Bondage.

      Юнги в очередной раз за ночь устало раскрывает глаза и переворачивается в огромной кровати. Ему места слишком много, и он отвык засыпать без крепких надёжных объятий. Его жутко раздражает и огонь в камине, и дурацкая зелёная ширмочка, расползающаяся отблесками огня по полу. Его душат стены этой жуткой комнаты и безразличие, которым его одаривает Тэхён. Всё это злит и лишь укрепляет то неловкое чувство собственной разбитости. Полное шрамов тело теперь кажется использованной оболочкой, — его доминанту, в самом деле, наскучило. Его доминанту, в самом деле, не хватает и не нужно.       Эти мысли некрасиво размазываются по сознанию и не отпускают, даже когда Мин изо всех сил старается уснуть. Его терзает столь много мыслей, что кажется, на сон он, в самом деле, не имеет никакого права. Треклятая записка, что он в очередной раз сжег в камине, ненавистна ему даже более равнодушия Тэхёна. Он видел Минки. Тот страшно напуган и лишь качает головой в стороны. У него судорожно дрожат плечи, и он боязливо оглядывается по сторонам, когда их оставляют с Юнги наедине. — Э…это саб, господин Юнги, — он до побеления пальцев сжимает свою руку на рубахе старшего, и обеспокоено разглядывает его во все глаза. — Никому не верьте, они все хотят вас обмануть!       Он постоянно нервно сглатывает и пугливо оглядывается, то и дело прижимая к себе перебинтованные руки. Он жмётся к стене и не смеет сомкнуть глаз более, чем на несколько секунд. За ним присматривают неумелые детки слуг и служанок, но более Рен не произносит ни слова. Замок наполняется странными перешептываниями и слухами. Юнги на это только хмурит брови, закатывает глаза и тяжко вздыхает, — он очень сомневается, что призраки, даже если они существуют, умеют искусно орудовать ножами и лезвиями, аккуратно вырезая из различных книг слова и буквы. Ещё больше Юнги сомневается в том, что духу, каким бы мстительным он ни оказался, едва ли нужен для убийства фруктовый нож.       Он всё так же обедает рядом с королём, но теперь они ни о чём не говорят, — Тэхён приглашает танцовщиц, предпочитая созерцать пластично двигающиеся тела вместо угловатого и недовольного саба. Когда Юнги видит, как его рука тянется к не опробованному дегустатором вину, Мин сам не понимает, как нервным и быстрым движением руки смахивает со стола фужеры, полные алой жидкости. Ким замирает, смотря на растекающееся по полу и скатерти уродливое пятно, и, черноволосый готов поклясться, в секунды приходит в самое скверное из своих настроений. Он явно хочет что-то сказать, но лишь презрительно хмыкает и подзывает к себе слуг. Те появляются почти мгновенно, тут же подливая ему в новый фужер новую порцию вина. Дегустатор виновато раскланивается, пробуя вино короля и уже через несколько минут подтверждая опасения Юнги, — мужчину кривит от боли. Он задыхается и молит о помощи. Тэхён лишь хмурится ещё сильней и приказывает вылить всю бочку, раздраженно выходя из-за стола и удаляясь в свои покои. Он долго сидит в библиотеке, перебирая книги. Все книги, что были изрезаны, оказываются поразительно знакомы парню. Он скептично дёргает бровью и закрывает очередной осквернённый фолиант, раздраженно возвращаясь в свою комнату.       Когда к Мину приходит встревоженная Мэй, принимаясь раскладывать на столике множество необходимых нижнему трав, мазей и жидкостей, он перехватывает её руки и смотрит девушке в глаза. — Мэй, прошу, будь осторожней. В этом замке кто-то есть, и я уверен, что это кто-то куда более живой, нежели печально погибшая принцесса Минджу, — у него пересыхает горло. — Сегодня Господину Тэхёну подали отравленное вино, Минки жутко перепуган… — Не беспокойтесь, Господин, — учтиво преклоняет голову служанка, в ответ крепче сжимая ладони сабмиссива. — Вам не о чем волноваться, меня это точно не коснётся. — Хорошо, если бы так. Но, прошу, просто поверь и будь осторожней. — Благодарю Вас за заботу, Господин, — она дарит Мину добродушную, такую, какую могла подарить, улыбку, говорящую Юнги, что она всё ещё помнит, каким добрым он бывает. — Мне приятно, что вы теперь проще относитесь к прикосновениям. Я приму ваши слова к сведению, в знак того, что моя душа всё ещё хранит тепло по отношению к вам.       