Bondage.

      Посторонние звуки расползаются рябью по темноте. Приглушенные, но назойливые настолько, что не отпускают и не дают погрузиться ещё глубже. Чонгуку не хочется всплывать. Внутренние разрушения кажутся критическими, — всё вокруг в пыли и обломках. И, кажется, саба придавило чем-то тяжелым. Один из тяжелых каменных валунов, отколовшихся от общего восприятия мира, укладывается тяжелым грузом прямо на грудь. Дышать мешает. Но Чону, признаться, и не хочется. Он не знает почему. Просто он застрял где-то между. Но где именно не разобрать. Ему бы на самое дно, но противные звуки застревают репейником в волосах.       Через какое-то время звуки становятся всё более яркими, и Гук даже слышит собственное дыхание, хоть до этого момента и сомневался в том, что дышал. Холод, множеством мурашек, расходится от сердца к кончикам пальцев. Когда Чонгук раскрывает глаза, то ещё долго смотрит на ткань, повисшего над ним, балдахина и пытается восстановить последовательность мыслей. У него в голове вакуум, перемежающийся с посторонними звуками и путающийся с воспоминаниями. В горле неприятный комок из гремучей смеси чувств. Ему очень хочется встать, но тело кажется неподъёмно тяжелым. Настолько, что саб даже не пытается.       Он утыкается взглядом в окно, чуть поворачивая голову. И только в этот момент понимает, — он, в самом деле, находится в своей комнате. Хмурится. Голова кружится настолько, что всё, произошедшее за год, списывается на долгий кошмар. Губы расплываются в лёгкой улыбке. Скоро к нему придёт Хосок. Он снова будет мягок и аккуратен. Он снова будет учить Чон Чонгука становиться сабом. А младший лишь вновь и вновь будет подставляться, выгибаться и стонать. Он уже хочет вновь закрыть глаза, но только тогда вспоминает, что именно его разбудило.       Жмурится от тупой тяжести в голове и мышцах, но всё равно встаёт. Запястье прошивает резью боли, заставляя кратко вскрикнуть. И потому только сейчас Чон обращает внимание на, привычно перемотанную, руку. Увиденное заставляет его нахмуриться ещё больше, а непрекращающийся мерзкий гул толпы заставляет сердце биться в тревоге. За ним тянется металлический звон цепей, но сабмиссив не обращает на него никакого внимания. Подходя к окну, он видит главную площадь их дворца. Наскоро отстроенная платформа и уйма народа. Чон Чонгук никогда не забудет своего внутреннего холода. Чон Чонгук никогда не забудет, как увидел публичное сожжение обезображенного тела родного брата и мрачное выражение лица Чимина. Чонгук больше никогда не забудет того, что его брат мёртв.

«Готовьте костёр и распятие, мы покажем его народу и публично сожжем, как то и требуется.»

      У саба внутри стойкий, теперь невыводимый запах гари. У него внутри выжженное огнём поле. Чонгук, словно в трансе, смотрит на горящее тело бывшего короля. И сам не замечает, как срывается с места, спеша к двери. Он почти уже переступает через порог, — дверь насмешливо открыта, но в шею ему резко врезается что-то твёрдое. Только в этот момент саб слышит напряженный скрип цепи, прикреплённой к его ошейнику. Он падает назад и больно ударяется спиной. Закашливается, держась руками за горло, и отчаянно пытается дышать. Он был так неосторожен и невнимателен, что чуть не свернул себе шею. Он был так глуп и наивен, что посмел списать свою жизнь на страшный сон. От собственных мыслей тошно и паршиво.       