Мир вращается вокруг тебя

Ты — моя вода, живая или мёртвая, прозрачная, холодная и горькая вода. Ты — моя весна, открытая, беспечная, святая, бесконечная, далёкая весна. (Обе-рек, Ты)

             Родион обнаружился тут же, он сидел на полу, привалившись к стеклянной стене, разделявшей спальную каптёрку с, собственно, котельной. Видимо, сильно умаялся, потому что проснулся он только когда пришитый на наручники Серафим кое-как растянулся на кровати и дотянулся ногой. Потяжелее дотянулся, раза три.       — Ку-ку, — мрачно поприветствовал он. — Какого хрена?       — Замёрз? — как всегда упуская суть претензий, откликнулся Родион.       — Какого хрена я на привязи?! — Серафим попытался рвануть, но цепь была короткой — не разогнаться.       — Потому что ты пытался убежать, — непривычно прямо для нормального человека, но привычно честно ответил Родион.       — …Слушай, я знаю, что ты живёшь в каком-то своём мире с альтернативной системой законов и правил, в чём-то она даже более логична, чем общепринятая, но похищение человека — везде преступление, ты же не настолько отбитый.       — Так накрыть или нет? Ты всегда мёрзнешь, когда тухнет твой огонь.       — Кончай нести чушь! — а самого, как назло, протянуло льдом по всем позвонкам.       — Я же говорил, тебе холодно, — печально констатировал Родион, тем более жуткий, чем больше становилось понятно — он не придумывает, не запугивает и даже в кромешной тьме видит в Серафиме то, что тот сам понимает в себе только с опозданием. И от этого лёд по телу расползся ещё дальше.       — Это от сырости! — он содрал с себя плед и швырнул в Родиона. Тяжёлый отрез неповоротливо шмякнулся Серафиму же на ноги и с шорохом сполз куда-то между кроватью и стеклом. Родион склонился поднять, Серафим лягнул, но промазал; у него внутри гудящего вакуума было больше, чем снаружи остального тела, и от этого, даже лёжа на кровати, он никак не мог прийти в равновесие сам с собой — ноги пускали корявые корни и цеплялись за все выступы, руки тянулись и гнулись, как гуттаперчевые, голова разваливалась, просыпая мысли на пол. — Освободи меня!       — Нет.       — Тогда пошёл вон!       Родион послушно вышел, Серафим закрыл глаза и закручивающаяся воронка уволокла его обратно в спасительное беспамятство.              Просыпался Серафим долго и муторно, выгребая из серой пустоты чуть ли не на всех лапах. Мышцы ныли, как будто на нём галопом отскакали марафон, поэтому он просто вяло осматривался. С их детской вылазки комната не особенно изменилась — длинная и узкая, отмежёванная от прочей котельной всё тем же мутным стеклом. Тёмно-красная половая краска по стенам, размазанная двумя или тремя неровными слоями, неприятно напоминающими потёки венозной крови. Под потолком единственный источник света — глухое окошко, такое узкое, что выбраться в него не могли бы даже дети. Железная пружинная кровать, незнамо как втиснутая в эту нору боком, впритык к стеклянной стене и с маленьким зазором с другой стороны, чтобы проходить по полу, а не сразу по спальному месту. Стойку-вешалку какой-то умник умудрился выкрасить в белый и при поганом освещении она походила на скелет мутанта. В рукотворном шкафчике вместо ручек у дверок были вырезаны дырки, они смотрели чёрными провалами, как немигающие глаза, лишая остатков душевного равновесия. Всё как и раньше, хотя детский незамутнённый взгляд этих ужастиков не видел. Серафим никак не мог уловить, что же ещё не улавливает повзрослевший он.       Как ни клокотал, а позвать Родиона пришлось.       — Отлить хочу, — ехидно сообщил он, когда это чудовище явилось из глубин котельной по первому матерному зову.       Родион придвинул ведро.       — Издеваешься? А если ещё и по большому?!       Поставил на тумбочку туалетную бумагу.       — Свали, — бессильно сплюнул Серафим, когда понял, что никто его не отвяжет и на выгул к ближайшей туалетной кабинке не отведёт. — Если ты собрался пялиться на меня на горшке, то я лучше напружу в кровать!       