Она принялась обрабатывать метку, более не поднимая головы. Юн не смел её осуждать, каждому здесь была дорога жизнь. Они говорили о многом. Мэй никогда не перебивала его, а он так же не смел прервать её редкую речь. Когда служанка закончила со своими делами, она остановилась у самой двери. — Мэй, я прошу ещё раз. Надеюсь, что ты в самом деле прислушаешься к моим словам. Будь поблизости с Бао, вам грозит опасность.       Она ничего не говорит, лишь снова склоняясь в покорном реверансе. Выходя, она бросает на Юнги мимолётный взгляд, и этот краткий миг вселяет в парня надежду, что девушка в самом деле ему доверяет. Остаток дня он проводит в огромной зале, перебирая пальцами клавиши. С того момента, как на Минки напали, прошло ещё несколько дней, и по количеству этих дней погибло столько же сабмиссивов. Юнги выбивает из рояля грубые низкие звуки, погружаясь в раздумья. Он не замечает ничего и никого вокруг. Ему нужно собрать все свои мысли в единое целое. Оставить домыслы и принять факты. Он закрывает глаза и всё глубже уходит в себя. В какой-то момент ему кажется, что он и вовсе перестаёт слышать мелодию, которую сам же и играл, — столь сконцентрирован он был на своих рассуждениях.       За эти несколько дней кто-то распустил гадкий слух о том, что сабов короля убивает сам Юнги. В спину ему летели гадкие, но тихие шепотки. Он встречался с сотнями косых недоверчивых взглядов. Но то, что Мэй всё ещё ему верила, придавало ему сил. Он помнил перепуганное белое от ужаса и потерянной крови лицо Рена, и ему страшно хотелось поймать того, кто решил разрушить хрупкую, но складную гармонию этого замка. Ему хотелось отомстить за раненого саба, за которым теперь присматривали служанки. Ему хотелось обезопасить единственных людей, которых он мог признать близкими и дорогими своему сердцу. Все его мысли, складываясь, приводили его к ужасным и неприятным ему самому выводам.       Когда Юнги закончил свою странную игру, в замке было уже темно. Дождавшись в своих покоях, пока всё утихнет, Мин осторожно выбрался из своей спальни. Его привлекал каждый шорох, и отвлекал каждый скрип. Он медленно передвигался по тихим мрачным коридорам. От волнения ему казалось, что сердце его непременно остановится от столь сильного и громкого биения. Казалось, его то и дело окружали странные звуки. Тихо спустившись по лестницам, он вновь и вновь обходил коридоры, задерживая дыхание каждый раз, когда оказывался у каких-либо дверей.       Ненадолго остановившись, он набрал в грудь побольше воздуха и аккуратно повернул ручку, открывая дверь, ведущую в комнату Мэй. В этом месте было темно, но даже так Юн смог разглядеть сгорбившуюся над спящей девушкой фигуру убийцы. От мысли, что он не ошибся с целью, у саба перехватило дыхание. Он замер, стараясь никак не выдать своего присутствия. Медленно подбираясь к убийце со спины, он чувствовал, как в нём растёт напряжение. Каждая клеточка его тела, каждое чувство, всё в нём было обострено до своего возможного предела.       Однако не он один был осторожен и внимателен. Стоило Юнги приблизиться на расстояние вытянутой руки, как в долях миллиметров от его глаз мелькнуло лезвие ножа. Стоило Юнги хоть немногим расслабиться, это могло бы стоить ему зрения. Стоило Юнги увидеть, кто скрывался под капюшоном, ему оставалось лишь разочарованно хмыкнуть.       Юнги мог лишь уворачиваться и обороняться. Кое-как ему удалось выбить лезвие из рук напавшего на него саба. Немая борьба скорее напоминала собой возню на полу, — они обменивались глухими ударами и с силой сжимали зубы, дабы не проронить ни единого звука, способного разбудить служанку. Звуки ударов сердца заглушали любой иной звук, окружающий их. У Мина была разбита губа.

