Мир вращается вокруг тебя

      Мама осторожно подоткнула одеяло и это как-то неожиданно помогло выплутаться из ватной пустоты, в которой бродило сознание.       — Почитаешь мне сказку?       — Кажется, тебе переборщили с обезболивающим, — поспешно смаргивая с рыжих ресниц влагу, улыбнулась она.       Серафим тоже проморгался, разглядел кутающуюся в домашний халат посетительницу с большим круглым животом. Она присела на его кровать.       — Заечка, я так перед тобой виновата… Родион Игоревич во всём признался.       Путаница из прошлого, настоящего и выдуманного немного рассеялась. Он был в больнице, в привычной хирургии, вот только болела и ныла не привычная спина, а правая рука. Серафим отстранённо почувствовал кокон из бинтов и её саму — неповоротливое, замороженное анестезией бревно. Почувствовал странную зудящую пустоту где-то там же в пальцах. Почувствовал расползающиеся от усталости мышцы, каждый скрипящий сустав, каждую клетку как будто постаревшего и одряхлевшего тела. Почувствовал острый запах больничного дезинфеканта… И совсем не почувствовал злорадного удовлетворения из-за мамы, хотя мечтал об этом ещё с осени. Узнала и узнала. Даже хорошо, что узнала — Родион бесится, когда кто-то в мире не в курсе их отношений.       — Где Родион?       — Исчез. — Мама напряглась. — Они принесли тебя с тем парнем, который вас нашёл… Денисом… пока ты был в операционной, он уже куда-то испарился.       — Давно?        — Сейчас утро. Всё случилось прошлым вечером… Почему ты ничего мне не рассказал?       Потому что не хотел оказаться на улице без родной квартиры? Потому что ты бы не поверила? Потому что на самом деле из всех нас получилась не такая уж и плохая семья, а нормальных всё равно, кажется, не бывает? Потому что любовное безумие Родиона как-то незаметно стало привычным и нормальным?       — А ты почему не рассказала про моего отца? — кажется, Родион покусал и заразил своей прямолинейностью.       — Я же говорила, он тебе не…       — Вот ты не можешь признаться, у меня тоже язык не повернулся. Слушай, уже ведь есть девять? Приёмные часы? Где его черти до сих пор носят?       — Кого?       — Да Родиона.       — Фима, — мама заправила сыну потускневшую рыжую прядку за ухо, заставляя посмотреть на себя, — ты ведь понимаешь, что он наделал?       — …палец мне прокусил? Я сам виноват, у него был приступ, а я полез в рот…       — Не было приступа. Котельная. Помнишь?       — …когда нас взрослые на ночь закрыли?       — Нет. Когда закрыл вас он. На неделю. И он тебе палец… боже, ты совсем ничего не помнишь?       Серафим посмотрел на повреждённую руку. Под перевязкой подпекало стёртое наручниками запястье. А там, где с зимы грело золотое кольцо, зияла забинтованная пустота. Размером с безымянный палец. Лекарства тупили боль, но они не могли убрать странного фантомного ощущения… как будто что-то цельное, что всегда было родным и удобным, вдруг у него отняли…       — Да, с котельной перебор, конечно. Придёт — ввалю.       — Вот так парни любят? — всё-таки зацепила больную тему мама. — Ломая друг друга?       — Так получилось.       — Но это ужасно! Встречайся ты с девушкой, такого бы никогда не случилось!       — А он не девушка, извини. Мы не ваши вещи, чтобы соответствовать желаниям. У него просто снесло тормоза из-за того, что ты меня сослала в Москву. И я тоже хорош, сорвался с места в карьер. Я отца всю жизнь не видел, он же нас бросил, трус, ну и сдался он мне, пф.       — Родион тебя покалечил. Намеренно. Он опасен.       — Я с ним разберусь. А с пальцем вообще глупо вышло, он не виноват.       — Нет, — она аккуратно огладила забинтованную руку, подводя Серафима к нужному решению.       Решение вертелось на кончике языка и никак не могло сформулироваться, но заранее не нравилось.       — Я не отдам его в тюрьму. Говоришь, прошла неделя? Где-то тут мой день рождения, я теперь совершеннолетний и сам за себя решаю. Заявления не будет.       — Пока ты лежишь в больнице из-за его выходки, за тебя отвечаю я, так что заявление будет.       — Он не хотел меня калечить! Он просто хотел уехать со мной в Москву, раз ты против нас. Это ты зарядила ему по голове и устроила приступ, вот он и откусил мне палец!..       — Я не била его, ты опять заговариваешься. Это ведь тоже он тебя накачал каким-то наркотиком, чтобы ты… немного сошёл с ума…       Серафим затих, снова отделяя правду от бреда, разваренные и склеенные в его больной голове в однородную кашу.       — Лучше бы ты встречался с красивой милой девочкой, — всё-таки не выдержала и заплакала мама.       Серафим закрыл глаза. Лекарства и разговор утомили его.              Спина перед ним открылась тонкая, гибкая и смуглая. Он сонно улыбнулся и провёл по позвоночнику вверх, задирая майку.       Никакого крыла под лопатками.       