Внутри всё слезает гнилыми слоями эмоций, обваливается уродливыми полуразложившимися пластами и выходит наружу сдавленным хрипом. Кажется, он всё же что-то повредил. Ему бы укрыться латами, но все доспехи разрушаются столь стремительно, что собственное существование причиняет невыносимую, кажется, боль. Он тщетно старается игнорировать натяжение цепи и выбраться за пределы комнаты. Но получается лишь жалко скрестись и завывать от смеси горя с физической нехваткой воздуха. Ему дерёт горло и тянет мышцы. Ему хочется кричать и плакать. Что он, в общем-то, и делает. Чон не знает, сколько времени проводит, лёжа на полу тряпичной куклой. В голове набатом стучит мысль о том, как он, в самом деле, ненавидит Чимина за то, что он такой, какой есть. Он до боли сжимает зубы и кулаки, но это всё, на что его хватает. За мыслью о ненависти к собственному доминанту прячется куда более неприятное осознание: Хосок мёртв.       Он безразличным взглядом плывёт по горизонту комнаты. Где-то проскальзывает ехидное понимание того, что чёртов доминант настолько знал Гука, что специально посадил его на цепь. За этой мыслью появляется следующая, а затем ещё одна, — они выстраиваются друг за другом и скрепляются звеньями той самой цепи, что не выпускает младшего из комнаты. Он думал, ему будет безразлично, но когда в комнату заходит Чимин, глядящий своим обыденно-равнодушным взглядом, у Чонгука перемыкает. Все барьеры лопаются мыльными пузырями, когда он заваливает Пака на пол и, оседлав, раз за разом наносит удары: — Я тебя ненавижу! Ненавижу! — размашистые удары не встречают никакого сопротивления. — Зачем? Почему всё так? Почему он мёртв? Почему? Я любил его! Я его любил… Ненавижу…       Вся злоба превращается в всхлипы. Чонгуку больно настолько, что остальное кажется ему незначительным. Чимин всё так же лежит под ним. У него разбиты губы и из носа кровь. На скулах точно расплывутся синяки. Но, в целом, лицо всё также кажется не более, чем безжизненной оболочкой. — Не я его убил, Чонгук, — у Чимина, как обычно, ровный голос, в нём нет ни волнения, ни сомнений. И всё же для Чона звучит больно, а «не» теряется где-то в самом начале. — Ты и сам это знаешь. Хосок мёртв. Это конец.       Слова Пака вбивают последние гвозди в гроб мироощущения и сбивают хрупкие опоры без того шаткого равновесия. У Чонгука хриплый голос, он сходит на нет. В красных от слёз глазах плавает подобие ненависти. Он с презрением смотрит на своего доминанта, потому что слова его, хоть и очевидны, разрушают все слои самозащиты, сносят всякий намёк правильного мироощущения и смешивают бурлящие эмоции в грязную, отвратно пахнущую жижу. У Чонгука немного сбиты костяшки. Они перемазаны в крови доминанта. Но тот, в целом и общем, не против. Он рассматривает расписные потолки и отмечает про себя, что вот так вот не прочь полежать ещё немного.       Чимин тяжело вздыхает и приподнимается на локтях. Он ждёт хоть намёка на подобие какой-либо реакции, но Чонгук на это только встаёт и сам больше в глаза не смотрит. Противно. Губы кривятся в отвращении, он лишь возвращается в постель и поворачивается спиной. Ему глубоко безразлично на засыхающую кровь и саднящую метку. У него погиб брат.       В душу прокрадывается какой-то иной, отличный от обычного, холод. Он медленно расползается по венам и тонкой ледяной коркой обволакивает все жизненно необходимые органы. Гуку едва хочется двигаться. И ещё меньше хочется жить. Он медленно скребёт ногтями по зудящей метке и расцарапывает кожу до маленьких капелек крови. Кажется, инеем покрывается даже сетчатка глаз, заволакивая собой всякий намёк на яркое и живое. Мир приобретает монотонные оттенки пыльного и грязного. Ненужного. Чонгук кривится и оттягивает пальцами прочный ошейник, — его впервые душит.       