Bondage.

      В королевстве Чон царил хаос. По улицам то и дело встречались мёртвые тела гражданских и военных. Чимин потратил не один день на то, чтобы очистить их от трупов. Если прислушаться, можно было услышать, как от стен оставшихся зданий отражался плач детей и женщин. В ободранных одеждах, босые и голодные — ещё недавно восставший народ теперь молил о еде и крове. Там, где люди бились насмерть, теперь были организованы палаты, где любой сдавшийся и принявший новую власть мог поспать в тепле и поесть горячей свежей похлёбки, — Чимин умел располагать людей к принятию нужных ему решений. И потому мятежников становилось всё меньше. Весть о том, что власть Чонов в этом королевстве закончилась, и теперь их место занял Пак, разнеслась со скоростью страшного лесного пожара. К столице стягивался весь народ, они хотели убедиться в том, что слышали. Люди смеялись, когда слышали о том, кто их новый король. И они же невероятно об этом жалели. Люди шли с вилами, люди шли с мечами. Но всё равно сдавались, стоило им и, в самом деле, увидеть их нового правителя.       Пак Чимин выглядел добрым, но с первой секунды в нём чувствовалась поистине королевская кровь. Он держался как истинный правитель. Он не просто наблюдал за происходящим своим покровительственным взглядом, он сам был частью происходящего. Казалось, ему ничего не стоило спешиться со своего коня, только чтобы помочь подняться упавшей со страха крохе. Он без какого-либо отвращения и зазнайства раздавал нуждающимся тёплые накидки, способные согреть холодными ночами, впускал обескровленных в замок и давал им еды. Пак Чимин не скупился на помощь, ведь уже считал это место частью королевства Пак, а всех сдавшихся — своим народом. Горели горы погибших, это были страшные по своим размерам костры, — Чимин не хотел, чтобы началось распространение какой-либо инфекции. И делал всё для того, чтобы вычистить это разрушенное внутренней войной место. Носы людей были забиты запахом гари, а тела перепачканы в саже.       Чонгук не подходил близко. Он наблюдал из-под низко опущенного капюшона, хоть в этом и не было большой нужды. И всё же он не мог поднять на, когда-то своих, подданных ровного смелого взгляда. Сейчас ему было жутко стыдно. За то, что здесь он один «из Чонов». За то, что он саб. За то, что жив. И за то, что брат его, человек, которого младший безмерно уважал и столько же любил, позорно сбежал, оставив королевство на съедение чужой империи. Одна эта мысль жутко злила сабмиссива. И всё же он не уходил. И всё же он молчаливой мрачной тенью, отголоском самого Чимина, ходил за ним, так же протягивая обездоленным пищу. Он видел, как боязливо сжимались бездомные нижние. Их лица были сплошь перепачканы неприятной смесью сажи и крови. Многие, когда-то миловидные, теперь были изуродованы страшными шрамами.       Смотря на изувеченных мальчишек и девчонок, стеснительно оберегающих самое чувствительное место на ключицах, Гук стыдливо отворачивался. Он думал, что его жизнь ад и есть. Но теперь, глядя на тощие и ослабшие тела, ему оставалось лишь горько усмехаться, упрекая себя в изнеженности. Это казалось глупым и иррациональным, но те, кого так жестоко выкинули на улицу собственные хозяева, более всего ценили в себе эти омерзительные имена. Чонгуку не забыть того, как боязливо вскрикнул один из мальчишек, когда Пак потянулся к тому рукой. Это был крик боли и отчаяния. Заплывший зрачок теперь уже навсегда слепого глаза, спрятанный за грязной сальной челкой, исполосованные ножами и плетьми руки. Изодранная в клочья одежда и искалеченный загнанный взгляд, — быть сабом без ошейника в этом