Bondage.

      Юнги смотрит в пол несколько секунд, прежде чем молча выходит за пределы покоев короля. У него в груди развороченное нечто. Он сглатывает вязкую слюну и откровенно не знает, какую эмоцию ему нужно натянуть на своё лицо, чтобы его смятение было незаметно. Острое желание побыть одному граничит с безумием. Саб сплёвывает куда-то в сторону и идёт куда угодно, только бы не к Тэхёну. Его разрывает от злобы и какой-то совсем уж инородной печали в груди. Метка горит страшным пожаром, гоня его прочь от комнаты доминанта. И черноволосый ничего не предпринимает против, просто подчиняясь воле связи.       Чересчур знакомые коридоры когда-то его замка давят своей теперь уже чужой мрачностью, каждую секунду напоминая о том, что он больше не принц, и здесь в принципе больше нет ничего, что принадлежало бы ему. Здесь всё кричит о том, что это место — дворец Джина. Мрачный, громоздкий и тяжелый. Как его душа и его ноша. И всё же в этом месте всё Юнги знакомо, до каждого угла, до поворота. Он шагает, ничего перед собой не разглядывая, ведь его тело помнит, куда нужно идти.       Прохладный ветер всё ещё заснеженной территории обдувает лицо, заставляя припухшие от избиений Тэхёна щеки пылать красным и саднить. Мин вдыхает полной грудью, окидывая взглядом огромные владения с небольшого балкона. Этот вид навевает ненужные воспоминания. Столица отсюда выглядит невероятно красивой, почти хрустальной. Он не сразу замечает стоящего относительно недалеко Джиёна, пускающего в воздух облака тёплого пара изо рта. Старший смотрит украдкой, сильнее кутаясь в свою тёмную накидку, и ничего не говорит. — Славный отсюда вид, не так ли? — Юн не знает, зачем начинает этот разговор. Однако, ответом ему служит тишина. — Какой уже смысл в твоём молчании? Династии Мин всё равно больше нет, ты никого этим не опозоришь. Так что поговори со мной, теперь мы с тобой находимся на одном уровне. — Я думал, что ты уже давно сгнил где-нибудь в подземельях господина Тэхёна. А ты жив. Думал, что ты давно сломался, но ты всё такой же Юнги, — Джиён облокачивается о перила, подпирая подбородок ладонью и устремляя взгляд куда-то совсем уж далеко. — Это не честно. — Я тоже не думал, что увижу тебя ещё раз. И если ты думал, что я сгнил в тюрьме, то моим предположением была твоя безобразная смерть где-нибудь в подворотнях красных улиц. И всё же ты в замке и тоже живой. Я очень удивлён, что ты здесь. Думал, что прекрасно помню, как ты клялся никогда не появляться в этом месте. — А ты клялся, что выиграешь эту войну и станешь новым королём, — острая шпилька Квона вонзается в душу младшего. — А ещё, что защитишь родителей. И как же теперь тебе живётся, мой дорогой брат?       Юнги смотрит несколько секунд чуть удивлённо, но потом возвращает себе прежнее выражение лица. — Почти так же, как и тебе на красной улице. Бьют, имеют, заставляют заниматься всякой мерзостью. — Ну, иметь выбор всяко лучше, чем ломаться как кисейная барышня под тем, кого не хочешь, — Джиён давит мерзкую улыбку и смотрит глаза в глаза. — А ты всех своих клиентов хочешь? — А тебе все прихоти Господина выполнять нравится?       Ещё некоторое время они перекидываются острыми и болючими фразочками, стараясь остаться невредимыми в этой словесной дуэли. Но вскоре Юну всё же надоедает, и он устало переводит тему: — И всё же, что ты здесь делаешь и почему ходишь в бинтах, да в каких-то странных лохмотьях? — Теперь я являюсь главным лекарем северного королевства. Господин Джин предложил слишком многое для того, чтобы я смог отказаться. Он очень рискует, беря на такую должность главную проститутку столицы, — смех у старшего такой же горький, как и та ирония, что намертво застряла в его глазах. — Если народ узнает, это будет большой позор. Обычно я скрываю даже своё лицо. Здесь я просто Квон Джиён — единственный сын и наследник главного