Когда немногочисленные слуги, которым позволено подниматься в комнату саба, приносят ему еды, он только кратко хмыкает и вновь отворачивается, — вместе с желанием двигаться, умирает и желание питаться. Всё, чего хочет Гук — забыться. Сон кажется подходящим для этого решением. Чимин приходит несколько раз, полузаинтересовано оглядывая состояние нижнего, и сдаётся: — Если пообещаешь никуда не сбегать, я сниму цепь.       Чон вяло переводит взгляд от бархатных тяжелых штор на разукрашенное синяками лицо Чимина. Он задевает взглядом ссадину на разбитых пухлых губах. И ещё на скулах. На небольшой горбинке носа чернеет кровавая корочка. Младший не знает почему, но выше взгляда не поднимает. И вновь переводит его на приглушенно-тёмную ткань. Где-то на краю сознания красным маячит инстинкт самосохранения и мысль о том, что подобное Пак с рук не спустит. Но умело игнорируются и мысли, и инстинкты, — Чонгуку в самом деле плевать, даже если его лишат всех ногтей, пальцев, ног и рук. Чонгуку плевать.       Чонгуку плевать даже тогда, когда Чимин склоняется над ним и ведёт рукой по шее, подбираясь к цепи. Тихий металлический шелест цепей оглашает, ненужную Гуку, свободу. Король ещё раз задумчиво осматривается, но всё же уходит. Незакрытая дверь пропускает новую порцию холода в прогретую комнату, и Чонгук только больше ёжится да шипит на это. Однако, через несколько часов всё же выходит из комнаты прочь. У лестничных проёмов шумно. Там стоят стражи, лениво рассматривая, снующих туда-обратно, людей. Каждый занят своим делом, и никому нет времени до чужого горя.       Гук недовольно хмурится и разворачивается, — в многолюдное, оживлённое голосами место ему не хочется. И потому он медленно бредёт как можно дальше от первых этажей замка, предпочитая слоняться по коридорам в тишине. Когда взгляд цепляется за балконную площадку, нижнего передёргивает ещё больше. Повсюду виднеются следы борьбы: борозды, оставленные мечом, и некрасивые сколы. Всё вокруг словно точно так же покрыто наледью. Чонгуку не нравится, но кажется, что он более чем органично вписывается в мёртвую пустоту этих коридоров. Непрогретые комнаты пробирают холодом до самых костей. Впрочем, внутри всё равно оказывается холоднее, чем снаружи.       Саб останавливается у одной из дверей и долго смотрит на золотую ручку, не решаясь дотронуться до неё. Когда он всё-таки набирается смелости, то тут же надавливает на ручку, игнорируя истерический внутренний позыв остановиться. В комнате Хосока всё покрыто серым слоем грязи. Чонгук заваливается спиной на огромную мягкую кровать, и полупрозрачное воздушное облако пыли вздымается вверх, накрывая Чона собой, как тонким одеялом. Взгляд медленно переползает от одного предмета интерьера к другому, не останавливаясь и не задерживаясь на каждом дольше определённого времени. Монотонно-ровное настроение и холод странно убаюкивают, и сабмиссив сам не понимает, как вновь погружается в сон.       Когда он вновь открывает глаза, на дворе давно уже тёмная ночь. И хоть его мироощущение уходит в минус, он всё равно чувствует рядом с собой тихое дыхание. На заднем плане он ловит отголоски потрескивающих в камине дров. Спящий рядом Чимин и иррациональное тепло вводят в замешательство, — он совершенно не помнит того, как возвращался в собственную комнату. Однако, Чонгуку безразлично, он просто тихо зевает, ещё раз чешет имя на ключицах и вновь погружается в сон. Где-то на задворках памяти всплывает властный приказ доминанта, желающего, чтобы Чон уснул. Саб не знает, оттого ли его до сих пор столь клонит в сон, но думает, что если да, то он почти благодарен. Тело тяжелеет под весом опущенной на бок чужой руки. Гук не знает, в самом ли деле его доминант спит, но тот прижимает его к себе ближе. И отголоски тепла вновь побуждают в Чоне желание уснуть.       