У Минки был разбит нос.

      Его взгляд был полон ненависти и злобы, что всегда прятались за невинными улыбками и добродушным смехом. Стоило младшему понять, что отступать ему некуда, и что Мин так же ни за что его не отпустит, он что есть силы закричал: — Мэй, беги! Я с ним разберусь! — в тишине его голос звучал как раскат грома.       Девчушка тут же вскочила на кровати, со страхом прижимаясь к стене. — Ю..Юнги? Так это… и в самом деле был… ты? — Мэй! Быстрее! Я защищу тебя! — почувствовав себя победителем, голос Рена наполнился уверенности и отчаяния. Он был столь убедителен, что на несколько мгновений Юнги и сам поверил в то, что это именно он напал на Мэй. От подобной игры пробирало до костей. Его друг в самом деле оказался искусным лжецом.       Рен с силой ударил Юна головой о пол, и в следующую секунду метнулся к девушке, протягивая ей свою руку. — Быстрее, тебе нужно бежать! — Мэй, осторожней! — вскрикнул Мин, замечая в руках Минки фруктовый нож. В ту же секунду служанка с силой пнула парнишку под колени, опрокидывая его назад и так же доставая нож.       Она смотрела на Рена, не отводя от него лезвия и осторожно вставая с кровати. Грудь её загнанно вздымалась, и было видно, сколь сильно она взволнована. Руки её мелко дрожали, но этого времени было достаточно, чтобы Юнги мог прийти в себя и подняться на ноги. Они с опаской смотрели друг на друга. Напряжение вокруг них было столь сильным и густым, что никому из присутствующих в этой комнате не хватало воздуха. — Хватит, Рен! Юнги мне всё рассказал, — начала служанка, не переводя с парня не менее напряженного взгляда. — Он предупредил меня о том, что в скором времени ты можешь прийти за мной или Бао. — Хахаха, — вдруг немного безумно рассмеялся парень, задыхаясь от собственных чувств. — А ты хорош, Мин Юнги! Я думал, ты мне поверил… Неужели я оказался недостаточно убедительным для тебя? — Я поверил, — честно выдал черноволосый, загнанно смотря на парня. — Но тебя выдали книги. Не всякий в этом замке умеет читать, и далеко не каждый знает, какие книги читаю я. Ты здорово испоганил их, но так же сократил мои поиски. Я не хотел признавать того, что это был ты, — Юн в любую секунду готов парировать выпад и нанести ответный удар, но он не спешит. — Лишь одного я не пойму: зачем тебе всё это?       Между ними застывает жуткая тишина. Тишина эта пахнет гнилью, кровью и отвращением. — Потому что я тебя ненавижу, — нервно и громко отвечает Рен. Все маски теперь были сняты, и его безумие ничего более не держало, искажая лицо в уродливой гримасе. — Всё было хорошо, пока не появился ты! Господин любит покорных и милых. Он жестокий, никаких стоп-слов, никаких правил и пощады. Но ты! Это всё из-за тебя! — теперь саб в самом деле кричал. — Почему ты ни разу не подчинился, но к тебе он относится так хорошо?! Почему с тобой он проходит все эти глупые этапы, а не берёт силой? Почему он потом ещё более жесток со мной? Я ненавижу тебя! Почему ты вернулся? Если бы ты сдох, я был бы счастлив! Я был бы счастлив, даже если бы ты был жив, но не здесь! Тебя не должно быть здесь! Я! Я его фаворит! Я выкапывал и отмывал тела, я выкрашивал их разлагающиеся головы и волосы в чёрный! Это я хотел носить твой ошейник… — Почему ты не вернулся к своему доминанту? Ты говорил, у тебя были сотни возможностей для побега! — Я не смог. Я не смог уйти! Так же, как не смог уйти и ты! Я не чувствую своего доминанта! Я ничего не чувствую! — теперь Юн мог в самом деле разглядеть всю ту боль, что копил в себе младший. — Но Господин… Я был счастлив нравиться ему! Я был горд быть его лучшим сабом! Я думал, что умру от счастья, когда он надел на меня твой ошейник! Я