Игрушка

Он провел весь день в этом доме, с самого утра, блуждая по комнатам, изучая обстановку, знакомясь с прислугой… Нет. Не с прислугой. С работающими здесь людьми. Юнги терпеть не мог этого слова, прислуга. Оно заведомо ставило тех, кого именовали так, на низший уровень, по его мнению, это ущемляло права и гордость. Не прислуга. Люди, такие же, как и он, которым не посчастливилось в жизни, не посчастливилось родиться в семье политиков или богатых папочек. Не повезло родиться с золотой ложкой во рту. Хотя, сомнительное, конечно, везение. Если подумать, ничего в этом хорошего нет. Эти люди связаны по рукам и ногам своим собственным богатством, не способные на искренние чувства, ими движет лишь жажда наживы, ничего более. Они рождаются на свет лишь с тем, что бы приумножать свои богатства, живя подставными ценностями, не зная, что на самом деле в жизни уникально. Они торгуют временем, словно собираются жить вечно, они торгуют чужими жизнями, не задумываясь о ценности этой самой жизни, они привыкли измерять все банкнотами и цифрами электронных счетов. Нет, такой жизни Юнги определенно не хотел. Правда, в его ли положении сейчас задумываться об этом? Пока что он мог лишь сцепив зубы молча плыть по течению. Держать себя в руках и оставаться внешне спокойным было до чертиков сложно. Но он должен. Если хочет жить. Хотя, хочет ли он жить — это еще вопрос. Потерявший в жизни все, что имел, с самого рождения вынужденный бороться за личностную свободу, за себя, за собственное «я», он, скорее, продолжал бороться по привычке. Где-то там внутри все еще жило какое-то странное упрямство, не позволяющее сложить руки и сдаться, каждый раз заставляющее подниматься на ноги и идти против ветра, против всех, даже когда остался совсем один. И вот теперь, когда у него отняли последнее, что мог иметь безродный мальчишка, то, за что боролся и всеми силами пытался сохранить, ту самую свободу, ради которой он кидался из крайности в крайность, пытаясь быть независимым ни от кого и ни от чего, казалось бы, в пору сломаться и плыть по течению. Но… Да, сломлен, да, опущен на колени, пойман и скован какой-то сраной бумажкой, где нынче стоял его отпечаток пальца, заменяющий подпись. Но все то же упрямство, подкрепленное злобой, обидой на весь мир, не давало окончательно дать себя поглотить темноте. Сцепя зубы он научится носить маску спокойствия, он переступит через себя и спрячет зубы до поры до времени. До того момента, когда ему предоставится возможность вцепиться в горло нынешним «хозяевам» и вернуть то, что у него обманом отняли. Он не знал, что будет делать потом. Будущее сейчас представлялось какой-то непроглядной серой пеленой, застившей небосвод и разглядеть в ней было ничего не возможно. Но сейчас это его мало заботило. На данный момент он должен выжить и выбраться из очередной ямы, что подкинула жизнь. А дальше… Юнги хмыкнул, когда дверь захлопнулась перед его носом, да так, что, если бы он сделал шаг секундой ранее — припечатала бы его по физиономии. «Кусайся, пока не выбили зубы, говнюк.» Ему не понравилось здесь с первых же минут. Золоченная клетка с высокими потолками и множество комнат, заставленных бесполезным, с точки зрения Юнги, хламом. От этого дома веяло холодом за километр — все пространство заполняли собой дорогие безделушки, с которых сдували пылинки, берегли и никогда не притрагивались. Люди, следящие за порядком в доме скользили бесшумно, как тени и не спешили вступать в контакт с новичком. В полнейшей тишине, с четко выверенными движениями, доведенными до автоматизма действиями, дежурными улыбками на лицах. Юнги не мог винить их в неприветливости или каком-то предвзято-холодном отношении к нему. За время, проведенное в «тренировочном центре», где готовили, вернее нет, точнее будет сказать, «дрессировали», таких же, как и он, «неудачников», он многое успел узнать, что ныне целиком и полностью объясняло поведение людей в доме. — Хороший работник — не заметный работник. Вы должны двигаться бесшумно и не привлекать к себе внимания, выполняя свою работу. — не раз повторял наставник, не уставая говорить об этом десятки раз на дню, добиваясь того, что бы каждое его слово и действие было вбито в голову каждого из его подопечных. — Или вы показываете мне результат, или мы с вами прощаемся. Одно из двух, третьего не дано. — и Юнги старался, прикладывая все силы, учился примерять на лицо маски, учился рисовать дежурные улыбки тогда, когда хотелось пустить в дело кулак и размазать выражение превосходства на лице хозяина тренировочного центра вместе с его зубами по стене. Учился смирять свой гнев, толкнувший его на безумство, ибо прийти сюда уже было сумасшествием. Ни кто не мог бы пообещать, что-то, что родил в голове воспаленный яростью разум, вообще удастся воплотить в жизнь. Но, оглядываясь сейчас назад — у него попросту не было выхода. Иных вариантов не виделось. Разве только махнуть рукой на собственное прошлое и отречься от всего доброго и светлого, что все-таки было в его жизни когда-то, благодаря паре человек, одного из которых уже не было в живых, другой же… Юнги скрипнул зубами, сглотнув ком в горле и резко сел в кровати. За окном начинало светлеть, а сон к нему так и не пришел. Наверное дальше и пытаться нет смысла. Эта кровать, что полагалась ему в этом доме была слишком велика для него. Слишком мягкая, слишком высокая, слишком… Чужая. Он словно бы примерял на себя чей-то костюм, шитый на чужое плечо и лишь по какой-то случайности доставшийся ему. Он не привык спать в кровати, куда как удобнее было расстелить одеяло на полу и вытянуться на нем во весь рост. И, несмотря на громогласный храп дядюшки Чона, уснуть мгновенно, беззаботно и смотреть цветные сны. Подумать только — человек, подобравший когда-то его с улицы, как подброшенного котенка без роду и племени, такой добрый и светлый, так же носивший фамилию Чон, как и этот напыщенный павлин, заходящийся в собственном самомнении, носящий дорогущие костюмы, но неизмеримо холодный и черный. Два разных человека, носящих похожую фамилию, но даже отдаленно не напоминавших друг друга. Настолько разные, как свет и тьма. Как и их сыновья. Если поначалу Юнги и имел какие-то сомнения насчет собственных планов, то, увидев драгоценного наследника, растерял их окончательно. Наследник ни чем не отличался от родителя — такой же заносчивый и с замашками Бога. Что ж, тем проще его задача.