Родион вышел. Серафим сел, кособоко склонившись за прикованной рукой к каркасу. Благодаря этому он мог сползти с кровати и даже, скрючившись, пройти вдоль неё и чуть за неё — насколько позволяла привязка. «Удобно». Сам себе он напомнил собаку у староверов, посаженную на короткую цепь, но та вдевалась в длинную проволоку, натянутую вдоль всего двора, и псина вольно гоняла по всему периметру, лая на всё подряд так, что закладывало уши.       Закладывало уши…       Вот что он упускал: здесь было тихо. В детстве даже звуконепроницаемое стекло пропускало в каптёрку гудение работающих котлов, сейчас было слышно только промокших ворон, каркающих в больничном парке. Котельная не работала.       Серафим посмотрел на плед — старый, клетчатый… их домашний. Наручники на руке были теми самыми металлическими на меху, которыми Денис собирался обручиться с Крапивой, да так и не дождался, пока Родион найдёт. Такое не подворачивается под горячую руку впопыхах, а подбирается целенаправленно.       «Ты где был?»       «Надеюсь, ты этого никогда не узнаешь».       Уверенность, что Родион просто бесится, что кошмары случаются только в новостных лентах и уж точно не с ним, что придёт котельщик и опять их обнаружит — всё это растаяло вместе с остатками спокойствия.       …Ведро он всё-таки использовал, хоть и не по предложенному варианту — шваркнул со всей дури в открывшего дверь Родиона. С левой руки, да ещё и со спины, промазал, но своего добился — тот в кои-то веки заполошно отшатнулся.       — Ты совсем рехнулся меня воровать?! Ладно бы тебя просто как всегда переклинило, но ты, маньяк, это заранее спланировал?!       Родион угрюмо отмолчался. Серафим осатанел ещё сильнее. Швырнул туалетную бумагу, стянул носками за пятки кеды и запустил ещё и их. Тюремщик честно перетерпел подушку, бутылку с водой и запакованный в плёнку, явно прихваченный с автовокзала, гамбургер.       — Говнюк, ещё и корм приволок! Сам жри! А я крошки в рот не возьму, пока ты меня не отпустишь, усёк?!       Снаряды закончились, силы — тоже, гадостная сырая погода и адская ночёвка никак не желали возвращать организму энергию. Кажется, Серафим просто прикрыл глаза, но пришёл в себя уже на кровати, а обложившееся тучами солнце за окном висело в зените. Вещи опять стояли-лежали по своим местам. Куртка с рюкзаком болтались на вешалке. Злосчастное ведро притулилось тут же, у кровати, возле кед. Мочевой пузырь аж ныл, так хотелось.       — Лю-юди-и! Ау-у-у!!!       Каптёрка налилась звуком — единственное узкое окошко под потолком было глухим — ничего не открывалось, в детстве они тоже не дозвались взрослых, крики отбивались назад в комнату. Он орал минут десять, но не распугал даже ворон. Серафим злобно наподдал, отвергнутый туалет взвился по близкой стенке, долетев чуть не до потолка и с издевательским лязгом-грохотом-скрежетом отфутболился назад, прикатился под ноги, как верная собачка.       Тогда он примерился, заценил высоту и прочность окна, схватил за ручку и уже целенаправленно запустил по стенке. Стекло обиженно репнуло и проломилось, сплюнув на вандала осколки. Теперь щербатая дыра пропустила все его вопли, вот только всё равно никто не услышал.       Родион так и не зашёл. Может, убрался куда? Серафим подобрал осколки покрупнее, но наручники не поддались — срезался только искусственный мех, оставляя голый металлический обод. И ладонь усеялась несколькими гадостными порезами.       Ещё сильнее раздосадованный, чем вначале, Серафим злобно огляделся, но в конце концов плюнул на приличия, хочется психу побыть золотарём — его проблемы, подтянул ведро и расстегнул ширинку…       Следующие несколько суток он бесился — швырялся в Родиона всем, что подворачивалось под руку, звал на помощь и ходил в туалет только когда совсем прижимало. Оголённый обруч наручников изрезал запястье, что тоже не добавляло настроения. Родион, конечно же, обнаружил дырку в окне, дождался, пока Серафим уснёт, и убрал осколки, нашёл даже те, которые были припрятаны за доску, подложенную под старые продавленные пружины ещё котельщиками — то ли изначально не доверял и проверил каждую щель, то ли прикинул недостающие по размеру пробоины. Бургер лежал перед носом. Если бы он хотя бы зачерствел и не вонял вкусным сливочным соусом, было бы проще, но старательно сбалансированные и сертифицированные ГМО не черствели, поэтому пришлось выкинуть в ведро. Воду Серафим тоже вылил, попытался устроить голодный бунт. Но Родион вмиг перестал прикидываться нашкодившим котом и привычно распустил когти — принёс новую бутылку и влил насильно. Серафим честно набрал в рот, а потом выплюнул в Родиона.       — Лучше сдохну от жажды, — мрачно оскалился пленник. — Хрен я начну плясать под твою дудку, понял, псих? Или… буду пить только тебя. До капли.       Родион непроницаемо выслушал ультиматум, стёр с лица сплюнутую воду, отхлебнул из горла и опять навалился на Серафима. Тот, обалдев от такого быстрого исполнения своего требования, даже не смог толком отбиться. Родион надавил пальцами на челюсть, разжимая, и впился в губы, вливая воду из своего рта в чужой. Ещё и языком додавил, чтобы точно протекло в горло, а не пролилось наружу.       — На кой-мне твои слюни?! Буэ! Фу, бля, ну противно же! — Серафим выдрался из хватки, отпихнул Родиона и в самом деле чуть не вывернул побывавшую в чужом организме мерзкую воду. Но не ел он дольше, чем не пил, так что голодный желудок назад не отдал. — Я говорил про кровь, остолоп! Кровь! Сцеди из вены пару глоточков, ты же всё равно их резать умеешь. Упьюсь от души! Кровушки налакаю-юсь! Эй, куда сваливаешь! Зараза, я с тобой разговариваю!!!       Родион вышел. В сердцах Серафим пнул по ведру, звук ему понравился, и дальше он орал, аккомпанируя сам себе:       — О, моя любовь, вкусная тёплая кро-овь!       Злое веселье бурлило в теле до самого вечера. Заткнулся он только когда в разбитое окно потёк грязно-багряный закат, из-за которого вишнёвая краска на стенах стала совсем уж тошнотворно-кровавой.       Прошла ещё ночь.       Прошёл ещё день.       А потом ещё сутки. И следующие.       Иногда он засыпал днём и просыпался ещё днём, но день был странный — уже сухой и без туч. Или наоборот, с промокшими серыми мыслями, хотя закрывал глаза под солнечные блики.       Швыряться в Родиона стало совсем неинтересно. Как и отбиваться от еды или вливаемой воды. Из-за постоянного лежания на кровати энергия не то что не накапливалась, а как будто вытекала ещё больше, оставляя головокружение и фастфудную тошноту.       — Если я пообещаю остаться с тобой, ты меня освободишь? — однажды спросил Серафим. Родион только презрительно скривился, не веря обещанию.       — Скажи ты хоть слово, упрямый козёл!       Но Родион молчал.       …издевался? Обычно именно так и казалось. Он всегда наказывал без жалости и без тормозов, используя даже самые мелкие, незначительные на первый взгляд, моменты. Серафим никогда не был окружён толпой, но от звуков только собственного голоса котельная совсем сомкнулась над ним, отрезая от мира.       …или знал, что поймут даже его обиженное молчание? Как сам он без слов понимал страхи Серафима и приходил к нему, когда из разросшихся ночных теней начинал сверлить слепой взгляд шкафа, такой же пустой и жуткий, как у свихнувшейся Алины.       — Убирайся, — прогонял Серафим, жмурясь, чтобы не видеть её. Но он боялся и Родион это понимал, поэтому никуда не уходил.              …— Ты уже умер, поэтому я тебя не слышу?       Родион зашевелился у двери. Даже в глухой ночи Серафим видел, как по-птичьи склонилась запыленная черноволосая голова. Точно так же склоняла голову сумасшедшая в палате, когда рассматривала избранника своего сына.       — Может, это я умер? Твоя мать тогда не тебя об косяк приложила, а меня?       Призрак, словно только и ждал приглашения — материализовался у стены, безмолвно баюкая в тонких белых руках куртку Лёли и рюкзак… нет, разбитую голову Родиона. Серафим испуганно забился в свой угол.       Запястье резануло наручником. И тут же из пореза вязкими ленивыми толчками потекла вишнёвая кровь, как когда-то вытекала из Родиона, заливая их балкон, заливая стены котельной.       — Или не ты, а я кромсал вены? Иди сюда, хочу проверить.       