королевского лекаря. Джин хотел забрать сюда старика, но тот сказал ему, что в этом нет нужды, ведь его никчёмный сын прожигает жизнь и талант где-то в борделях столицы северного королевства. В этих бинтах ужасно душно, но иначе кто-нибудь может увидеть татуировки на моём теле. — Меня, выходит, спас твой отец, — хмыкает саб, разглядывая своего сводного брата. — Забавно, никогда его до того момента не видел. Ты сбежал от него в пятнадцать, не так ли? Неужели совсем не общаетесь? — Это сложно, — Джиён закуривает, тут же выпуская наружу густое облако сизого дыма. — Понимаю теперь, что ему это было трудно. Ему приходилось скрывать внебрачного сына чужого королевства, только потому что он имел дальнее родство с Минами, притворяясь, что тот является сыном от его, на самом деле, бесплодной жены. Смех да и только. Но даже если бы можно было повернуть время вспять, я всё равно бы ушел. Не хочу, чтобы он знал, что я тоже по итогу стал врачом. Я даже попросил Господина Джина сказать отцу, что я отказал ему в этом деле. — Ты так боишься признаться в своей любви к врачеванию и вырастившему тебя человеку, что даже если бы мог прожить жизнь заново, всё равно бы пошел торговать своим телом? — Юнги видел такое впервые. Джиён ему кажется каким-то совершенно неясным, но одновременно кристально прозрачным. Чуть тянет уголки губ, стараясь создать хоть какое-то подобие усмешки, но не может, на самом-то деле. Потому что вдруг понимает, что прикипает к этому человеку за этот недолгий разговор всей своей душой. — Да, боюсь. Но это меня устраивает, — Джиён слишком честный. Ужасно закрытый, но поражающе прямолинейный.       Мин опускает глаза вниз и старается не думать о том, что и вправду видит в нём старшего брата. Вдруг стыдными кажутся все те глупые правила и запреты. Джиён не стоит слишком близко и не обнимает. Он вообще не подходит, оставаясь на месте. И тем не менее остаётся чем-то незримо близким. Юнги откровенно неловко вспоминать те короткие и редкие мгновения, когда он проезжал мимо собственного брата, безродного принца Минов, лишенного права и на королевскую жизнь, и на престол. Они стоят в тишине ещё какое-то время, словно бы вдруг каждый из них начал чувствовать какую-то неловкость. — Ты мог бы быть одним из королевской семьи и править какой-нибудь небольшой провинцией Минов, ты мог бы ни в чём себе не отказывать, но почему-то выбрал самый ужасный вариант из всех. Почему ты не остался в замке, когда вернулся в это королевство? Быть может, тогда королевство Мин всё ещё существовало, пусть даже под твоим правлением. — Я этого не хочу и никогда не хотел. Я не хотел быть ни королём, ни принцем. Принц рождается уже со знанием того, что ему предстоит править. Он свято в это верит и не упустит ни единой возможности занять место короля, потому что быть принцем, значит не просто знать, кем ты будешь, а рьяно за это право биться. И тот, в чьей голове таких мыслей нет, не имеет никакого права носить титула принца. Тот, кто не желает власти, не смеет называться принцем или тем более королём. Мы всегда жили в слишком разных мирах. Полноправный член правящей династии и полукровка, тайно отданный на воспитание лекарю чужого королевства. Я не имел права говорить с тобой, как и с любым другим принцем или принцессой, не смел показываться на улицу очень долгое время только потому, что мог привлечь лишнее внимание. Я только и мог, что всё больше тонуть в грязи ночной столицы, расторговывая свою честь. Пока ты был наследным принцем, я становился грязным правителем самых отвратных районов этого места. Существует ли королевство Мин, или же оно вдруг стало королевством Ким, знаешь, в самом деле простому люду на это плевать. Как плевать и тем, кого считают грязным мусором. Не более, чем новый король. Всем им плевать, кто здесь король, для людей красных улиц ничего не меняется, — Джиён выглядит меланхоличным, даже когда говорит о столь честных вещах, неприятных даже ему самому. — Мой бордель, как был одним из самых лучших, так им и остался. Более того, мои дела пошли в гору, клиентов больше. У меня лучшие сабы и опытнейшие доминанты, так какое мне дело до того, чья голова будет чеканиться на монетах, если у меня их в любом случае будет предостаточно? Будучи в самом грязном и паршивом месте, я оказался в намного большей безопасности, чем ты. Вот и вся суть.       