жутком месте означало испробовать ад на вкус. — Я хочу помочь, — доверительным тоном прошептал, недовольный состоянием мальчишки, доминант. — Я лишь хотел предложить тебе немного заботы в виде горячих ванн, свежей одежды и небольшого количества еды. — Подобное стоит слишком дорого, я не смогу оплатить эти услуги своим телом, — затравленно шипел нижний. — Мне нечего дать Вам взамен. — Ты мог бы оплатить мне эти услуги, устроившись ко мне в замок. Если тебе страшно за то, что я прикоснусь к тебе, тебя может проводить мой саб, — Чимин дарил этому пареньку тёплые улыбки. Это было так увлекательно для младшего, что он далеко не сразу понял, о чём только что сказал дом. — Чонгук, отведи его в замок и проследи за тем, чтобы его как следует отмыли. И сними уже с головы капюшон, все они когда-то были твоим народом, ты не имеешь никакого права прятать от них своего лица. Тебе это ни к чему, ты их не предавал и не бросал. Хватит себя жалеть, здесь множество тех, кому многим тяжелей.       Теперь голос Чимина был жестким, а на лице не было ни намёка на улыбку. Его взгляд оседал в душе неприятной тяжестью. Чону оставалось лишь в самом деле стянуть с себя, скрывающий его от остального мира, капюшон. Он не знал, куда спрятать свои глаза, и куда спрятаться самому, — он, столь влюблённый во внимание к себе, был готов позорно прятаться за спину собственного доминанта. Казалось, каждый на улице устремил свой взгляд на младшего. Он чувствовал, как его прожигало ненавистью, презрением и осуждением. Но больше остальных тело жгло взглядом Пака, он был невероятно серьёзен, когда проходя мимо тихо проговорил: — Не смей бежать. Ты мой саб, Чонгук, и должен нести на себе моё имя с достоинством. «Сабмиссив — дар, а не наказание» — так гласит одно из убеждений нашего королевства, а потому не строй из себя угнетённого. Ты должен быть лучшим, а не вызывать жалость. — Как скажете, мой Господин. Прошу, накажите меня, если я посмею опозорить Вас, — Чон голову опускает как можно ниже, показывая свою покорность. Закушенная до боли губа саднит и пульсирует. Он жмурится, ожидая того, что Пак и в самом деле прислушается к его словам. Но через несколько секунд чувствует лишь мягкую ладонь, что как-то по особенному снисходительно треплет волосы младшего. — Не думаю, что в этом будет нужда. Я верю.       Чимин не говорит, во что именно он верит, но на самом деле Чонгук очень надеется, что в него. Внутри припекает странное тепло, затмевающее вечное беспокойство, не желающее покидать головы нижнего с самого начала их похода на королевство. И хоть волнений становилось только больше, сейчас, пусть совсем ненадолго, все они отходили на задний план, уступая место чему-то почти что способному согреть. Чимин не говорит, что верит ему или в него. Но Чонгуку тоже хочется верить хоть во что-нибудь.       Король уходит дальше по улице, окруженный своими людьми, — проблем огромное множество, и всех их может решить только он. Гук не хочет, но ещё раз окидывает взглядом «одноглазого» саба в обносках, прежде чем чуть недовольно хмыкнуть и выдать: — Вставай. Я не собираюсь с тобой возиться, а потому тебе лучше идти за мной, пока мой Господин щедро предоставляет тебе подобную возможность. Если ты не пойдёшь, я скажу, что это было твоим решением.       Смрад от его тела врезается в нос, заставляя Чона поморщиться. Мальчишка смотрит недоверчиво, хмурясь и сверля Чонгука почти по-звериному загнанным взглядом. Где-то там внутри тлеют угли поломанной жизни и не сломанной к ней воли. — В грязи гордости нет, — Гук хочет уже уйти прочь, но тот вдруг всё же подымается, неловко отряхиваясь и недовольно глядя старшему для него сабу в глаза. — Как и в тебе, — цедит паренёк, заставляя удивлённо замереть старшего.       