Не глядя на прошлые драки, пинки и вопли, Родион подошёл. Серафим вцепился в него свободной рукой, перетянул к себе на кровать и влип, прячась от своих кошмаров.       — Т-шш, здесь только мы.       — То есть, тебя нужно было пригласить в мою постель, чтобы ты, наконец, соизволил заговорить?!       — Мне опять замолчать?       Серафим всё-таки злобно двинул его в плечо. Родион нежно огладил кулак перебинтованными пальцами и поцеловал запястье. Ни крови, ни порезов.       — …Нет.       Вокруг темно, вокруг старый хлам. Пробивающегося сверху света едва хватает, чтобы обрисовать змеящиеся под потолком тепловоды в лохмотьях старого изолятора, оставшийся с застойных времён стояк с обрезанными трубами, вросший в перемычку термометр с разбитым корпусом, тускло бликующий золотистым боком на пару с кубком по атлетике, сетку с баскетбольными мячами на крючке, спортивные обручи навалом у стены и гимнастические маты под спиной… Они опять в школьной подсобке? Холод пробирает до трясучки. Но рядом Родион. Он накидывает плед, привычно обвивает руками и от его живого тепла Серафим перестаёт бояться.              Он проснулся на рассвете от пальцев на шраме. Видать, во сне развернулся к Родиону голой спиной, и тот принялся изучать ночную находку. Серафим даже не пошевелился — только открыл глаза, но Родион каким-то шестым чувством понял, что сокамерник проснулся.       — Доброе утро, Ангел, — ровно поприветствовал он, продолжая чертить пунктир по крылу.       Больше не таясь, Серафим передёрнул плечами, скидывая со своего уродского увечья неприятно любознательные пальцы, протёр глаза, сел и огляделся. Утром котельное нутро выглядело совсем не таким мрачным царством механизмов, как вчера на закате. Здесь оказалось куда лучше, чем в комнатке, потому что наружные окна ставили глухими, а по трубам гнался горячий пар, пробиваясь теплом даже сквозь термозащиту. С концом отопительного сезона котельную не выключали, просто оставляли один котёл, который гнал тепло к больничной прачечной, на кухни и к душевым, поэтому внутри всё равно клокотало и гудело. Но не глядя на механический бурлящий ад, страшно здесь не было — котлы обмуровали в кожух из выбеленного кирпича, а трубы или обмотали в блестящий изолятор, или выкрасили разными цветами, как сегменты лего. Единственным внешне страшным был щиток, щетинящийся сотнями вскрытых проводов, рычагов и злыми мигающими кнопками, но он стоял в противоположной части котельной и никто с ним, таким жутким, знакомиться не собирался. Серафим прошёлся вглубь, мимо пузатых баков с водой и свернувшихся в металлические улитки дымососов, с восторгом потрогал большой красный вентиль, похожий на цветок, и тут же недовольно загудел механизм с другой стороны трубопровода.       — Не делай так, — Родион материализовался рядом, перехватил его и оттянул. — На насосе нет крышки, он опасен.       — А ты откуда знаешь?       Родион молча указал на лежащий возле насосной опоры корпус.       — Если ты такой умный, лучше бы придумал, как нас отсюда вытащить.       — Если мы поцелуемся.       Серафим посмотрел на Родиона, посмотрел на их сцепленные руки.       — В смысле… — он обернулся на стеклянную стену каптёрки, — как эти вчера?       Кивок. Кажется, разговаривать новый знакомый всё-таки не любил, даже если и умел.       Серафим почти успел разозлиться на вымогателя, но внизу сладко-больно ёкнуло. Стоны женщины до сих пор отзывались в теле странной дрожью…       Он зажмурился и тюкнулся в Родиона. Губы у того оказались сухими и обветренными, Серафим непроизвольно вклинился языком и провёл-увлажнил. Ни сладости, ни вообще вкуса, только немного щекотно от чужого дыхания. Почему тогда те двое захлёбывались в каптёрке?       Открыл глаза… и провалился в разросшиеся от горизонта до горизонта зрачки Родиона. Уж этот точно прочувствовал, что было у взрослых, да так стиснул рёбра, что Серафим взвыл.       — Выводи нас давай! — проклацал он, нервно выпутываясь из Родионовых рук.       Родион выпустил, но через всю котельную шёл как робот. Подвёл к входной двери, повернул ручку и дверь открылась.       — Почему ты её вчера не вскрыл?!       — Она и вчера была незапертая, дежурный к щитку приходил, пока ты спал. Я просто хотел побыть с тобой подольше, — без капли раскаяния признался Родион.       Серафим размахнулся и ударил. Родион впервые не увернулся. Оплеуха вышла смачная и звонкая, перекрывшая гудение котельной, поэтому из ракитника идущий на плановый осмотр котельщик не вышел, а выбежал.       — Это что за экскурсия, вашу машу?! А ну брысь из котельной, пока ноги не поотрывал!!!       Как бы ни был зол, Серафим цопнул Родиона и бросился наутёк. Вдогонку им ещё долго слышались праведные вопли и обещания сворачивания головы.       Уже когда они сидели запертые в медсестринской, а дежурная медсестра бегала по отделению в поисках Родиона Игоревича и матери Серафима, обзванивала МЧС и главврача, что пропажа нашлась, и даже вполне себе живая-здоровая, Серафим понял, почему задыхалась пара на кровати: Родион подтянул его и с оттягом поцеловал сам.       Прошёлся языком между губ, разомкнул, втиснулся внутрь и зацепил второй язык. Ещё и носом потёрся, чтобы наверняка разбудить.       — Здравствуй, Ангел, — промурчал из ночной темноты в шею и свернулся чуть ли не клубком в руках Серафима. Закинул ногу, потёрся.       — Ты что, соблазняешь, что ли?       — А получается?       Одежды на Родионе приятно не было. Серафим прокатил ладони по острым позвонкам, в самый низ. Ягодицы тут же старательно приподнялись, ластясь и ловя пальцы в разработанное колечко. Ещё влажное после последнего раза. Серафим ввёл сразу два — то ли сам прожал, то ли Родион насел, уловил его урчащий голодный выдох, но увидел люминесцентные цифры в настольных часах и с сожалением сполз со старенького скрипящего дивана.       — Мама скоро со смены вернётся, тебе пора.       — Мы можем просто убрать из прихожей мою обувь. Если останусь в твоей комнате, она не узнает, всё равно сюда не заглядывает.       — А если заглянет и застукает? Ещё раз в больницу отъедет? Это не твой папаша, ей не всё равно, что у неё сын голубой, как небо.       — Но она всё равно про нас знает, пускай смирится, мы с прошлой осени вместе.       — Сначала я сдам ЕГЭ и расскажу, что это ты меня натаскивал. Не хочу убегать только потому, что её нервы колотили, когда она про нас узнала.       — Вдруг не смягчится?       — Значит уедем в Москву после выпускного, как и планировали, кончай переспрашивать, я не передумал.       Родион заметно расслабился, но натягивал брюки всё ещё недовольный. Не включая свет, Серафим выгреб из мотыльницы немного рыбьего корма, ссыпал в аквариум. После того, как установил цветную подсветку, расписавшую петушков, кораллы и водоросли потусторонними красками, свет в своей комнате он вообще включал только для занятий; оттеняемая подводным миром темнота ему нравилась куда больше. А вот Родион аквариумы не любил, предыдущий на психах так ударил, что осталась вмятина, и хотя этот сам принёс взамен убитого, всё равно словно ревновал к нему своего парня. Вот и сейчас посмотрел-посмотрел на рыбок, трескающих личинки, и как-то внезапно оказался на коленках перед Серафимом, уже расстёгивая тому ширинку.       — Ты чего?..       — Не только твои рыбки любят сладенькое.       — Спятил?!       Облизал. Губы обхватили головку и нанизались по стволу поглубже. Конечно, подобным они и раньше увлекались, Родиону вообще было плевать кто кого и куда, но Серафим вроде бы спешил, а извивы горячего языка на члене были не…       — Да-а…       Он толкнулся изнутри в мягкую щёку, ловя какой-то особый кайф от того, как захлёбывается и задыхается обычно непрошибаемое на эмоции смуглое лицо. Вот только такого маловато, чтобы дойти. Серафим перетащил Родиона на диван, влез пальцами ему в рот, посильнее растягивая тонкие губы. И вошёл. Сразу весь.       …как давно хотел…       Некогда нежничать. Диван натужно заскрипел под быстрыми жадными толчками. Родион давился, но сам тянул на себя, он вообще не знал полумер — и брал, и отдавал наполную. Пропустил поглубже, ещё и пальцами протёк за мошонку, где совсем тонко и чувствительно, чтобы у Серафима отключило тормоза.       — Что тут за война? Почему у тебя так шумно?       Дверь за спиной открылась. В косяке в облаке пакетов и сумок стояла мама. Даже в освещённой только аквариумными отсветами комнате она увидела всё, и из раскрасневшейся мгновенно побледнела до какого-то обморочно-зеленоватого. Серафим посмотрел на лежащего под ним Родиона, не то что не испуганного, а как будто даже… красующегося, и вдруг вспомнил, что эта подлая злопамятная тварь ненавидит, когда что-то идёт вразрез его желаниям.       …Мама налетела, размахивая пакетами, как тараном, залепила сыну звонкую оплеуху, вцепилась в Родиона и попыталась вышвырнуть прочь.       — Вон из моей квартиры, извращенец!       — Ма!..       — Застегни ширинку! С тобой позже разберусь!       — Он меня любит, он мой, — мрачно сказал Родион, удивительно остро вклинивая в женские крики тихую злую сталь своего голоса.       — Он — мой, — процедила мама, пытаясь сдёрнуть неприятного гостя с дивана; даром что взрослая, сковырнуть не получалось — Родион мог раскидать сразу четырёх в подворотне, что ему потуги одной небольшой женщины. — Я его родила, вырастила, кормила и поила, а ты… ты… тупиковая ветвь эволюции. Отца бы пожалел…       — Мы не ваши вещи, чтобы соответствовать желаниям. И не кредитки, чтобы расплачиваться за то, что без нашего ведома нас рожали.       Пощёчина Родиону была звонче и сильнее, чем сыну, на смуглой скуле проступил резкий отпечаток пятерни. Если бы хотел — увернулся. Родион никому не позволял себя лупить без причины, но сейчас врос в диван и даже не пошевелился. Серафиму его податливость не понравилась.       — Не соответствовать желаниям — это пойти гнуть спину в дешёвую закусочную вместо получения диплома для нормальной стабильной работы, а то, чем вы тут занимаетесь… — ей не нужно было включать свет, чтобы разглядеть и разбросанные салфетки, и пятно на простыне, и засосы на открытом торсе Родиона, и светлый потёк в уголке его губ. — Это уродство.       — …Ну вот, — с отчётливым сытым самодовольством выдал он, — твоя мама нас не примет, удостоверился? Так что можешь переставать ей врать и готовься к отъезду. Раньше узнает — раньше привыкнет.       Родион встал, мама в бессильной злобе схватила со стола часы и швырнула ему в голову. Серафим плюнул на нейтралитет и вклинился между любимыми людьми, скрутил мать и, оскальзываясь на сумках с больничной сменкой, выволок в коридор.       — Мам, утихомирься!!!       В спальне грохнуло, хоть бы Родион комнату в пух и прах не разнёс на психах.       — Как ты смеешь в моём собственном доме выгонять меня?!       — Да ты ко мне в жизни не заходила! А стоило увидеть его обувь, тут же строишь из себя оскорблённую хозяйку!       — …и пока ты не завёл подружку с членом, ты был не в курсе, что тебя это возмущает!       За стенкой опять грохнуло, с перекатом и каскадным треском-звоном-дребезгом. Хлестнуло водой и затушилось стоном. Сердце Серафима упало в пятки.       Подвеска для освещения крепилась на стену, поэтому продолжала заливать свой уголок светом. Аквариумный остов валялся на полу, остальное расползлось в кашу из осколков, кораллов, роголистника, гальки и додыхающих рыбок. А в центре катастрофы лежал Родион и смотрел на хозяев квартиры.       — Что ты только нашёл в этом чудовище?       Чудовище по-птичьи склонило голову набок, словно тоже желая услышать ответ — что же нашёл? И вместе с тем дрожа от страха. До сжатых кулаков. До напружиненных ног… Громко хрупнуло стекло под спиной, но он даже не скривился, всё сильнее сворачивая шею… и Серафим увидел, как затекает красным темноволосая голова и стеклянная россыпь вокруг.       — Родь…       Родион деревянно выгнулся неестественной ломанной абстракцией, как будто пытался вывернуться наизнанку, живот свело и пережало так, что изо рта выдавился утробный жуткий звук, не похожий ни на человеческий, ни на звериный, и засучил перекрюченными, словно бескостными, руками-ногами. Всё так же безотрывно таращась на Серафима пустыми посеревшими глазами, ловящий его в свои сети даже будучи в другом мире.       