Запоздало до Серафима дошло, что кожа не смуглая, а облитая тёмным ровным загаром, точно патокой. И слишком узкая… женская.       Хозяйка спины недовольно завозилась, спуская ткань назад по телу.       — Кот, ты охренел меня лапать?       — Это ты охренела дрыхнуть в моей постели в одних только трусах и майке.       Лиля выпуталась из собственных волос — на этот раз тёмно-зелёных, видимо, майская зелень вдохновила — и выползла из-под общего одеяла, явив утру вкусную круглую попу, закрытую только тоненькой ниточкой трусиков посредине.       — Ошибся. Даже без трусов.       — И тебя с добрым утром, — она достала что-то из своей дорожной сумки, подтянула Серафима и поцеловала в щёку. — С днём рождения.       — Это что за покемон? — он с подозрением уставился на серый силиконовый пузырь с треугольными ушками и большими острыми глазищами. Нажал на мягкое пузо и игрушечный кот залился тёплым серебрящимся сиянием.       — Это чтобы у тебя в комнате был хоть какой-то источник света, а то я чуть не поломала ноги, пока ночью добралась до кровати.       Серафим хмыкнул — лампа в спальне перегорела ещё месяц назад, но света из коридора и от телефона вполне хватало. Крапива приходила регулярно, инспектировала квартиру и самочувствие самого Серафима, но эту поломку как-то не застала, а Серафим, хоть и понимал, почему она будет недовольна, продолжал молчать, и жил, кутаясь в темноту.       — Ну и пошла бы в Женькину спальню.       — Мы, между прочим, все втроём приехали. Я, конечно, была не против поспать со спокойным нежным Лёлей, но против был Вадик, сказал, что ты его в прошлый раз со сна так двинул, что он на пол упал, — выдала Лиля, накинула поверх своего кружевного непотребства оставшуюся ещё от Крапивы жёлтую майку с припиской «Я ангел, честное слово! Просто на метле быстрее», и вышла.       Мог бы и сам догадаться, как партизанка пробралась в дом без ведома хозяина. С помощью другого хозяина! Но ладно Женя, он хоть тут прописан, и вообще Серафим его сестре ежемесячно отсчитывает за снимаемую квартиру, но Лиля с Вадиком! Семья Вадика в соседнем доме, Лилина — в соседнем квартале, а учится эта святая троица вообще в разных универах и даже разных областях, чтобы так слаженно нечаянно встретиться на вокзале и решить завернуть к приятелю на отдельную хату. Это перед самой сессией, когда лучше вообще никуда не срываться!       — Серафим, я с голоду помираю, иди чего-нибудь сваргань, харэ дрыхнуть! — игнорируя личное пространство, грюкнул в дверь Женя и прошаркал дальше по коридору.       — Как ты в общаге за столько лет с голода-то не помер? — буркнул тот, но всё-таки вышел.       Квартира Крапивы, которая раньше могла вместить целый класс на новогодней вписке, вдруг оказалась забита с ног до головы всего несколькими людьми — туалет оккупировала Лиля, в ванной чистил зубы Женя, на кухне ковырялся в холодильнике мятый со сна Вадик. Оба тоже были в жёлтых футболках. Сдержанный серьёзный Вадя щеголял надписью «Кто прочитал — тот лох», Женя давно положил на полку пушистый нимб, у него красовалось пофигистичное «Я не мил тебе» и она же задом наперёд. Интересно, Крапива продолжает подкидывать траву или эстафету переняла Лиля? Серафим честно попытался вспомнить, почему каждый раз терпит вторжения этой банды…       — Там ничего нет, — вместо приветствия предупредил он.       — Есть, — тоже не стал расшаркиваться на добрыеутра Вадя и вытащил торт в пластиковой коробке. — С днём рождения.       — И от меня в общую кучу, — сзади поднырнул под руку Женя, обдав странно приятной смесью любимых коньячно-вишнёвых сигарет и зубной пасты, и протянул узорчатый подарочный мешочек. Внутри оказались какие-то гели, капли и совсем уж неопознаваемая скляночная бурда. На немой вопрос друг едко ухмыльнулся, от чего удлинённые шрамами губы стали совсем уж кровожадно жуткими, и насильно втулил подарок имениннику. — Для волос и глаз. Инструкцию я тебе прямо на зеркало в ванной повесил. Дозировка на месяц. И только рискни не использовать, приеду — проверю.       — Всё равно не порыжею, так смысл? — сощурился Серафим. В последние годы ему хватало посмотреть на кого-нибудь, чтобы человеку стало не по себе; седые волосы и по-старчески блёклые глаза на молодом лице выглядят волшебными только в модных журналах, вживую такой контраст напрягал даже его самого, хотя выцветал он после котельной целый год, время привыкнуть было.       — Смысл в том, чтобы сделать из тебя сказочного принца с серебряными лохмами, а не старого пердуна с серой паклей. Всё, не беси, иначе вообще тебя перекрашу. — Женя равнодушно отвернул его лицо пятернёй и прошёл к плите за чайником. Человека с порванными губами чужие изъяны внешности не напрягали.       — Слушай, а может ты мне ещё какую мазьку для пальца подгонишь? Ну, вдруг отрастёт?..       