Он не думает о том, сколько дней проходит. Просто, когда встаёт, он выходит из комнаты и проделывает бессмысленный маршрут, бесцельно слоняясь из коридора в коридор. Идентичная череда дней имела соответствующий ей конец: Чонгук засыпал в комнате Хосока, но просыпался в своей. Рядом к тому времени всегда спал Чимин. Порой он прижимал его к себе, обнимая словно подушку, и продолжал спать. Однако, Чонгуку было на это плевать, — это был лишь небольшой сгусток тепла, заставляющий разомлеть и вновь погрузиться в дрёму.       Истерика давно прошла и превратилась в онемение. У Чонгука внутри пустое выжженное поле — земли неплодотворные. Защиты нет, и душа обнажена, но уже покрывается новой рубцовой тканью. В очередной раз просыпаясь, Гук долго думает, хочет ли зайти в соседнюю комнату с ненавистным пианино, но всё равно подбирается и заходит. Он проводит пальцами по гладкой поверхности, и за ними остаются чистые, слишком яркие для Чонгука следы. Он медленно поднимает крышку и ещё дольше, чем думает, смотрит на лежащий на клавишах конверт.       Он слышит, как отчаянно начинает биться его сердце, и чувствует, как дрожат руки. Конверт разрывается неровно и нервно. Когда он узнаёт почерк Хосока, то судорожно выдыхает. «Мой драгоценный брат, если ты читаешь эти строки, значит я уже очень далеко, и увидимся мы нескоро…»       Пальцы некрасиво сжимают края бумаги, а слова буквально испепеляются под пристальным взглядом Гука. Каждое слово отдаётся внутри Чонгука эхом голоса Хо. Его старший брат верил, что ему удастся сбежать. Но его постигла куда более жестокая участь, нежели нужда скрываться. «Я надеюсь, ты оценил мой скромный подарок, ведь теперь, когда меня нет, а моё королевство принадлежит Чимину, я могу быть спокоен, потому как с уверенностью могу сказать, что он предложит тебе остаться правителем этих земель…»       Хосок писал много. Хосок писал о том, что лишь больше разрушало Чонгука осознанием действительности. Глаза стремительно наполнялись влагой. Младший закусывал губы и всё сильнее сминал бумагу. Хосок хотел его забрать. Хосок хотел подарить ему свободу.       Хосок его не предавал.       Вереница воспоминаний жалила больше сотен пчёл: Чон Чонгук вспоминал каждое своё предательство, каждое проданное за ласку доминанта слово. Чонгук думал, что ненавидел Чимина, но куда больше он ненавидел себя самого. От запретных чувств заходится сердце. Хосок любил его и любит. Хотя, теперь, конечно же, только «любил». Хосок писал, что не забудет той боли на лице младшего, когда сказал ему «ненавижу». Хосок писал о том, как не нравилось ему гармоничное сочетание Гука с Паком. Хосок писал о многом. О том, как хотел его похитить, о том, как ему тяжело и больно было признать, что младший не для него. Он для Пак Чимина. «Я надеюсь лишь на то, что ты сможешь обрести себя рядом со своим доминантом. Я надеюсь лишь на то, что ты будешь жить и жить будешь хорошо.       С Днём Рождения, мой дражайший брат. Чон Хосок.»       Сердце на долю секунды останавливается, после ускоряя темп до болезненно быстрого. Гук не знал, какой сегодня день. Его брат знал, насколько саб не любит эту комнату и это пианино. И оставил письмо именно там. Потому что знал, что Чонгук всё равно зайдёт. Чонгук всё равно сядет на пуфик и откроет крышку. Он знал. И потому оставил письмо. Теперь оно казалось прощальным.       Всё внутри его сжалось в один узел, а потом лопнуло, словно бы яблоко, разнесённое пушечным ядром. От него едва ли что уцелело. Внутри перебором ненавистного пианино перебираются ноты такой же пустой, как у Чона внутри, мелодии. Он аккуратно укладывает пальцы на белые клавиши и выбивает из них низкий, но громкий, как его боль, звук. Минорная, едва ли не траурная мелодия высекается его пальцами. Он не отрывается даже тогда, когда дверь с тихим скрипом впускает в комнату Чимина. Гук этого попусту не замечает.       