как в книгах. Но вчера… я хотела того, что ты сделал со мной. Она замолчала. Это значит, что тебя тянет физически, дорогая. И, пожалуй, на данный момент это всё, что нужно было Пилату. Этого хватит для начала. Он сможет удержать это и превратить в нечто большее. Намного большее. Он встал резко и обошёл стол. Аврора даже не вздрогнула — только плечи чуть напряглись, когда он обошёл стол и остановился прямо за её спиной. Близко. Так близко, что она чувствовала жар его тела сквозь тонкую ткань рубашки. Возможно Клара была права. Возможно он просто никогда не использовал свои техники на собственной жене. Пилат наклонился медленно, опираясь одной рукой о спинку её стула, а вторую положил на край стола, словно отрезая ей пути к отступлению. Его дыхание коснулось её уха. — Тогда позволь мне показать тебе больше, — произнёс он тихо. — То, что делают все нормальные женатые пары. Аврора не повернулась. Только пальцы её сжали край скатерти сильнее. — Но мы не такие, — ответила она, и в голосе её прозвучала неуверенность, которую она пыталась скрыть за холодностью. Он улыбнулся. — Но мы могли бы такими стать. — Сомневаюсь. Это слово прозвучало слабее, чем она хотела. Он услышал. Услышал и то, как сбилось её дыхание, как грудь поднялась выше обычного, как кожа на шее покрылась мелкой дрожью ещё до того, как он её коснулся. Он слегка улыбнулся себе. Аврора была наивна и невинна. Он определённо сможет превратить эту физическую тягу в душевную. Пилат чуть наклонился ниже. Пальцы его правой руки медленно, почти невесомо скользнули по её волосам, собрали тяжёлую светлую прядь и откинули за плечо. Обнажили шею. — Сегодня вечером, — прошептал он, касаясь пальцами её кожи, которая тут же покрылась мурашками. — Снова в твоей комнате. Я мог бы показать тебе больше. Всё, что ты никогда не позволяла себе почувствовать. Я бы мог ласкать тебя снова, но по-другому. Она не двигалась. Ни да. Ни нет. Только дыхание стало чаще, поверхностнее, как будто она боялась вдохнуть слишком глубоко и выдать себя окончательно. Тогда его губы мягко, едва ощутимо коснулись её шеи — там, где билась жилка, чуть ниже мочки уха. Не поцелуй. Просто тёплое прикосновение, влажное, медленное. Он задержался на секунду, чувствуя, как её пульс ускорился под его губами, как кожа покрылась жаром. Аврора дёрнулась еле заметно, но он почувствовал. Почувствовал и то, как её тело невольно подалось назад, ближе к нему. Почувствовал и её запах, такой чистый, чуть сладковатый, с лёгкой нотой жасмина от её духов. А под ним был уже другой — интимный, женский, который начинал проступать от его прикосновения. — Запереть дверь или нет — тебе решать, — прошептал он ей в кожу. Аврора сидела неподвижно: щёки её пылали, губы были влажными, а дыхание прерывистое. На шее остался влажный след от его губ. Между ног разливалось тепло, которое она ранее не испытывала ни к кому, и тем более уж к супругу. Эта тяга была абсолютно новой и страшной. Ей бы стоило запереть дверь, чтобы он больше никогда не касался её. Чтобы никогда больше не чувствовать вчерашней ласки, там внизу, которая понравилась ей намного больше, чем она представляла. Он отстранился резко, будто обжёгся. Встал прямо, поправив рубашку, но глаза его горели тёмным, почти звериным огнём, когда он посмотрел на неё сверху вниз. — Хорошего дня, Аврора. — Хорошего дня, — выдавила она из себя, приподняв подбородок и посмотрев на него. Только для того, чтобы он не решил, что она полностью сдалась его воле. Но глаза его смотрели на неё с нежностью и страстью, той самой, которая уже заведомо знает, что сумела поработить человека напротив. И он ушёл. С сердцем, которое впервые за долгое время билось не от боли, а от надежды. Надежды, что она будет ждать. Не любя — пока. Но уже желая.