Не поддаваясь на провокации, заботливый друг молча показал фак.       Точно так же не особо обращая внимание на протесты, Женя приволок его из больницы к себе домой, сначала на недельку, пока мама восстановится после родов, потом ещё на недельку, пока разберётся со своим замужеством, потом они ждали, когда Ворон разделит квартиру и когда в новый дом перевезут вещи. Но там постоянно плакал ребёнок, а в квартире друзей, где Крапива орала на завалившего сессию Дениса, где до утра шуршал вступительными документами Женя, куда приходила на чай с шоколадками Лиля и забредал «нечаянно по пути» Вадик, было тихо и спокойно. Крапива пичкала таблетками и уколами, Денис отбирал одежду и подсовывал жёлто-оранжевые футболки с дурацкими надписями, Лиля цеплялась, чтобы Серафим научил её готовить перед отъездом в жестокий взрослый мир универа, Вадик заплетал герань в косички и бессовестно сваливал на него, Женя ругался и заставлял Серафима расплетать и поливать злосчастные цветы. Его дёргали круглосуточно — тащили в парк, гоняли по продуктовым лавкам, переложив ответственность за пропитание всей весёлой оравы, вытаскивали за город к реке, заставляли смотреть фильмы с компанией. К осени одноклассники разъехались по учёбам, а Крапива достала Серафима из его любимого тёмного угла, отряхнула пыль, взяла за руку и отвела на одну из своих старых шабашек — в парковую закусочную, помогать повару на кухне. Так он и прижился в их квартире — сначала привидением на транквилизаторах, а когда Денис уговорил Крапиву переехать в его квартиру в центре, Серафим остался у Лёличей на хозяйстве.       Пять лет прошло, а друзья продолжали вламываться в его личное пространство, заполнять футболками-антидепрессантами и шумными посиделками. Лиля планировала стать переводчиком, получила бакалавра и на магистратуру собиралась уехать по обмену в Европу. Вадик доучивался в военном институте, его стипендия была выше, чем зарплата Серафима. Женька умудрился поступить на физмат в МГУ на бюджет. Серафим же закончил только курсы повара-кондитера в местном училище и работал всё в той же забегаловке, за душой у него были одни старые неврозы да молоко с яйцами в закрытом бачке холодильника…       — Товарищи мужики, а не освободите ли для леди место? Шо за ёп вашу мать, стоило прийти последней, и уже все стулья заняты!       — А нечего ледям столько времени занимать единственный унитаз.       — Ледя надеялась, что пока будет тянуть время, вы всё-таки догадаетесь сами приготовить хавку.       — Ну, я чайник вскипятил.       — А я торт порезал!       Три пары голодно-укоризненных глаз уставились на Серафима.       — Боже, да вы только жрать ко мне и слетаетесь… Ладно, заказывайте, вымогатели.       — Мне омлет.       — Вроде у Женьки тут манка валялась, намути манник.       — А леди изволит панкейк. Один. Чтобы хватило на тесто Родиону. Ой, я же как раз конфитюр из инжира привезла, добавишь к блинам.       — А от меня фруктовая сушка, будут ему хоть какие-то витамины.       — …упакуешь в боксы, я там несколько купил, а то у тебя их вечно недобор, как будто Родион ест не блины, а контейнеры.       Каждый год в конце весны они на пару суток бросали свою учёбу, подработку, стажировку и дружно заваливались к нему. По идее, отмечать день рождения. Про котельную не заговаривали, и Серафиму с ними было легче о ней не вспоминать… Он никогда и не забывал, почему каждый раз терпит вторжения своей банды.              Серафим почти забылся постным медикаментозным сном без мыслей и боли, когда в палату пробрался Босый, скривился, воровато потёр у сердца, выудил из кармана обезжиренный кефир, вскрыл и приставил к губам полубессознательного пациента.       — Пей-пей, не урчи мне тут, — бубнил он, почти ласково зажимая обморочному Серафиму нос, чтобы получше лилось в рот. — Одни кости остались, подохнешь же от истощения, а тяжёлой еды тебе сейчас нельзя.       — Ему вкололи двойную дозу витаминов, — заметил Ворон, зашедший в палату следом, — и стоит питательная капельница с глюкозой.       — Убирай. Твой кукушонок — психозник. У него сейчас мозги и так кипят, а после сахара вообще словит приступ и переедет лечиться уже ко мне. Алина сказала, он путается в воспоминаниях и, кажется, галлюцинировал, а уворованный Родионом аминазин не даёт глюки, значит это уже родные…       Кольнул катетер в вене, зашуршал сворачиваемый шланг от капельницы.       — Где, собственно, сам герой дня?       — Когда появится, отдам тебе на перевоспитание.       — Что так? Спасаешь от гнева Алины?       — Денис сказал, он даже не понимает, что натворил.       — …Сам-то в порядке? Жена уходит, один сын сумасшедший, другой теперь калека.       — Паш, давай хотя бы ты не будешь есть мне нервы чайной ложкой. Я в курсе, что мудак, урод, и что тюрьма по мне плачет, и что не мужик я, а куча дерьма, сраный манипулятор, хреновый отец и мои извращённые представления о воспитании детей мне бы в задницу затолкать.       — Ух ты, это Алина тебя так припечатала? Она прекрасна.       — Всё, иди. Когда Родион придёт, я его к тебе…       — Разуй глаза, Рыжик здесь был всю ночь, а твоим пацаном поблизости даже не пахнет, это при том, что мы теперь точно знаем, насколько Родион от него без ума.       — …Думаешь, нужно подавать в розыск?       — Думаю, добровольно он лечиться не пойдёт. Придётся ловить. А сил в человеке на пике психоза ого-го.       — Мы его уговорим… — дверь открылась и в палату зашла — глаза заплаканные, в лице ни кровинки — Крапива. Следом за ней сумрачный Денис. Лёля, Вадик и такая же заплаканная Лиля топтались сзади, но Денис без церемоний вытолкнул всех в коридор и запер перед носами дверь.       — А вот и наш знаменитый муж! — радостно закудахтал Босый, мгновенно забыв о насущных проблемах.       — А вот и наш знаменитый новый старый ухажёр, — мигом ощетинился Денис.       Крапива зарычала.       — Это ты нашёл парней? — тут же выкрутился из склоки хитрозадый психиатр.       — Да, — тоже не стал заедаться Денис. — Встречал Женю со смены — Октябрьскую перерыли, она ездит домой в объездную через больничный парк. Увидел вдалеке Родиона, а он вроде как уехал с Серафимом, вот и проследил за ним до самой котельной.       — Они, оказывается, в детстве там вдвоём прятались целые сутки, — хмуро объяснил отчим. — Мы их искали, но они вернулись сами. Серафим тогда почти сразу отправился на операцию, а Родион так и не признался, где они были.       — М-да, малыш всегда был очень замкнутым. И умным — кто будет искать в заброшенной котельной.       — Она не заброшена, просто у больницы появилась новая, модульная, а старую сделали вспомогательной и перевели в спящий режим до отопительного сезона, оставили под напряжением, вот насос и включился… Боже, мы подняли на ноги пол-Москвы, я даже подумать не мог, что мальчики остались здесь.       Босый выдержал должную грустную паузу, задумчиво крякнул в пространство и засобирался на выход.       — Пошли, жена знаменитого мужа.       — Чего? Куда вы мою…       — И мужа тоже можно, особенно если за рулём, а то я без прав.       — А нечего было напиваться из-за смерти моей жены…       — Бывшей жены, Воронецкий! Пошли-пошли, голуби мои. Уговаривать Родиона без предварительного укольчика феназепамом или реланиумом не выгорит, а без проблем я их могу достать только у себя в кабинете. — Босый, выпустил Крапиву с Денисом из палаты, тормознул в дверях, снова потёр грудь, убедился, что никто не подслушивает, и обернулся. — Родик, мой тебе совет: раздели свою мрачную фамильную громадину на две квартиры и дай Алине, как она требует, пожить одной — и сам перестанешь вариться в старых ненужных воспоминаниях, и дашь ей время остудить голову. Приходи к ней почаще, помогай с ребёнком, когда родится, она и остынет. Женщины вообще имеют склонность прощать проблемных, но заботливых мужиков… И ещё, если ты ко мне сегодня не приедешь, я сам к тебе явлюсь.       — И мы проверим твоё сердце? — кисло хмыкнул отчим.       — Нет, и мы упьёмся.              — Предлагаю выпить за прекрасных дам!       — Ага, и за других мифических персонажей.       Лиля вяло зашипела в ответ, выхлебала остатки водки из пластикового стаканчика и обиженно переползла с коленей Серафима на подоконник. С удивлением провела ладонью по поверхности.       — Ух ты, ну и пылища, смотрите, тут даже писать можно, — и действительно вывела пальцем «Все мужики — дуры». — Мне казалось, Крапива строго следит за чистотой.       — А она давно не приходила, — вдруг как-то осознал Серафим. — Последний раз была ещё в том месяце, когда я отдавал квартплату.       — Она беременна. Наверно, недомогает, — выдал Женя, пьяно заглядывая в собственный стакан. Сообразил, что сболтнул, и протрезвел. — Только я вам этого не говорил! Она даже Денису ещё не рассказала.       — О, у нас будут чибики! Выпьем! — тоже не совсем трезво обрадовалась Лиля, но наткнулась на острый бесцветный взгляд Серафима и стыдливо выпустила початую бутылку.       — Если она беременна, значит скоро уйдёт в декрет?       — Ну, скорее всего, через несколько месяцев. Как оно там всё у женщин устроено? — пожал плечами Женя. — Денис и так не в восторге, что она там работает — и самому нужно иметь железные нервы, ещё и от невменяемых регулярно прилетают тумаки. Просто райская обстановка для беременной, ага…       — А как же Родион? После инфаркта Босого за ним присматривает только Крапива.       — Диспансер не тюрьма, там и без моей сестры свободный проход.       — Свидания по полчаса под присмотром медсестры в четверг и субботу, и то если пациента не переклинило и его не упекли в острое. А Родиона клинит.       