Более он ничего не говорит, лишь послушно следуя за королевским отпрыском. Чону бы снести ему голову за столь дерзкие слова в свой адрес, но он только сжимает зубы так крепко, что кажется, будто бы те сейчас сломаются, и идёт вперёд, гордо расправляя сильные плечи. Хоть, в самом деле, ему хочется бежать. Хоть, в самом деле, ему всё ещё хочется спрятаться за капюшон. А лучше за Чимина. Стоит им дойти до замка, как Гук тут же подзывает несколько слуг, приказывая отвести их в купальни.       Там в воздухе клубится горячий пар, в ванных отмывают других не менее чумазых и изувеченных сабов. Все они как один носят на себе множество свежих и старых шрамов. Они пугливо кучкуются, прячась один за другого, готовые, кажется, в любую секунду разрыдаться, но тем не менее послушно идут за слугами, когда те больно хватают их за израненные запястья. Им всем до единого страшно, но послушно подставляют собственные тощие тела, с отвращением жмурясь и отворачиваясь в сторону, когда прислуга касается интимных мест. Этот мальчишка не был исключением. Он так же жался, только в сторону Чонгука. Он так же стыдливо закусывал губы, когда его обмывали и оттирали, выводя из кожи затхлый мерзкий запах. Этот мальчишка не был исключением ни в чём: он не кричал и не плакал, он был покорен и послушен. Он был напуган, но не смел сопротивляться, ведь жизнь одаривала за подобные выходки слишком болезненными пощёчинами. Ему было всего тринадцать.       И это пугало уже самого Чонгука. И это же его стыдило. Рыжеволосый мальчишка тринадцати лет, он был уже слеп на один глаз, он был страшно изувечен. И знал все жестокости этого мира на собственном теле. Его мыли долго, а потом ещё дольше обрабатывали всё, что было возможно обработать. Когда Чонгук протянул ему свёрток с чистой одеждой, мальчишка выглядел уже совсем иначе. Слуги постарались на славу, обрезая сбившиеся в жесткие колтуны волосы. Теперь на его шее покоился тонкий, но невероятно значимый для него ошейник — символ того, что более на него не имеют права позариться доминанты. Пол-лица его было перебинтовано, так же как и остальное тело. — Как тебя зовут? — голос Чонгука казался ему же совершенно далёким. — Мне нужно знать твоё имя, чтобы тебя смогли определить в помощники к кому-нибудь из новых слуг этого замка. — У меня нет имени, — рыжеволосый мальчишка говорил это столь спокойно, словно бы этот факт уже давно не был способен вызвать в нём каких-либо эмоций. — Мой хозяин оставил меня без имени. — Тогда назови мне то имя, каким тебя наградила при рождении мать. — Я не помню этого имени. Мой хозяин приказал мне забыть о нём, — казалось, он совершенно был лишен способности чувствовать. — Тогда, быть может, ты скажешь мне о том, как зовут твоего хозяина? — Я не помню его имени. Мой хозяин приказал мне забыть его имя, ведь я был его недостоин, — его голос был столь сухим, что казалось, словно он напрочь забыл о том, что жив.       Чонгук не смел его осуждать. Посетившая его мысль, показалась ему же глупостью. Но тем не менее он всё же решил это сделать. Посетившая его мысль казалась ему неправильной и ужасной, но мысль о том, что у этого ребёнка и вовсе нет имени, казалась неправильной ему ещё больше. Быть может, то была глупая жалость. Быть может, он был неправ. Но так же, как Чонгук не имел права осуждать мёртвого взгляда парнишки, никто не имел осуждать и его собственного неправильного и глупого решения. Карман оттягивали своей небольшой тяжестью часы. Быть может, то, в самом деле, была жалость. Но Чонгук отчего-то не мог поступить иначе. — В таком случае, теперь тебя будут звать Генриетт, — уверенно проговорил он, вкладывая в тощие перебинтованные ладони небольшие карманные часы. — А это будет тебе напоминанием о том, что более ты не принадлежишь своему хозяину.       