думал, что это навсегда! Но ты вернулся! Ты вернулся, и за это я тебя ненавижу! Почему ты не мог сдохнуть?! Почему ты не мог облегчить мне жизнь своей никчёмной смертью? Хоть немного облегчить! Если бы тебя не было, всё было бы отлично! Господин Тэхён никогда не целовал меня, потому что я «грязный»! Он делал только больно! Но я полюбил его даже таким! Мне не нужно было его переделывать, я готов принимать его таким, какой он есть! Так чем же ты лучше меня? — Я… — Юнги сказать чего не знает. У него внутри всё кусками. — Минки... — Ты не имеешь права называть меня этим мерзким именем! Мой Господин сказал, что я Рен… Господин Тэхён любит милых, покорных парней, всегда любил… Господин Тэхён любит ломать и не любит следить за состоянием сабов. Господин Тэхён любит жестокость и кровь, он никого не любит и никого не целует. Сабы для него скот, сабы для него — бездушные вещи, инструмент для утоления нужды… — голос парня становился всё тише и тише. Всё в нём было столь отчаянно больно, что казалось, его разорвёт от этих страшных чувств в любую секунду. — Меня научили этому в первый же день, как я здесь оказался… Меня заклеймили после первой же ночи. Я думал, что умру, но выжил. Я знаю всё о своём хозяине… — он всё больше повторялся в своих словах и мыслях. — Я знаю, что он любит и что ненавидит, я знаю, каким с ним нужно быть в постели, я знаю, каким нужно быть, чтобы он хотел меня ещё и ещё больше. Я знаю всё, что должен знать саб Ким Тэхёна! Но почему с тобой он не такой, каким я его знаю? Почему он целует тебя? Почему желает тебя, даже когда спит со мной? Почему он ласков с тобой, даже если ты не покорен? Он обнимает тебя! — Минки заходился рыданиями. Казалось, что собственные слова жгут ему язык и горло. Казалось, что в этих словах столь много желчи и ненависти, что он хранил её в себе с их самой первой встречи. Его взгляд был безумен, а всё, что он произносил, доставляло ему жуткие мучения. — Я ненавижу тебя… Я был бы счаст… — Рен вдруг замер, обрывая себя на полуслове. Из его рта медленными густыми дорожками начала скатываться кровь, а в глазах застыл шок.       Казалось, он хотел сказать ещё столь много, но теперь мог лишь не менее отчаянно пытаться собрать в своей продырявленной глотке воздуха. Он упал на пол со следующим ударом меча. Он скрёб землю ногтями, стараясь собраться с силами. Он хотел посмотреть на свою смерть столь сильно, что нашел в себе силы сквозь боль повернуться на спину. Минки ждал чего угодно, но сама мысль о том, что за его спиной оказался Тэхён, лишала его стремления к жизни. У доминанта был столь равнодушный и безразличный к мучениям Рена взгляд, что одно это доставляло сабу куда больше боли, чем сквозной прорез в глотке и перерезанные сухожилия на ногах. — Я разочарован в тебе, Чхве Минки, — король столь уверенно произнёс имя сабмиссива, что внутри у него всё обрушилось. Эмоции изживали себя, но даже теперь, сквозь застилающую глаза пелену слёз и неразборчивый, пузырящийся в глотке ускользающим кислородом, хрип, нижний до сих пор не мог поверить, что человек, являющийся его религией, любовью и страхом, отказался от него так спокойно. Ким Тэхён более не нуждался в фаворите, он был ему отвратителен, он был ему чужд, и больше не имел права называться сабом своего господина. — Ты больше мне не нужен. Ты мог бы жить тихо, но допустил одну невероятной глупости ошибку, — ты посмел сравнить и поставить себя выше того, кого природа наделила моим именем. И лишь за это ты сейчас так жалко захлёбываешься собственной кровью.       