Серафим кинулся к бьющемуся в припадке парню, не чувствуя осколков под ногами.       — Только не разжимай зубы! Он тебе пальцы в конвульсиях откусит, просто переверни на бок!       Перевернул. Демонское крыло стало красным и лохматым от кровавых срезов. В нос ударил тошнотный запах крови, нокаутирующий куда-то за пределы этого мира. Перевалил Родиона себе на правую руку, чтобы хоть немного разорвать контакт дёргающегося тела с осколками. Стекло тут же хищно вгрызлось в новое мясо, полосуя запястье жгучей острой болью.       — Родион!!! Родик! Роденька!.. Воронёнок… Нечисть моя… Ангел… Проснись. Посмотри на меня.       Родион притянул к себе и забаюкал, успокаивая.       — Т-шш, просто кошмар, тише, тише.       — Ты… разбил аквариум… в припадке… мама… нас увидела… — Серафима самого колотило не меньше, чем Родиона в осколках, рука до сих пор горела огнём. Изрезалась… об наручник… В голове шумело, он никак не мог рассортировать всё, что видел. Запустил руки Родиону под футболку, завёл за спину, проверил под левой лопаткой, где растекалось пигментное крылатое пятно. Никаких ран.       — Говорю же — у тебя кошмар, — напряжённо пробормотал Родион, и до Серафима запоздало дошло, что в этой реальности он не обнимает и не оглаживает. — Попей, а то заикаешься.       Серафим честно отхлебнул, во рту стало ещё противнее. Зато сообразил, где находится: они лежали в каптёрке под одним пледом, прячась от вечернего холода.       — Нам бы в котельную, там теплее.       Родион печально улыбнулся, перебирая его волосы.       — Она не работает, да? — обе котельные — из детства и нынешняя — кое-как разделились в мутных мозгах, но у Серафима всё ещё тошнотворно першило в горле от залитого кровью Родиона из сна. — Кажется, я схожу с ума.       — Ну и ладно, — ни чуть не испугался Родион настоящий. Чего бояться, сколько раз его самого обещали упечь в дурдом.       «Будешь так маньячить, я тебя даже спрашивать не буду, закрою в дурке и свалю, усёк? Собирай давай мозги в кучу».       Мысль оказалась такой безумной и нереальной… А что если Родиону понравилась эта идея с психушкой? Не закрыть-уехать, а довести и закрыть, чтобы не уехал. Серафим тогда сказал это в запале, он бы никогда так не сделал — бесчеловечно, да и провернуть фокус самому невозможно. А если у кого-то нет моральных границ и есть мозги для сольной игры? На автовокзале Родион точно что-то подсыпал, чтобы без проблем утащить в логово. Но ведь мог накачивать и потом.       Серафим перевёл взгляд на бутылку.       Вспомнил невменяемого Анечку, которому Родион подмешал лекарство матери в воду. И ведь так знатно развезло, что несчастный не заметил, кто на самом деле разрисовал ему лицо в туалете.       Босый говорил, украденная упаковка таблеток была полная, Родион вернул всего несколько штук.       — Опять засыпаешь? — Родион по-хозяйски зарылся в Серафима, поудобнее кублясь под пледом, ещё и свободной рукой заставил себя обнять. — И так очень долго спал, побудь немного со мной, я соскучился.       …наглый, но ласковый кот, нужно побыстрее его одеть и выпроводить, пока мама не засекла…       Серафим сморгнул наваливающееся видение своей старой спальни и совсем не своих воспоминаний.       — Есть хочу. — Что? Думай, думай. Что-то не очень съедобное, чтобы точно здесь нельзя было достать. — Сухарики.       Замученный искусственной едой желудок жалобно скукожился.       Родион беспрекословно поднялся, поцеловал и вышел.       Серафим для верности выждал минут десять, потом сел. В голове всё ещё шумело, а, может, шумело опять. Вставил два пальца в рот, сплюнул желчь с выпитой водой.       