Повисла напряжённая тишина. Лиля грустно уставилась на бутылку, но Вадик незаметно стиснул её руку, предупреждая, чтоб не высовывалась. Женя отодвинулся от стола и откинул стул на задние ножки. Разговор из пьяных ухахатаек резко посерьёзнел.       — Он уже год не попадал в надзорку и полгода вообще без срывов, значит, пошёл на поправку. Может, через какой год его и отпустят.       — Официально только два свидания на неделю, Жень. Без меня Родион не ест и часто психует, такими темпами он с очередным срывом снова загремит в острое, а там опять заколют до овощного состояния и уже точно никогда не выпустят, потому что без меня ему не легчает, а постороннего без Крапивы туда не пропустят.       — И что ты предлагаешь? Сказать Женьке, чтобы сделала аборт во имя ваших свиданок? — цинично уточнил друг. — Такое ощущение, что не его положили, а вас обоих. Ты ни с кем не знакомишься, общаешься только с родителями и нами, живёшь одним дурдомом. У тебя в ванной даже висят расписания твоих смен в закусочной и Женькиных в отделении, чтобы не пересекались и ты мог туда гонять! Если бы мы не приехали сегодня, ты бы и день рождения отмечал в отделении с сумасшедшими!       Алкоголь обоим ударил в голову, они злобно запыхтели, раздувая ноздри. Вадик посмотрел-посмотрел и сгрёб со стола водку раздора.       — А давайте мы Родиона заберём из дурки, и проблеме конец? — просто предложил он.       Парни уставились друг на друга, ошарашенные таким простым и действенным решением. Женя явно увидел что-то в лице Серафима, изменился в лице сам и попытался воззвать к благоразумию.       — Он же ещё не поправился. Ему нужна поддерживающая терапия, больше наблюдений от врачей. А с лекарств вообще не слезет всю жизнь.       — Лекарства ему в любом случае обязаны будут выписывать — в диспансере он или снаружи, — возразил Серафим, давно уже собаку съевший на всех психушечных премудростях.       — А вдруг он опять слетит с катушек? Решит, что ты не на работе, а снова сбежал, и запрёт тебя где-нибудь? Его не просто так столько лет лечат, ау! Такая ревность ненормальна.       — …и поэтому как хорошо, что его от неё тоже уже вылечили или почти вылечили. Брось, он никогда не ревновал без повода, а я больше не собираюсь его давать.       — Вот не зря Женька уверена, что ты тоже чокнутый, и лечить вас нужно в соседних палатах, — обречённо проговорил друг, ломаясь под напором непривычно ожившего Серафима.       Лиля незаметно отжала злосчастную бутылку и приложилась прямо к горлышку.       — Нам понадобится машина! — в гудящей тишине оптимистично икнула она.       …Серая БМВ плавно остановилась, не доезжая до их подъезда, и настороженно уставилась на компанию из сгущающихся сумерек галогенами фар. Ждали спасителя несколько часов, пока он по звонку Лили гнал из Москвы, совершенно непонятно почему согласившись помогать постороннему пьяному собранию за просто так.       — Ты что, рехнулась?! — первым узнал водителя Серафим и всерьёз вознамерился как следует потрепать подругу. — Ты вызвала Анечку? Ты с ним общаешься?!       Лиля, успевшая за пару часов при помощи двух пальцев и контрастного душа избавиться от алкоголя в организме, бодро отпрыгнула в сторону.       — Бросьте, он не вселенское зло, а вам нужна помощь.       — Нам? — приподнял бровь Вадик, не отрывая взгляда от бэхи. В отличие от Серафима, пытающегося придушить предательницу, и Жени, нервно потянувшегося к сигаретам, он даже кивнул человеку за рулём, хотя на скулах его заиграли желваки, а на руках вздулись вены, и Серафим только позавидовал выдержке.       — Вам, — подтвердила Лиля, скручивая из зелёных волос неряшливую лохматую гульку и рассыпая из кармана клубок широких разноцветных лент для неё. — Не думаю, что мне стоит попадаться на глаза Родиону, даже с тем, чтобы забрать его из психушки. К тому же у меня билеты на завтра назад, я хочу к маме хотя бы на одну ночёвку.       — …или ты просто не желаешь помогать нам потом закапывать труп, — поддел Серафим.       — Кончай вредничать, — она обняла по очереди Вадика и Женю. — Да, я с ним продолжала общаться. Как и с тобой после того, как ты меня обидел. И Лёля со мной, после того, как обидела его я. Может, Анечка и не такой хороший, как вы, ребята, но он точно не хуже Родиона, а его все простили, — Лиля повернулась к Серафиму, — некоторые так и вовсе не злились. Просто… не знаю… Аня переживал. И за Вадю, когда тот рассорился с отцом, и за тебя с Родионом, когда вы… ну… Да-да, я ему про вас сливала!.. После той истории с Лёлей он изменился — бросил пить и курить, нашёл ту девочку, из-за которой вы с ним поссорились, Машу, извинился, даже помог поступить.       — Ну прямо ангел, — буркнул Серафим.       — Ангел у нас ты, — усмехнулась она, тюкнувшись на прощание губами в седой висок. — Передавай привет своему ручному Демону. Я теперь нескоро смогу с тобой увидеться, чтобы его не нервировать…       Как ни странно, но главной проблемой оказался не Анечка — с Женей они поговорили ещё в больнице после несчастного случая, Вадя в те же дни подрался с ним в школе и вроде бы тоже остыл, а у Серафима голова вообще пухла только из-за Родиона и не до конца выветрившейся водки.       — Парни, а вы, собственно, как собираетесь в эту цитадель пробиваться??? — Анечка остановил машину у больничной остановки и с неподдельным уважением посмотрел на тёмную громадину психлечебницы, заросшую старыми деревьями, но усердно подсвечиваемую уличными фонарями. Контраст был странным: вроде бы всё освещено, но серый камень, из которого строили здание, навевал куда больше жути, чем чернильные кривые лапы прибольничного парка. Три этажа окон, забранных решётками, особенно отчётливыми из-за включенного по палатам света, только добавляли озноба по коже. Периметр обтекал высокий сплошной забор, выезд стерегла контрольно-пропускная будка с дежурным и автоматическими воротами.       — Через парадный вход, — просветил Серафим, не спеша, тем не менее, выходить.       — Но часы посещения… — начал было Анечка.       Женя обменялся с Серафимом понимающими взглядами и расплылся в плотоядной улыбке.       — Угадайте с трёх попыток, ребятки, для кого двери психушки открыты круглосуточно? — и когда до Вадика с Анечкой дошло, сладко дожал: — И угадайте ещё раз, кто из вас будет это изображать, потому что Серафима здесь любая крыса выучила, а я слишком похож со своей сестрой, которую тут тоже все знают.       — Я водитель! — тут же отпёрся Анечка.       — И как доказать на проходной, что я шизик? — напрягся Вадик, чуя подвох.       — Ну… — ни чуть не стесняясь свидетелей с передних сидений, Женя гибкой кошкой подался к нему, закинул тонкую ножку в пропринтованных художественными ляпами джинсах и развязно провёл пальцами по торсу снизу вверх, задирая дурацкую футболку с «лохом». То ли отсутствие Лили развязало ему поведение, то ли влитый полдня назад стакан водки… то ли присутствие Анечки. — Есть один действенный способ. Тебе даже притворяться не придётся… Главное, станцевать у ворот дурки стриптиз позажигательнее.       Вадик глянул на бессовестные рожи соучастников и понял, что спасения не будет… И тоже никого не стесняясь, прижался лбом к его лбу.       — Ты же понимаешь, что тебе потом со мной расплачиваться?       …Через четверть часа охранник с проходной и вызванная пара санитаров, дежуривших у входа, гонялись по ночному пригороду за голым психом, а трое теней просачивались за парадные двери психоневрологического диспансера.              Дверь приоткрылась и внутрь просочился Родион, замурзанный и ободранный, опустился перед кроватью и уткнулся лбом в свободную от бинтов, но издырявленную капельницами руку Серафима. Тот мгновенно проснулся, тут же вцепился в пропажу, чтоб не удрал, подтянулся на подушке и сел.       — Ты где был?!       — В котельной, — честно повинился Родион, — разбирал насос и искал палец.       — …Ну ты и идиот, — даже не сразу нашёлся Серафим, облегчённо выдыхая в запаутиненные тёмные волосы. И скривился-усмехнулся: — Он же размололся в фарш.       Родион молчал, пригревшись.       Мысли взрывались и оседали радиоактивными осадками в пересохшем горле. Охотничий азарт Босого, добрая в злую крапинку Крапива, бесконечно усталый от собственной вины Ворон, страшная бессловесная заупокойная Алины по любимому сыну — Серафим знал, как отравляет сумасшедший дом всех к нему прикоснувшихся. Для непричастных это место — стыд и позор, Родион же варился в этой отраве годами и потому ненавидел его лютой ненавистью…       Простит ли?..       Посмотрел на солнце за окном, прикинул, когда подслушивал разговор взрослых.       — Давно ты последний раз спал?       — Не помню.       Серафим осторожно обнял ещё и перебинтованной рукой, и тихонько качнул по пружинящему матрасу, убаюкивая.       — Тогда поспи… Спи-спи, нечего так меня сжимать… Никуда я от тебя не денусь, ты победил… Закрой глаза… Не смотри, ты же знаешь, что я не люблю этого… Вот так… Баю-бай, нечисть моя, засыпай…       Крапива зашла в палату тихо, не потревожив гипноза неумелой колыбельной.       В руке у неё был шприц.              — Шприц. — Серафим властно протянул руку к удачно отловленной и подкупленной медсестричке. — Я сам его отключу.       — Но по правилам…       Женя запустил ладонь Анечке в задний карман брюк, невозмутимо достал зелёную купюру, приобнял девушку и переложил деньги уже в её карман. Она сначала покраснела, потом побледнела, потом опять залилась краской — то ли из-за первого в жизни подкупа, то ли такого же подката.       — Если дежурный врач застукает…       — На него тоже хватит, — Женя огладил задницу побуревшего Анечки, остался доволен и анатомией, и нащупанными тысячами, и приторно улыбнулся всем присутствующим.       