***

Услышав за закрытой дверью ванны звук бьющихся склянок, блондин обернулся и скривил нос в гримасе, пренебрежительно хмыкнув. Этот выпердыш богатых родителей «серчать изволил». Чертовы рефлексы, бессознательно бросившие тело вперед и заставившие подставить руки, спасая это мелкое зазнавшееся чмо. Надо было позволить ему грохнуться и полюбоваться, как эта королевская задница будет хрюкать кровавыми соплями. Юнги отвернулся от двери, сжав и без того тонкие губы в узкую полоску. «Спокойствие, только спокойствие.» Рогатка, лежавшая на самом видном месте привлекла внимание парня. Она никак не лепилась с окружающей обстановкой, эдаким диссонансом ломая барочную гармонию комнаты. Блондин коснулся грубо выструганной деревянной рукоятки кончиками пальцев. Шершавое дерево, никак не обработанное, разве ему место здесь? Юнги взял в руки детское оружие, разглядывая. Оно было пригодно для использования. Странно. Как сюда могла попасть подобная вещь? Неужто маленький мажор, обитавший здесь, не боялся загнать занозу в пальчик? Парень вздохнул, постепенно переносясь мыслями в другое время и место. Когда-то и он мастерил такие же. Вот только сейчас казалось, что было это в какой-то другой жизни, в параллельной реальности, куда занесло во сне. Его жизнь была поделена на «до» и «после». Жизнь до того, как приемный отец подобрал его с улицы и жизнь после того, как он и его родной сын попали в весьма подозрительную аварию. Годы, прожитые с ними никак не вписывались в настоящую реальность, в которой жил Юнги. Сбежавший из приюта, в котором обитал с самого рождения, Юнги угодил в уличную банду. Жизнь на улицах оказалась ни чуть не лучше той, что ему приходилось вести в приюте. Но с того момента, когда судьба его столкнула с Хосоком и его отцом, жизнь для него внезапно приобрела новый смысл и потекла в совершенно новом русле. Ну кто бы мог подумать, что, благодаря внезапной встрече, неожиданной и непредсказуемой, он сможет не только отделаться от банды, но и действительно получить новые приоритеты, увидеть жизнь под иным углом и даже заиметь какие-то мечты и цели. Ведь по сути, такие, как он, редко имели хотя бы малейший шанс на то, что бы начать все с чистого листа, переписать собственную жизнь заново. Что могло бы ожидать мальчишку без роду и племени на улицах, да еще и, тем более, вляпавшегося в отношения с бандой? Это было похоже на то, как трепыхается рыба, попавшая в сеть — сопротивляется, выкручивается, выбивается из сил, но конец для нее предрешен. Из подобных сетей не выбраться. Так и в жизни. Он не видел выхода для себя, хоть и не оставлял попыток выкарабкаться. Жить хотелось до чертиков и, несмотря на все передряги и безысходность его бытия, Юнги продолжал отчаянно надеяться. На что именно он и сам не знал. На чудо? Возможно. Ибо выбраться из той круговерти, что взяла его в оборот можно бы было действительно только чудом. И оно произошло. Чудо действительно случилось в один из дней, когда думалось, ему пришел конец, на помощь пришел отец Хосока, преподававший дзюдо в спортзале неподалеку. Именно с этого момента его жизнь взяла новый виток, изменившись радикально.