И оттого вздрагивает, когда чувствует, как на его плечи опускаются чужие руки. Король ничего не говорит. Он просто смотрит. У него смертельно усталый взгляд, и на секунду сабу кажется, что тот выглядит даже более болезненно, чем он сам. Большими пальцами рук он мягко невзначай поглаживает его плечи. И Чон, признаться, совершенно не уверен в том, что дом делает это осознанно. — Какой сегодня день? — хриплым от долгого молчания голосом, спрашивает нижний. — Двадцатое сентября.       Сказанное Чимином кажется абсурдом. Эти два слова вырезают из лёгких Чонгука всякий воздух, заставляя чувствовать себя рыбой, выброшенной на сушу. Они захватили замок Чонов ближе к концу августа. Чон Хосока вот уже как полмесяца назад сожгли. Когда младший начинает задыхаться, то только чувствует, как Пак сжимает плечи чуть крепче и шепчет на ухо: — Дыши.       Он снова отодвигается. Приказ действует на тело расслабляюще-мягко, и уже через несколько мгновений Гук чувствует, что в самом деле может дышать. У него всё ещё не укладывается в голове всё происходящее. Он слышит, как Чимин тихо вздыхает, убирая ладони с плеч и собираясь выйти. Вместе с чужими ладонями уходит и всякий намёк на хоть какое-либо тепло. Чонгук зябко вздрагивает и провожает Пака взглядом. Однако, Чимин останавливается у самой двери и едва поворачивается. — Подали ужин, тебе стоит поесть. Пошли, — он выжидает ещё несколько секунд и только тогда в самом деле намеревается уйти. Однако, слышит тихий скрип за спиной. И потому не выходит до тех пор, пока Чонгук не подойдёт достаточно близко, чтобы точно знать, что он находится где-то поблизости.       Гук только сейчас замечает, что оставленные им синяки и ссадины уже прошли. Они едят в тишине. Чимин ничего не спрашивает и ничего не требует. Но Чонгука до сих пор разрывает от холода. Только сейчас он понимает, что наказание за вспыльчивость и разрисованное побоями лицо короля до сих пор его не настигло и едва ли настигнет вообще. Он сжимает в руках столовые приборы и немного злится. На себя. И на то, что когда Чонгуку так хотелось перебить жрущую его изнутри боль, болью физической, Чимин ничего не предпринял, позволив себя избить. Гук злится. На себя. Потому что слова, вылитые на Пака безобразной зловонной лужей, были адресованы самому себе. — Я прошу прощения… за моё недостойное поведение, мой… Господин, — саб делает долгие паузы между словами, не решаясь посмотреть молодому королю в глаза. До сих пор.       Тот лишь снисходительно хмыкает и продолжает трапезу. — Я тебя не виню. Я знал, что ты так отреагируешь. Тебе не стоит отвлекаться на подобные пустяки, лучше ешь, в последнее время ты плохо питался, — спокойно выдаёт Пак. Он ещё недолго молчит, прежде чем добавить: — Мне показалось, ты чувствуешь себя немногим лучше, чем прежде. И потому, наконец, могу у тебя спросить об этом. Не желаешь ли ты управлять этими землями? — Чимин отпивает немного вина из фужера и внимательно оглядывает младшего. — Это немаленькая территория, и, безусловно, она теперь навсегда останется частью «Пак», но я мог бы сделать тебя правителем этого места. Пусть ты и молод, но нет никого, кто бы лучше тебя знал эти земли. Я был бы спокоен, если бы знал, что ты будешь здесь. Ты здесь вырос, и…       Слова доминанта утопают в эмоциях саба. Чонгук хмурится, откладывая столовые приборы и выходя из-за стола. Ему слишком больно и нужно подумать. Он медленно бредёт по коридорам и вновь вспоминает о письме Хо. Тот столь хорошо знал Чимина, что без