Гук выпрямляется, почти смущённо фыркая, и добавляет: — Не смей забывать о том, что у тебя есть имя. И о том, что это имя тебе дал я. — Зачем? — Генриетт непонимающе смотрит на часы в своих руках. Он не умеет читать и тем более не понимает время. — Теперь это твоё бремя, там написано твоё имя. Так ты никогда не забудешь о том, как тебя зовут. Когда-нибудь я разрешу тебе подарить их тому, кому ты будешь способен доверить своё имя. А до тех пор храни их при себе и береги. Это самое дорогое, что у тебя может быть, поэтому не смей потерять, — Чонгуку неловко. Он хотел вернуть их той девушке, что столь усердно трудилась для своего хозяина, ведь это могло хоть как-то утешить её. Но ему показалось, что этому рыжему, слепому на один глаз и изрезанному жизнью мальчишке они будут нужнее.       Мальчишка недоверчивый, и взгляд у него звериный. Но где-то, — Гук не знает, быть может, то была лишь игра света, — внутри у него зажглась тихая искра, давшая толчок тлеющим углям жизни. Провожая его к смотрительнице, Чон странно волновался. Женщина эта уже записывала очередного ребёнка. Она выглядела доброй. — Куда меня поведут? Мной будут торговать? — Нет, ты всего лишь станешь одним из детей приюта. Там тебя научат всему, что должен знать и уметь сабмиссив королевства Пак. — А когда я научусь? — Тогда тебя отдадут в чей-нибудь двор. В королевстве Пак множество знатных и богатых людей, ты станешь их слугой. Учись хорошо, мой Господин любит умных. В этом королевстве богатым тебя делает не расположение метки, а знания. Будешь умным, Господин Пак наверняка возьмёт тебя в свой замок. — Я стану частью его гарема? — не по годам умный взгляд был устремлён на Гука. — Нет, просто слуга. Ты будешь жить в замке, тебя будут кормить, одевать и оплачивать твою работу монетами, — Чон подтолкнул мальчишку вперёд, настала его очередь записываться. — Имя? — устало спросила женщина, окидывая парнишку взглядом. — Генриетт, — чуть неуверенно проговорил он. — Неужели девчонка? — нахмурилась смотрительница, понимая, что подобную особу будет трудно устроить при дворе. — Я мальчик, — настойчиво проговорил рыжий. — Хорошо, буду звать тебя Генри, — снисходительно улыбнулась воспитатель, записывая очередное имя. За этот день она заполнила и отправила уже не одну повозку с бездомными детьми, и сейчас ей хотелось лишь поскорее закончить свою работу. — Нет, зовите меня Генриетт, — попросил саб, неприятно нахмурившись. У него столь долго не было имени, что теперь он ни за что не был бы согласен отказаться от столь щедрого подарка Чонгука. У него так давно не было имени, что теперь ему было совершенно плевать на то, что это имя было женским.       Чон об этом не скажет никому, но в этот момент ему вдруг показалось, что он и, в самом деле, сделал правильный выбор. Чон не скажет, но в этот момент он увидел, что этого побитого жестокой судьбой ребёнка, возможно, ждёт большое будущее. Прежде чем послушно отправиться в повозку, Генриетт напоследок обернулся и посмотрел на Гука. Он не сказал ни слова, а губы его не дрогнули в улыбке. Но в его взгляде было что-то столь сильное и непонятное для Чонгука, что он невольно вздрогнул. Этот ребёнок был младше его на три года, но уже был столь взрослым и серьёзным. Саб не был уверен, увидит ли он ещё раз этого рыжего ребёнка, но ему казалось, что эта встреча была ему жизненно необходима. Он так же ничего не сказал на прощанье своему новому недолгому знакомому. Но никто из них в этом и не нуждался.       