Минки уже не слышал своего хозяина. Все звуки для него смешались и превратились в громкое надрывное бульканье, выходящего из лёгких и горла воздуха. Минки уже не знал, о чём говорит ему его господин. Он мог лишь наблюдать за движением столь желанных и неизвестных на вкус губ. Его разрывало от боли. Он не чувствовал ног, тело наливалось свинцом, смотреть было всё тяжелее и больнее. Он метался в муках. Он хотел видеть Тэхёна хоть ещё немногим дольше, даже если больше не слышал его, даже если не мог ему об этом сказать. — Я… — один только этот звук в клочья раздирал ему глотку. И хоть теперь он едва слышал собственные хрипы, он всё столь же отчаянно пытался выдавить из себя остатки своих болезненных чувств. — Я… Вас…       Тэхён уже знал, что хочет сказать ему Минки. Но тому то ли перехватило дыхание, то ли всякий воздух и в самом деле окончательно покинул его тело вместе с душой. Минки более не дышал. Но на его губах вместе с ним умирала тихая улыбка. Кажется, именно эта улыбка заставила Кима нахмуриться и, отвернувшись, кинуть Юнги быстрый приказ идти за ним, а Мэй сказать прибрать в комнате всякий намёк на присутствие этого тела и крови. И хоть Тэхён не показывал этого, Юнги казалось, что он слышит, как дребезжит сердце его доминанта. У него у самого дрожали руки. Он не верил, что всё закончится столь странно. Он не хотел этого и никак не мог предположить, что его доминант всё это время пристально прислушивался к своим ощущениям, к чувствам, что передаёт связь. Он не думал, что Тэхён в самом деле столь безжалостно покончит со своим лучшим сабмиссивом гарема. И всё это, вкупе с медленно отпускающим его напряжением, порождало в Мине странное чувство тошноты, медленно поднимающееся от низа живота к горлу.       Мин до сих пор слышал голос Рена внутри себя. Каждое его слово оседало внутри неприятным пепельным инеем горечи и вины. Все его слова переворачивали мир Юнги с ног на голову, потрясали своими смыслами шаткую гармонию и уверенность. Тэхён любил миловидных и покорных, но прощал ему любое непослушание и грубость. Тэхён был жесток и только ломал, но он бережно обнимал и аккуратно целовал. Тэхён ломал всех вокруг в странном для него желании не сломать самого Юнги. Но Юнги всё равно задевало. — Его необязательно было убивать… — тихо прошептал саб, опираясь спиной о дверь и низко опуская голову. Сейчас ему совершенно не хотелось смотреть на своего дома. Сейчас его сжирало дикое чувство вины. Сейчас он отчего-то казался себе ещё грязнее, чем чувствовал себя когда-либо до этого. — Что ты сказал? Необязательно убивать? Я бы и не убил его, если бы он не покусился на тебя! Но он угрожал твоей чёртовой жизни! И это твоя благодарность? — Ким был не в себе. Казалось, сейчас его могло вывести любое слово.       И это слово было столь опрометчиво сказано Юном: — Ты мог бы просто прогнать его! Лучше бы ты и дальше игнорировал всё, что меня касается! Надо было уйти ещё во время той чёртовой коронации, тогда бы всего этого не случилось… — Ну так и проваливай! — Тэхён злой как чёрт. Всего в несколько широких шагов он оказывается непозволительно близко, резкими движениями разворачивая саба к себе спиной и снимая ошейник. — Свободен! Проваливай, чтобы я тебя больше не видел!       Когда дом бросает ошейник в камин, отдавая дорогую кожу на съедение огню, Юнги забывает, как дышать. Когда он видит раздраженный взгляд Тэхёна, его самого берёт злоба. — Ну и славно! Благодарю, что оказал мне честь и отпустил! Наконец, я с уверенностью могу сказать, что ты мне никто! Хозяин? Таких дрянных доминантов не сыскать на всём белом свете! — Юнги приближается опасно близко, нарушая все собственноручно выстроенные грани дозволенного. Ему так многое хочется сказать, что он напрочь забывает о том, что имя Тэхёна всё ещё боль его ключиц. Он