К Родиону они пошли только вдвоём — медсестра и Серафим, чтобы не особо привлекать внимание, если кто попадётся. Кажется, Анечка выдохнул с облегчением, оставшись запертым в сером пустом приёмнике, но отгороженный от неизвестного зла. Женя был знаком со здешней обстановкой и не любил это зло вполне обоснованно.       Диспансер, хоть и был битком набит оживающими после передоза наркоманами, словившими белку алкашами и выкинутыми роднёй стариками, мало чем напоминал обычную больницу. Но и до тюрьмы ему было как до неба — местные обитатели в большинстве своём оставались вольны бродить по коридорам своего отделения, а дверей в палатах вообще не ставили, чтобы в случае обострения успеть утихомирить или откачать. Болезни души отличаются от болезней тела. Не всякий сможет смотреть на нервозника, отмечающего каждый свой шаг сворачиваемой головой, вываленным языком и пожиманием плеч. И не всякий выдержит на соседней кровати пустую оболочку самоубийцы, живую, но не желающую жить.       В отделении Родиона, в надзорной части, к этому добавлялся вой — многоголосая, разнозвукая волна стонов, рыданий, мычания, хохота, криков, проклятий, молитв и кукареканья. Первое время Серафим даже не мог поверить, что всё это производит человеческая глотка, а потом увидел, как корчит невменяемое тело, прикрученное к кровати на вязки. Если какое-то сознание после транквилизаторов у больного ещё оставалось, то обстановка выветривала эти жалкие крохи. Сюда притаскивали в наказание. Этим местом запугивали. Здесь жил Родион. От общего зоопарка его отселил лично Босый, сообразив, что Родиону, кроме галоперидола и Серафима, не нужно больше ничего, особенно местная флора и фауна. Его палата была единственной с дверью, ручка от неё имелась только у медперсонала и открывать-закрывать могли только они.       Первой зашла медсестра, увидела больного, покачала головой и тут же боязливо пропустила Серафима. Он тоже глянул, обнаружил Родиона сидящим в своём любимом углу, помрачнел и подошёл.       — Как он умудрился обрезать волосы, если в палате нет ни одного режущего?       Медсестричка вжала голову в плечи.       — Ставили катетер для искусственного питания, он вытащил ножницы из кармана.       — Ну так не кормили бы через эту трубку!       — Он добровольно не ест!       И не говорит. С того самого утра в палате.       Не простил.       Мстит, злопамятная тварь… Но со всеми своими обидами, игрой в молчанку, голодной забастовкой и обрезанными волосами, он остался ревнивой предсказуемой заразой.       Серафим хищно улыбнулся.       — Новенькая?       А какой ещё может быть девчонка одного с ним возраста и побаивающаяся его старческих седин не меньше, чем вон ту бессовестную личность в углу, сверкающую зелёными глазами.       Девушка кивнула своим балеткам.       — Я не кусаюсь, не бойся, — и словно бы ласково погладил её по плечу.       Родион глухо зарычал.       — А вот он кусается, даже палец может откусить, — и продемонстрировал повреждённую кисть, с просветом вместо безымянного.       Медсестра судорожно охнула, побледнела и, забыв извиниться, вылетела за дверь, наконец оставив их наедине.       — Ревнивый какой, — Серафим довольно погладил обстриженную клоками макушку, поморщился от получившихся проплешин. — Назло мне обстригся, ведь так?       Ластившийся под четырёхпалой ладонью Родион заурчал.       — И молчишь мне назло?       Согласный поцелуй в обрубок.       Первые годы Родион не вылезал из надзорной части. Таблетки он выплёвывал, с соседями воевал, а перед врачами разыгрывал из себя то кататоничную мебель, то буйного берсерка. Его пеленали, закалывали антипсихотиками, сутками ломали на вязках, превращали в слюнявого идиота, но как только он хоть немного вспоминал себя, тут же снова принимался нарываться на надзорку, как будто ловил кайф от расползающегося в галоперидольных судорогах тела. Серафим бессильно выцветал. Родион упорно молчал. Лучше ему стало только когда Серафим понял: чем чаще он бывает у Родиона, тем меньше у того срывов. Крапива говорила, что Родиону просто помогает терапия, а Серафиму лучше бы засунуть своё чувство вины куда поглубже и держаться от этого места подальше. Но Родион — вменяемый или астральный, на свободе или в дурдоме — умел посадить на короткий поводок. Добровольно он ел только приготовленное Серафимом, и чтобы вредная сволочь не сдохла от голода, жить приходилось по расписанию: поспать, отстоять рабочую смену, купить продуктов, приготовить съестное, пробраться в отделение, накормить, насмотреться местного колорита, вернуться домой, отрубиться. Заводить новых друзей элементарно не было сил, а женский запах Родион чуял как собака, психовал и опять отправлялся в надзорку. Лучше бы Серафим тогда помог матери с тюрьмой, Родион отсидел бы срок и не мотал никому нервы!       