труда предсказал его действия. Это немного пугает и настораживает. Чону напоминает всё это какую-то хитрую игру, в которую его не посвятили. Он заваливается на кровать и достаёт из кармана письмо. Прошлое, когда-то жизненно-важное желание отхватить себе кусок территорий больше не вдохновляет, а мысль о правлении не кружит голову. Он ещё несколько раз перечитывает письмо, внимательно вглядываясь в слова, и некрасиво его комкает, бросая в камин. Точно так же, как огонь в мгновения сжирает бумагу, дотла сгорает он сам. Он ненавидит себя и все королевские игры. Он не хочет играть чужими правилами. Он столь зол на Хосока, за то, что он мёртв, что этот замок кажется ему ненавистным. Ему хочется почувствовать себя хоть немного живым, но только осыпается.       От Чон Чонгука не остаётся почти ничего. Чон Чонгук переламывается там, где тонко и хрупко. И потому сокрушается перед Чимином, когда тот заходит в комнату, вновь прося поцелуй. Он отвратен сам себе, но когда Пак впивается в его шею своими губами, то тихо стонет. Он подставляет шею, откидывая голову назад. Ему столь паршиво от собственных действий, что хочется умереть, но кровать проминается под их весом, и Чон только цепляется руками за крепкие плечи дома, прижимаясь ближе. Ему столь холодно, что он смертельно нуждается в ласке и тепле, даже если гадко от себя самого. Он в тысячный раз повторяет себе, что продажный. Он мстит Хосоку за смерть, но делает больно только себе. Мысль о том, что в той же комнате, где его брал брат, теперь его разложит его доминант, сводит с ума, доводя себя до пика отвращения. Руки Чимина блуждают по телу саба, а сам он спускается дорожкой липких поцелуев к ключицам. Когда он с силой проводит языком по имени, после прикусывая кожу, Чонгук теряется в эмоциях и тонет в протяжном пошлом стоне. Это помогает отвлечься от всепоглощающего холода, хоть ненадолго, хоть на немного. — Я хочу тебя, — шепчет в самое ухо и царапает ногтями чужую шею.       Чимин оставляет ещё несколько поцелуев и отрывается. — Не хочешь, — выдаёт он сухим голосом и отстраняется. Зарывается в свои волосы широкой ладонью и отворачивается. Он смотрит на большие напольные часы, размеренно двигающийся маятник и передвигающиеся стрелки циферблата. Поднимается и, в самом деле, больше ничего не говорит, выходя за дверь.       Чонгуку бы разорвать себе грудину да выпустить наружу всё, что так отчаянно из него рвётся. Ледяная корка, сковывающая все внутренние движения, расходится уродливыми трещинами, — от слов Чимина не спасает даже лёд. Из разломов этих вытекает всё то старательно оберегаемое. Он думал, что чувствовать себя паршивей невозможно. Но вновь преодолел «недостижимую» границу омерзения к себе. У него всё ещё шея горит горячими поцелуями, а метка полыхает пожаром. Что-то в нём медленно перестраивается, — останки ненужных воспоминаний тонут в сточных водах сознания. Те грязные и пахнут мерзко. Чонгуку кажется, что именно так пахнуть и должен такой, как он. «Пустая трата времени. Не закатывай более истерик, если не способен удовлетворить моих желаний», — проносится голосом старшего в голове. Гука прокалывает мириадами острых лезвий-предубеждений. Всё кажется столь неправильным, что его вот-вот вырвет гнилью собственного безобразного потока мыслей. Его ломает что-то, что, наверняка, поперёк хребта. Ему так осточертели эти стены, что он ни за что не согласился бы остаться здесь без Чимина.       