очень зол, и потому не сдерживается, выплёскивая каждую мысль, что сейчас крутилась в его воспалённом гневом мозгу. В самом деле, он и сам не понимал, как из-за его слов мог разгореться такой скандал, и как так вышло, что теперь он кричит на своего хозяина. Однако, ему было больно. Ему всё ещё было больно из-за слов Минки, ему было ужасно больно от действий Тэхёна. — Ты мне отвратителен до глубины души, Ким Тэхён, и не выразить словами того, насколько мерзки твои прикосновения. Я несказанно рад, что больше не являюсь твоим грёбанным сабмиссивом, ведь меня воротит от одной только мысли о том, что я нахожусь в одной с тобой комнате. — Не боишься оказаться грязным и никому ненужным сабом без ошейника, в этом-то королевстве? Готов раздвигать ноги перед любым желающим за крохи хлеба? Долго, думаешь, продержишься? Да ты уже на следующий день приползёшь и будешь у меня молить, чтобы я позволил тебе спать в одном загоне со своими сабами. Тебе не следует забывать, что ты всегда был, есть и будешь всего лишь одним из них. — Уж лучше я стану безродным жалким сабом, чем буду твоей дорогой куклой. И я скорее предпочту раздвинуть ноги перед пьяницей из таверны или ещё какой грязной швалью, нежели перед тобой. Вернусь? В этот ад, да ещё и добровольно? Тебе не стоит недооценивать меня, Ким Тэхён. И тебе не следует забывать, что я всегда был, есть и буду твоим единственным желанием, даже если ты это отрицаешь. Я знаю о тебе всё, ты обо мне — ничего. И сам я сюда ни за что не вернусь.       Юнги смотрит тем самым взглядом, полным ненависти и презрения, которым одаривал Кима в самые первые из их встреч. Тэхёну кажется, что он слышит, как внутри всё некрасиво трескается и рвётся не по швам. Ткань их связи расползается ненадёжной тряпкой, и всё, что им остаётся — тысячи оборванных нитей. Они никуда не ведут и ничего за собой, кроме пустоты, не несут. Мин разворачивается на каблуке и оглушительно хлопает дверью, закрывая её за собой. За окном уже холодная далёкая ночь. За окном ужасный ливень. Тэхён лишь раздраженно хмыкает. Ему бы остановить всю эту нелепую брань, но слова саба больно режут. Ему бы сказать всё, что он думает на самом деле, но Юнги больше «не его жалкий саб», и его отпустил сам король. Ему бы догнать, но он не сдвинется с места. Он мог бы заставить заткнуться этого саба одним единственным словом. Он мог бы впихнуть ему обратно в глотку самые колющие и ранящие слова. Он мог бы заставить его заткнуться раз и навсегда, вытрахать всю спесь, сняв своё напряжение. Он мог бы, но всё ещё стоял на месте. Он мог бы, но не собирался этого делать.       Юнги быстрым шагом пересекает весь замок, вскоре оказываясь за воротами. Его никто не останавливает и не преследует, — он отлично понимает и знает, что все слуги уже в курсе всех деталей и до тошноты точно могут рассказать о каждом слове этого странного диалога. Они разберут каждую неправильную интонацию и сделают свои важные выводы.       Он был столь зол и раздражен, что не замечал проливного дождя, покрывающего всё вокруг на многие километры вперёд. Когда Юнги немного опомнился, то был уже глубоко в лесу. Он едва ли понимал, в какую сторону двигался до этого, и куда ему идти теперь. Дождь не переставал поливать землю, отчего всё вокруг было мерзко рыхлым и скользким. Мин продрог до костей и промок до нитки, но и не думал поворачивать назад. Слова Тэхёна теперь подогревали в нём некрасивую, казалось, давно уже уснувшую в нём гордыню. Волны ненависти и раздражения подымались в нём обжигающе горячими сгустками лавы. Перепачканный и валящийся с ног, он остановился только под утро. Он всё ещё был в лесу, у него не было ни еды, ни воды. Ему нечем было укрыться от назойливого дождя. Метка жгла адской болью. Саб не был уверен, но ему казалось, что именно так начинает рваться связь. Ему хотелось умереть от бьющих его под дых чувств и эмоций. Слова Тэхёна, в самом деле, задевали многим глубже, чем Мин мог предположить. Они пугали и сковывали.       