Это не было симулированием, но Серафим всё равно был уверен, что это месть ему за один чёртов вопрос, очень важный и очень глупый, на который он, трус, так и не ответил.       Родион смотрел на него спокойно и выжидающе, как сотни раз до этого, не дёргался, даже не глядя на зажатый в руке гостя ненавистный шприц с очередной отравой. Смотрел ясными светлыми глазами, непривычно бледный, в стандартной больничной робе. Он разрешал сделать себе укол, даже не глядя на исколотые до синяков больные вены. Разрешал себя отравить. Если на то воля Серафима — даже убить. Он отдавал всего себя, потому что…       — Я люблю тебя, — сдался Серафим. — Тоже.       И впервые за всё эти годы Родион улыбнулся.       …Когда он отключился от лекарства, медсестра тихо вывела всю спасательную бригаду через пищеблок и хозяйственный двор. К машине они пробирались перебежками, чтобы никто из поздних прохожих не засёк на Родионе характерной больничной одежды.       — А Вадика нам теперь не придётся тоже из психушки выкупать? — опомнился Анечка.       Женя хмыкнул, присмотрелся к зарослям боярышника, окаймлявших дорогу, и позвал:       — Васютин, выползай давай.       — Одежда моя где? — не показываясь, уточнил тот.       — У поста. Мы обходной дорогой вернулись. Я за ней не пойду, а то мы все деньги Стаса на выкупы спустим, хы-хы.       Вадик злобно что-то сплюнул. Женя поковырялся в кармане джинсов и выудил поднятые Лилины ленточки для волос.       — Ну, если ты совсем-совсем стесняешься, могу твоего младшего бантиками прикрыть…       Серафим и Анечка бесстыже заржали. Вадик плюнул на конспирацию и выбрался к машине как есть — голый и тоже ржущий.       Домой они вернулись за полночь. Женя помог дотащить Родиона до квартиры и, пока Серафим укладывал его в спальне, искал в своих вещах что-нибудь подходящее по размеру для Вадика. Сам Вадик остался в бэхе, напрочь отказываясь выходить в безлюдный, но жилой подъезд, прикрытый только Анечкиной спортивкой, как юбкой.       О том, что непрошибаемому Вадику, в общем-то, плевать голый он или в одежде, Серафим понял только когда открыл форточку, чтоб выветрить майскую духоту, и услышал своих школьных друзей.       — Оставь его, — ничуть не напрягаясь своей наготы и не прячась в салоне, требовал Вадик.       Анечка хмуро пинал колесо машины.       — Ты что-то путаешь. Я просто приехал помочь.       — Просто так к посторонним людям за двести километров не ездят.       — Вы мне все не посторонние, даже свихнувшийся Ворон.       — Ань… Отдай Женю мне. Я никогда ничего у тебя не просил, но отдай его.       — Он всё ещё любит меня — он носит с собой мой шарфик.       — Это Лилины ленты для волос. Он любит меня.       Женя заскочил в спальню.       — Мы, наверное, пойдём. Когда Родион проснётся, ему лучше побыть в тишине… Всё нормально?       — Да, — поспешно запирая форточку, слукавил Серафим. — Просто думал, как теперь всё будет дальше.       — Ну… Завтра прилетит Женька, она будет орать, что ты всё-таки чокнулся, но всё равно не выдаст новому начальнику отделения. Потом приедут Родион Игоревич с твоей мамой и они скорее всего опять привезут ключи от второй квартиры, чтобы вы туда наконец переехали вдвоём, раз один ты там куковать отказываешься. А вместе с ними приедет Павел Аркадич, пробивший по своим старым каналам выписку задним числом.       — Всё так и будет, — усмехнулся Серафим, предчувствуя геморрой и с родительским благословением, и с воплями Крапивы, и с инструкциями по домашнему лечению от Босого.       Когда Женя вышел на двор, Анечка уже уехал. Серафим видел, как Женя опять нервно потянулся к своим сигаретам.       — Пропали, — как-то рассеянно пожаловался он.       Уже одетый Вадик притянул его к себе и поцеловал в волосы.       — Опять эти твои сигареты. Ты же знаешь, мне не нравится, что ты их любишь.       Женя покаянно спрятался в его руки.       — Обещаю, я их разлюблю. Всё равно тебя я люблю больше.              — Ты меня совсем не любишь? — Родион облил Серафима горьким злым обиженным взглядом, сминая в руках выбитый, но уже пустой шприц.       — А ты меня? — струсив отвечать, сам спросил Серафим. И не догадываясь, что Родион замолчал на долгие изматывающие годы, крепко обнял своего засыпающего демона.              Родион проснулся под утро, заполошно подхватился на кровати, пытаясь сообразить, где он и кто.       — Тише, тише. Ты дома. Это я. — Серафим осторожно завёл его руки себе за спину, чтобы коснулись старого ожога. — Помнишь?       Пальцы огладили крыло.       И тогда из глаз пропал острый недоверчивый блеск, а губы растянулись во что-то неуловимо знакомое, сжались, разжались и выпустили на волю сиплое после долгого молчания, долгожданное и любимое:       — Здравствуй, Ангел…

Конец.