Юнги ежится от холода и растирает плечи, но всё равно никуда не уходит. Он ничего не отвечает, понимая где-то, что тот совершенно прав. Он продолжает стоять на балконе, чувствуя себя немногим свободней, чем мог бы себе представить. Джиён кажется ему целым новым миром, словно бы яркой полярной звездой, способной подсказать ему путь. Ему хочется слишком многое узнать и столь же многое забыть. Он не хочет думать о Тэхёне и старается заглушить эти мысли единственным живым действительно братом, отмечая, что ему этого крайне не хватало. — Ты не думал поискать свою предназначенную? Ну или просто завести семью? — Нет. Не думаю, что нуждаюсь в этом, по крайней мере, сейчас. Посмотри, я успешный владелец борделя на красной улице, да к тому же один из лучших лекарей этого королевства. У меня нет ни желания, ни времени на это. Если я заведу семью, рано или поздно эта женщина родит мне ребёнка, но я не смогу дать ему ни внимания, ни воспитания. К тому же, если родится саб, в этом государстве ему не видать счастья, а если доминант, догадайся, каким он вырастет без отцовского внимания и воспитания. — Ты бы мог передать ему свои знания. — Ты думаешь, моё детство сделает его счастливым? — парень смеётся снова. У него в глазах тлеют воспоминания, они из тех, о которых он никому не расскажет. — А как же жизнь, старость и посмертный стакан воды? — Юнги на самом деле смеётся тоже. Смеётся впервые за долгое время, не иронично и не грустно, совсем и не замечая удивлённого лица и последующего действительно родственно-тёплого взгляда. — Я не настолько большой поклонник воды, чтобы думать о ней в свой последний миг. Да и, если уж на то пошло, я думаю, кто-нибудь из борделя или больницы, или где я там буду подыхать, соизволит поднести мне стаканчик с водой, — чуть усмехается, — но лучше бы сигаретку.       Юнги смеётся снова, громко и чисто. Он не знает, что его так смешит, но он не может перестать смеяться. Ему просто становится невесомо легко. Этот смех заражает и Джиёна тоже. Казалось, эти двое были сломлены столь сильно и так давно, что теперь им было смешно от одной только мысли, что они каким-то чудом всё ещё были живы и способны дышать. Казалось, что они совсем разучились улыбаться так, чтобы без заготовленных колкостей на самом кончике языка. И теперь они смеялись так долго, просто потому что могли. Они смеются до тех пор, пока у обоих от улыбки не сводит мускулы. На самом деле, это было похоже на истерику. Они оба это понимали, и никто из них не был в силах этого остановить. И потому смеялись до тех пор, пока могли, после снова погружаясь в тишину, вскоре разрушаемую очередным вопросом младшего. — Как думаешь, кто ты: сабмиссив или доминант? — Почему я должен быть кем-то определенным? Допустим, я саб, — старший неопределённо взмахивает рукой в воздухе. — Но почему это обязательно значит, что я не могу занять важного поста или управлять людьми? Быть может, мне доставляет удовольствие трудиться весь день, не покладая рук, напрягаться и контролировать всё вокруг, а потом отдать все права на себя человеку, которому могу довериться и перед которым могу расслабиться. Или я, к примеру, доминант, — он вдруг смеётся, почесывая место под ключицей, — даже звучит как-то напыщенно и вычурно, но почему я обязательно должен напрягаться или наказывать кого-то, над кем у меня есть безграничная власть, кого-то, кто даже не сможет