Ненадолго отвлёкшись на этого парня, Чон совершенно забыл о прочих своих заботах. И потому, стоило ему увидеть вошедшего в зал Чимина, вся тревога вновь вернулась на своё место. Рядом с ним ещё несколько сирот. У Чимина рассечена щека, но лицо, как и прежде, невозмутимо. Он подталкивает детей вперёд, отдавая их слугам на чистку. Первый этаж замка куда более похож на проходной двор: множество перепачканных в саже людей кутаются в любезно подаренные накидки, сжимая в руках дневную порцию хлеба. Они жались друг к другу, они зализывали раны, они пытались пережить собственное восстание.       Стоило Чимину увидеть Гука, как тот тут же устремился к своему доминанту. — Собирайся, мне донесли, что жители одной из деревень на западе видели своего короля скрывающимся в лесу несколько дней назад. — В таком случае, он уже, наверняка, оттуда выбрался и бежал в другое королевство, — нахмурился Чон. — На западе не так много лесов, да к тому же мой брат знает их все не хуже меня. — Тем не менее, он был ранен, — Пак старался немного смягчить свой тон. — Ты говорил, что сам хочешь найти его, а потому я даю тебе этот шанс. Нам уже запрягают коней, если выйдем сейчас, мы будем у тех мест уже к утру. Солдаты уже обыскивают те леса, так что нам стоит поторопиться. — Почему ты даёшь мне этот шанс? Что, если я вновь предам тебя? Что, если я найду его раньше и помогу сбежать? — Чонгук страшно недоволен и растерян одновременно. От собственных слов, его сердце билось столь сильно, что заглушало все прочие звуки, кроме голоса Хозяина. — Потому что я верю в то, что чувствую. И в тот вечер я чувствовал всё, что чувствовал ты сам. Твой брат нарушил мирный договор четырёх королевств, предал не только нас, но и собственное королевство, поднял восстание и убил собственных родителей. И я помню твоё желание убить его, — Чимин смотрел младшему в глаза, и его взгляд напоминал змеиный гипноз. Каждое слово проникало под кожу острыми иглами и оседало внутри чем-то тяжелым. — И именно потому я знаю, что ты не посмеешь меня предать, тем более не дашь ему просто так сбежать.       Когда Чимин договорил, то тяжко вздохнул, проходя мимо саба вглубь замка, — ему нужно было получить отчёт от ещё нескольких отрядов, прежде чем выдвигаться. Это не заняло у него более получаса, и потому вскоре они выдвинулись в путь. Их сопровождали несколько солдат из отряда, что смогли найти информацию. На протяжении всего пути Чонгука не отпускало неприятное ощущение чего-то приближающегося. Тревога нагнетала и подгоняла, он то и дело норовил сорваться вперёд, оставляя за своей спиной и солдат, и доминанта. На средине пути их ждал привал, — весь день они провели на ногах, и потому в их желудке не было ни крошки еды. Этот привал обещал быть недолгим, не более нескольких часов на отдых. На улице была уже глубокая ночь, а потому солдаты тут же принялись разжигать небольшой костёр. Чонгук осматривал карты, когда на его голову опустилась мягкая тёплая ткань. — Я заметил, что ночи здесь всё ещё холодные, — словно бы для самого себя проговорил старший, накидывая на себя мантию. — Если не хочешь умереть в страшных муках, тебе лучше одеться теплее.       