Дерево, под которым устало свалился черноволосый, имело огромную раскидистую крону с широкими и длинными ветвями, что хоть немного спасало парня. Он столь устал, что теперь, даже если бы смог перебороть свою гордыню, не смог бы вернуться назад. Ведь он не помнил дороги и едва ли мог найти в себе силы отскрести своё тело от огромных, вздымающихся над землёй, корней. Закрывая глаза, Юнги с усмешкой думал, что словам его доминанта не суждено сбыться, ведь он сгинет со свету раньше, чем выберется из этого леса. Ему страшно повезло, что его всё ещё не сожрали звери. Но и это, подумалось ему, прежде чем окончательно закрыть глаза, погружаясь в болезненно знакомую мазуту темноты, было не за горами.       Тьма была ему столь верным спутником, что он мог назвать её родной. Она окутывала его тело и убаюкивала. Тьма давала в себе утонуть, позволяла окунуться в те тёмные воды, чью глубину Юнги давно уже успел попробовать на вкус. Он не знал, сколько долго длилось его забвение. Ему казалось, что он чувствует, как кто-то бережно подхватил его тело. Этот мир был непроницаемо чёрным, и Мин чувствовал себя слепцом. Но одно было в этом мире прекрасно, — здесь его не терзала вина, и не могла найти боль. На дне тёмных вод не было глупых беспокойств и волнений. А главное там не было Ким Тэхёна. Дно, на которое опускался Юнги, окутывало его теплом и лаской. Он чувствовал, как его тело ласково омывают, трепетно поглаживая метку имени и столь же уже родное, как тьма, клеймо.       Мин разлепляет глаза, заходясь хриплым кашлем. Он не знает, молиться ему на то, чтобы очнуться в замке, или на то, чтобы оказаться как можно дальше от Ким Тэхёна. Перед глазами расписные потолки. Но незнакомые. Шум где-то сбоку заставляет саба аккуратно перевести взгляд с потолка на кропотливо что-то делающего человека, скрытого за капюшоном. Всё вокруг ему до одури незнакомо, а потому неприятное покалывание и головокружение тут же отходят на задний план. Стоит Мину что-то прокряхтеть, как человек тут же обращает на него всё своё внимание. Он протягивает флягу с водой, помогая попить, и во все глаза рассматривает нижнего. Ещё несколько секунд проходят в мёртвой тишине, прежде чем парень в балахоне вдыхает полной грудью и недоумённо ударяет себя по голове, вскрикивая: — О, Господин, он очнулся! Он ведь очнулся! — он мгновенно подрывается, тут же выскальзывая из комнаты и не переставая громко кричать. — Господин! Скорее! Королевский саб наконец пришел в себя!       Ещё через несколько минут в помещение возвращается всё тот же странный парень, но уже с высоким статным мужчиной, хмуро разглядывающим черноволосого сабмиссива. Он аккуратно склоняет свою голову, показывая своё уважение. — Мы рады, что Вы, наконец, пришли в себя. Вы хорошо поспали и славно нас этим напугали. Полагаю, сейчас вам нужен отдых, а потому постарайтесь не напрягаться. Расслабьтесь и не торопитесь, вы можете чувствовать себя так, словно бы вы оказались у себя дома. — Где я? — Юнги хмур и решительно ничего не понимает. Он тяжело дышит и мысленно готовится сорваться с места в любую минуту. — Ох, конечно! Чего это я?! — мужчина разражается громким приятным смехом. — Вы в тайном обществе сабмиссивов. Здесь могут найти приют все, кому удалось сбежать от своих хозяев. На вашу удачу наши доминанты патрулировали лес и нашли вас раньше вашего тираничного господина.