мне возразить? Сабмиссив, доминант — всё это в вашей голове. Подчиняться или подчинять, как я могу выбрать только что-то одно? Я могу склониться перед тем, кого уважаю, и не подумаю, что моя честь, как доминанта, запятнана. Я могу возразить тому, кого считаю не правым, и не покажусь самому себе невежественным сабом, — Джи ненадолго замирает, но вскоре продолжает: — Сколько не думаю об этом, мне кажется, что я родился не в том мире. Не будь всех этих меток и предназначений, эта жизнь могла быть свободней. — Но мы живём в мире меток и предназначений. Поэтому ты либо саб, либо дом, — Юн больше не улыбается, ни с натяжкой, ни без. — Как думаешь, кто ты? — Надеюсь, что Человек, А ты? — парень смотрит как всегда только в глаза.       Юнги этот ответ вдруг кажется ужасно жестоким. Джиён словно бы и правда из какого-то совсем другого мира. Его не волнуют королевские заботы и совершенно не привлекают метки. Он совершенно не кажется грязным, зато сполна создаёт ощущение чего-то возвышенного небесного, до чего самому Юнги никогда не дотянуться. — А я не знаю, — саб низко опускает голову, пряча лицо за волосами. Он предельно честен, слишком открыт и беззащитен, но отчего-то знает, что человек рядом с ним никогда этим не воспользуется. — Я запутался. Это слишком сложно для меня. — Всё дело в том, что у нас слишком разные клетки, — Джи вдруг накидывает на младшего свою мешковатую мантию, словно бы укрывая его от всего мира. — Твоей клеткой является предназначение, а моей — свобода. Не пытайся быть сабом только потому, что боги наделили тебя меткой на ключице, а не на запястье. Просто будь собой, это у тебя всегда получалось отлично, — Юнги чувствует, как старший треплет его голову поверх накидки. — Не будь слишком послушным, но и слишком строптивым тоже быть не стоит. Не принижай своего доминанта на людях, но показывай ему, каков ты есть, когда чувствуешь, что этого требует ситуация. В конце концов, основой всех основ было, есть и будет доверие. Доверие своим чувствам и своему доминанту, — голос у парня тихий вдруг, ностальгично спокойный. — Не это ли то, для чего существуют этот мир и эти метки? — он смеётся снова, но уже грустно и вновь иронично, словно бы вспоминая что-то слишком болезненное, чтобы в этом признаться.       Его голос стихает, а когда Мин всё же находит в себе силы, чтобы вновь поднять голову, то обнаруживает, что находится на балконе совершенно один. Он кутается потеплее в чужую мантию и ещё какое-то время смотрит на темнеющее небо, прокручивая в голове слишком уж правильные для ничего не понимающего, по его собственным словам, Джиёна. Те оседают, перемалываются и навсегда остаются в голове. Он заходит в коридор, почти на автомате возвращаясь к комнате, которую покинул несколько часов назад, ещё раз что-то обдумывает и всё же стучится онемевшими на холоде руками в дверь, проходя внутрь как только слышит голос Тэхёна. — Я же сказал тебе не возвращаться, — тот кажется раздраженным, а его голос вновь давно забытым эхом находит отклик в сознании Мина. — Ты говорил это не мне.       Юнги смотрит только глаза в глаза, сбрасывая накидку и проходя к кровати. У него лихорадочно сильно колотится сердце, и метка горит пожаром. Он совсем не послушен и всё ещё слишком слаб, но больше не видит в себе сил для притворства кем-либо тошнотворно-смиренным. Внутренний лёд давно трещит по швам, Мин более не имеет прав на себя. И как бы это его ни пугало, он лишь укладывается рядом с доминантом, грея о чужую тёплую кожу оледеневшие пальцы. Когда он чувствует, как лениво укладывается рука Тэхёна на его бедро, ему ничего не остаётся, кроме как закрыть глаза, более не отгоняя от себя мыслей о том, что он и в самом деле вернулся. И пусть его клеткой является его предназначение, он вдруг вспоминает самую свою страшную мысль о том, что облака тоже не могут существовать без небес.