Он поправил ножны на своём поясе и огляделся. Гук лишь усмехнулся, — слова его Господина были похожи на заботу. И, быть может, в другое время Чонгук был бы готов разбиться о скалы только за то, чтобы Чимин был с ним хотя бы таким. Но сейчас всё, что беспокоило младшего — Хосок. По спине его пробежал скользкий холодок, стоило сабу подумать о том, что доминант или кто-то из солдат первыми найдут Чона. Слова Пака укладывались тяжелым грузом на, без того грозившую сломаться в любой момент, душу. Чимин чувствовал его жажду мести, — на деле же хотелось просто найти. Хотелось столь много узнать и спросить. Чонгук был готов к тому, что теперь, так же как однажды наставил меч на хозяина, придётся наставить меч и на собственного брата.       Он отлично знал тот лес, на который указали солдаты. И когда решено было разделиться, Чон едва не вскрикнул от той невероятной надежды на возможность успеть раньше остальных. Ему страшно хотелось найти брата первым, ведь всё в нём кричало о том, что если его найдёт Чимин, Хосоку ни за что не выжить. Ему страшно хотелось найти брата первым. Но ещё сильнее Чон Чонгуку хотелось не найти его вовсе. Как только Чимин дал отмашку, младший тут же сорвался с места, теряясь в ещё мрачном, но уже светлеющем лесу. В его небольшой сумке лежал обрезанный стебель бамбука, заполненный небольшим количеством пороха, — тот, кто найдёт бежавшего короля, должен будет подать сигнал. Саб только хмурится на это, но «хлопушку» не выбрасывает. Его взгляд судорожно мечется по сторонам. Он лишь набирает скорость, пришпоривая коня и уносясь всё глубже. Он не знает, сколько проходит времени, но, когда по лесу проносится громкий хлопок сигнала, Гуку кажется, что его сердце в самом деле останавливается на несколько бесконечно долгих секунд.       Через несколько мгновений, сабмиссив вновь вспоминает о том, как дышать. В сердце вновь та самая жуткая, подгоняющая его тревога. Он едва ли разбирает дорогу, сходя с тропы и вновь ускоряя коня. Его голову одолевает невероятное количество мыслей и страхов. Всё, что Чон успевает замечать — мелькающие деревья и ржание лошадей, так же как и он сам, мчащихся на отшумевший своё звук. У него к чертям сбитое дыхание и одна бесконечно повторяющаяся шепотом фраза: «Только бы не Чимин». Эти слова превращаются в мантру, священную молитву или предложение Сатане продать душу за столь жалкое желание. Всё вокруг смазывается в единое безобразное пятно, где в центре спина его доминанта. Весь мир останавливает свой ход, когда самые страшные мысли становятся самой жестокой реальностью.       Меч в руках Пак Чимина весь перепачкан в крови.

Тело в его ногах расплывается алой лужей и мерзким запахом.

Взгляд короля абсолютно пуст.

      Чонгук не помнит, как слез с коня. Сердце, что ещё недавно забывало как биться, судорожно колотилось о рёбра осознанием произошедшего. Чонгук не помнит, как недоверчиво махал головой в стороны. — Нет… Нет… — он повторял это тихо, не замечая ничего вокруг. — Этого не может… быть.       Чонгук не помнил, как упал коленями в растекающуюся лужу крови. Тело было до ужаса обезображено. Изуродованное лицо, обглоданные зверьми руки, подранная одежда. Только сейчас сабмиссив заметил рядом свежую тушу убитого волка, — Чимин не убивал Хосока.       Он нашел его уже мёртвым. — Это не он… Это не он, — шептал Чон новую молитву, протягивая к телу дрожащие руки. С каждой секундой, его слова звучали всё истеричней и болезненней. Когда что-то сверкнуло в руках младшего, весь он вдруг встрепенулся. Аккуратный кулон, подаренный Хосоку столь ненавистной Чонгуку истинной. Кулон, что старший никогда не снимал с шеи в знак о вечной памяти. На изуродованном клыками запястье едва различались буквы столь же ненавистного, как и сама девчонка, имени. — Уведите отсюда Чонгука. Немедленно. — тихий, трескучий голос Чимина заставлял вздрогнуть. Весь вид сабмиссива, буквально, кричал о самой невероятной потери своей жизни.       