Когда он наутро выходит из комнаты, то неловко сталкивается с доминантом, и его тут же разрывает от противоречий порыва вновь закрыться в своих покоях и невероятного желания вцепиться в сероволосого. Он едва сдерживается и только смотрит куда-то вбок, стараясь оставаться безразличным. Чимин тяжко вздыхает, шепча что-то о детях, с которыми он совершенно не умеет обращаться, и притягивает саба к себе, позволяя недолго так ему постоять. Чонгуку хочется вырваться и нагрубить, но он и так уже достаточно опущен для того, чтобы сметь будить в себе потрёпанную гордость или сопротивляться теплу. — У тебя есть три часа на ответ. — На какой? — Чонгуку вовсе не хочется ничего говорить. Его жрёт обида и сосёт под ложечкой от осознания того, что он вовсе не просил его обнимать. Вопрос тихий и тонет где-то в районе шеи доминанта. — Станешь ли ты правителем этих земель и останешься здесь или отправишься со мной к Кимам. — Я поеду с тобой, — вся жестокость голоса исчезает, и впервые за долгое время Чона отпускает ощущение, что ошейник его душит. — Вот и славно, — у Чимина немного сухой и отрешенный голос. Он треплет младшего по волосам, хоть тот уже едва ли не выше самого Чимина, как-то по особенному снисходительно, и отпускает его, следуя в обеденную.       В этот раз за столом сидят всевозможные генералы и прочие высокие чины. Они жадно отхлёбывают вино и громко смеются, рассказывая о том, как всё удачно у них складывается, громко чавкают, откусывая жирные шмоты мяса, и почти открыто высказывают мнение о том, что отпрыска Чонов народ разорвёт на части точно так же, как дикие звери растерзали тело бывшего короля, да к тому же, наверняка, не приемлют саба в качестве правителя, пусть даже он был королевским. — Вам нечего опасаться, Чонгук отказался от управления этими землями. Ими будет управлять Сунг, моя правая рука, — он с истинным благородством не позволяет себе кривиться от вида мяса. Они обедают, пока слуги сносят их багаж в карету.       Когда они выходят на улицу, Гук поднимает глаза на заволоченное тучами серое осеннее небо. Улица полна шума и инородных звуков. Они кажутся лишними, и он стремится как можно скорее скрыться от прохладного ветра за дверью кабины. Чимин забирается следом, и уже через несколько мгновений дверь за ним замыкается. А ещё спустя пару минут карета срывается с места, постепенно набирая ход. Они едут долго, проезжая деревню за деревней и город за городом. Множество областей остаётся позади, и только тогда, когда они, спустя пять дней, покидают пределы страны, сабмиссив ощущает облегчение. Когда они минуют и город Королей, парень немного хмурится, но, в целом, вида не подаёт. Ещё несколько суток спустя, их приветствует многолюдный центр королевства Ким. Их уже ждёт тёплое поместье, где Пак решил остановиться. Они каждый день останавливались в разных постоялых домах, и оба были страшно вымотаны с дороги. Чонгук разминает затёкшие плечи и думает, что даже так ему лучше, нежели в месте, что он когда-то называл домом. В столице Кимов всё ещё тепло и, даже несмотря на то, что уже поздний вечер, всё ещё светлое небо. Пак почти дружелюбно предлагает немного прогуляться, и саб даже не думает ему отказывать.       Они неспешно бредут по вечерней набережной, созерцая, отражающиеся в воде, огни, освещающие продольные дорожки. Вода кажется тёмной, но спокойной. Напоминает собой куда более реку чернил. Чон свободно вертит головой в разные стороны и внимательно всё запоминает, — в этом городе он лишь второй раз, и в прошлый он не видел ничего, кроме замка, в котором был собран бал-коронация. Даже воздух здесь кажется ему иным, но по-своему родным. Чимин идёт чуть впереди, держа за спиной руки. Рынок сейчас кажется местом всеобщего запустения — закрытые лавки, убранные прилавки и успевшие напрочь выветриться запахи. Взамен им приходят слабые, но уютные огни в окнах множества каменных домов. Из них доносятся приглушенные