И что дальше? Постоянно избавляться от дурмана и всё-таки заморить себя жаждой? Он посмотрел на грызущий руку наручник. Вскрыть его было нечем, да Серафим и не умел, цепочка тоже была прочная, Денис сам когда-то хвастался, что специально искал. Щипцами, может, и перекусишь, а вот просто руками не разорвать. И кроватный каркас, на котором болтался второй наручник, металлический — не сломаешь. Вот только… кровать старая, сегменты приварены к изголовью, а не цельноплавленные. Просто с ноги, конечно, не свернёшь, но если приложить рычаг…       Впервые за… чёрт знает сколько времени Серафим улыбнулся. Забрался под кровать, выволок доску, приставил к месту соединения опоры и рамы. Вовремя представил, как вместо разламывания спайки у него отрывается рука, распустил шнуровку на футболке, обмотал поплотнее кожу под обручем.       Примерился.       Зажмурился.       И ногами со всей дури на доску.       …руку ошпарило болью, потом живого места не осталось и стало всё равно, да и Родион наконец начал затихать…       Отвесил себе пощёчину, выбивая наркотические бредни. Правой рукой. Всё ещё с наручниками, но свободной!              Серафим вышел к двери, неплохо ориентируясь в механическом лабиринте даже в темноте.       …только утром удирал с Родионом от злющего котельщика…       Но прежде, чем толкнул на выход, она открылась сама, впуская вернувшегося с целым пакетом сладостей Родиона. Лицо его, ещё секунду назад отсутствующе-блаженное, окаменело.       — Нашёл круглосуточный киоск на больничной территории, — сухо объяснил он.       Серафим развернулся и малодушно бросился прочь. Отвыкшие ноги словно превратились в кисель, его шатало из стороны в сторону, но Родион догнал только в центре котельной, у самых котлов — сначала он запер дверь.       — Пусти! — брыкался Серафим, цепляясь за пузатый трубопровод обеими руками. Родион перехватил его поперёк груди и попытался оторвать. — По-твоему, это любовь?!       — Знаешь, как на самом деле разбился мой аквариум? — прорвало Родиона. — Я вспомнил. Три года назад у тебя была плановая операция, отец дома рассказал, что ты опять в хирургии, и я хотел пойти навестить. Мама не пускала, мы поссорились. До драки. Она пыталась меня придушить на моей же кровати, я отбивался и зацепил аквариум. А когда он разбился, осколком пропорол ей вену на руке. Так что да, я вряд ли тебя люблю. Это намного сильнее. И я не железный, чтобы сопротивляться. Поэтому не дам меня оставить. — Родион как-то надтреснуто всхлипнул, прекратил оттаскивать беглеца от трубы и сам прижался к нему. На шею Серафиму капнула слеза.       — Ты чего… — даже не поверил он, — плачешь?       Только сильнее стиснулись обнимающие руки. Задрожали.       И правда, а зачем он так упорно убегает? Они ведь умеют быть так счастливы.       На Серафима опять накатило, он почувствовал дрожь расслабляющегося после конвульсий тела, услышал звон бьющегося стекла.       Родион очнулся от минутной слабости, вновь став безжалостным и непробиваемым, достал ключ от наручников, вскрыл свободный обод и перещёлкнул на тонкую часть оказавшегося рядом насоса, а сам пошёл на звук. Серафим дёрнулся, но привязь держала крепко.       …в запястье опять впились осколки, после приступа Родион бессильно растёкся по руке и как будто стал тяжелее, с места не сдвинешь…       Снова накатило. Он схватился за выступающую арматуру, чтобы удержаться на ногах. Рычаг на удивление легко подался под пальцами и пошёл вниз. Скрипнуло, зашуршало. Насос задумчиво крутанул муфту. Система сонно зафыркала, прочищаясь от пыли.       …Родион медленно повернулся на спину, вдавливая руку в крошево…       Цепь на наручнике натянулась, обод впился в многострадальное запястье.       И поволок по набирающему обороты валу вперёд, под корпус с разгоняющимися лопастями.       — …нёнок, не заговаривай мне зубы! Во-первых, ты тут, во-вторых, его нигде…       …второй приступ накрыл сильнее. Родион стиснул зубы, весь выпрямился, натянулся, шкуру словно надели на кусок железа, а не на мягкое живое тело. И загудел, давясь языком…       — Родион, пальцы ему вытащи! Почему эта дура вообще запустилась?..       …Он разжал сведённую челюсть, попытался вытащить запавший язык. Зубы сомкнулись с металлической безжалостностью, прогрызая насквозь и плоть, и кости…       Расслаивающееся пьяное сознание схлопнулось в один обливающий огнём ад.       Своего крика Серафим уже не услышал.