Стоило младшему почувствовать, как его плеч коснулись крепкие руки солдат, всё в нём в миг напряглось. Глупый, пошедший трещинами металл доспеха, защищавший его душу, предсмертно хрустнул. А за ним швами пошла и душа. Чонгук не слышал собственного крика и не чувствовал собственных слёз. Всё его сознание было столь полно боли, что ему казалось, будто бы он умирает. — Нет… Нет! Пустите! — он вырывался, что было сил, не отводя взгляда от тела собственного брата. Он думал, что, в самом деле, был готов желать ему смерти, но теперь не представлял собственной жизни. — Пустите!       Он кричал, что было сил. И едва ли этот крик можно было назвать человеческим. Стоило ему вырваться, как он вновь со всех ног рванул к Хосоку. Он всё ещё не готов был поверить, хоть всё в нём теперь и говорило о том, что его брат в самом деле мёртв. Он предал королевство и бежал. Он был ранен и его настиг столь жалкий конец, — Чон Хосок был растерзан зверьми. Чонгук был уже почти у цели, когда его перехватил Чимин, с силой прижимая к себе. — Пусти! Пусти меня! Пусти! — саб не переставал вырываться и кричать. Он брыкался и кусался.       Он рыдал, как мог рыдать только человек, потерявший последний свой оплот, последнюю свою хрупкую надежду. И пусть Хосок его ненавидел, Чонгуку было плевать, — он нуждался в нём больше, чем в воздухе. И теперь его брат лежал перед ним изуродованным мертвецом. У Чонгука было столько вопросов, и теперь на них было некому ответить. Чонгук хотел столь много сказать, но теперь мог лишь захлёбываться собственными слезами. Чонгук был готов молиться, но Чимин его не выпускал.       Он с силой прижимал к себе его голову, не позволяя более смотреть на обезображенное тело. — Хватит, Чонгук, — Паку бы быть жестким, Паку бы приказать, но он словно бы и сам его умоляет. Чимин обнимает крепко, сжимая до боли. Чимин возводит глаза к небу, пока его саб бьётся в истерике, удерживаемый его же, Пак Чимина, руками. В ногах его бесполезным куском металла лежит меч, что он выронил из рук в попытке перехватить руки Чонгука.       Чонгука разрывало от собственных рыданий и криков. Чимину казалось, что и у него самого вот-вот разорвётся сердце. Эта боль была столь сильной, что Чимин впервые, кажется, вспомнил, что Чонгук — всего лишь шестнадцатилетний саб. Хоть он и думал, что всегда держал в голове этот важный факт, сейчас он чувствовал себя страшным монстром, разрушающим чужой мир. Впервые Чимин не просто знал, что Чон Чонгук — сабмиссив, он в самом деле это чувствовал.       Они стояли так долго, что доминанту не верилось, что переполняющее Чонгука горе может быть столь сильным. — Чонгук, посмотри на меня, — собравшись с силами, всё же приказал король. Глаза саба были красными, а по его лицу не переставая стекали слёзы. Он более не смел вырываться. Его выражение лица было искажено жуткой болью, и теперь в его взгляд медленно действующим ядом подмешивался страх осознания. Он уже понимал, что именно хочет сделать Чимин. — Нет, пожалуйста, — дрожащим голосом молил он. — Прошу, не надо…       Изломленные горем брови и опущенные уголки губ. Он судорожно выдыхал и просил Пака остановиться. Старший тяжко вздохнул, обхватывая ладонями лицо саба. — Спи, Чонгук, — он смотрел ему строго в глаза. Уже через несколько секунд тело Чонгука начало медленно оседать в руках своего доминанта. Он не мог сопротивляться словам собственного господина, и лишь на периферии ускользающего сознания он с трудом различал последние, перед погружением в непроницаемую тьму, слова: — Готовьте костёр и распятие, мы покажем его народу и публично сожжем, как то и требуется.