шумы: смех, слёзы, крики или стоны. Это вовсе не важно. Просто этот город казался живым даже тогда, когда был пуст. Тихие шорохи и ютящиеся по проулкам бездомные попрошайки, множество мрачных и молчаливых людей в тёмных грязных мантиях, спешили скрыться из виду, натягивая капюшоны предельно низко. Лёгкий, почти летний ветерок и редкие семьи, позволяющие себе выйти вечером на улицу, создают странную приятную атмосферу. Чонгук почти что может представить себе, что он никаким образом не причастен к королевской крови и просто вышел пройтись по набережной. Иногда мимо неуклюжей походкой валятся пьяницы. Они ехидно оглядывают саба, задерживаясь на толстом дорогом ошейнике, указывающем принадлежность высшим господам, переводят взгляд на, идущего впереди, Пака и, неспешно шагающих позади, стражников. Пошло и мерзко облизываются, но не подходят. Гук немного кривится и одёргивает себя от того, чтобы никого не порубить, — они в чужой стране, и потому за подобное ему совершенно точно грозит наказание. Они гуляют недолго, уже вскоре возвращаясь к поместью, ограждённому высокими коваными решетками. Уставшие, они оба немедленно заваливаются спать точно так же, как и их слуги.       Днём, когда они едут на приём к Кимам, Чонгук с интересом осматривает дороги. Улицы кардинально отличаются от увиденного вечером. Теперь они кажутся в стократ живее, чем были вчера, чего, к сожалению, он не может сказать о себе. И всё же, с Чимином кажется теплее. Он ничего не говорит против, когда Гук нагло заваливается головой на его плечо и опирается на него спиной, заинтересовано уставляясь в окно. По приезде их встречает множество слуг. Они проводят гостей в огромное помещение. Чон думал, что дворец в городе Королей — абсолют роскоши, но даже будучи в этом месте во второй раз, он не мог скрыть восхищения, что вызывали в нём комнаты. За широким дубовым столом сидели двое — Тэхён и Джин. Юнги покорно сидел на коленях своего доминанта. Подле Джина стоял всё тот же угрюмый и пугающий Намджун. Он, в отличии от Мина, смотрел перед собой, чтобы в случае опасности тут же впиться своими сильными руками в глотку и переломать каждый позвонок недоброжелателя. Джин выглядел уставшим. Все они, и доминанты, и сабы, были облачены в чёрные траурные одеяния. Несколько месяцев назад великий тиран и их отец, погиб от болезни. Следом, сойдя с ума от горя, мир покинула и его истинная нижняя. Однако, несмотря на это лица братьев вовсе не были преисполнены горя утраты. — Корми меня с губ, — Тэхён, казалось, и вовсе не заметил того, как в зал вошел Чимин со своим сабмиссивом. Он был увлечён Юнги, дразня его и проверяя нервы на прочность. — Нет, — Юнги был не менее дерзок, чем его Хозяин. — Не помню, чтобы у тебя появлялось право отказывать мне, Сладкий, — Тэхён волосы на чужом затылке сжимает до боли, оттягивая назад и по шее носом ведя от ключицы до подбородка. Всё это похоже на странную игру, что больше для вида, чем в самом деле для угрозы. — Умри, — Юнги шипит и кривится, но действий более никаких не предпринимает, позволяя дому выбрать правила очередной игры. — Как скажешь, Сладкий, — шепот на ухо — чистейший яд. Ким знал, насколько это обращение распаляет и раздражает старшего. И оттого дразнить его подобным образом только больше доставляет удовольствие. — Сразу после тебя. А теперь корми меня с губ. Я хочу вишню. — Ладно, — Мин цыкает недовольно и отворачивается, чуть дрожащими пальцами цепляя ягоду. Он закусывает плод и придвигается к Киму, неловко ёрзая на чужих коленях. Дом улыбается, чуть раскрывая губы и принимая плод, едва касаясь чужих губ. Ягода лопается под натиском двух пар зубов, пуская сок и пачкая им подбородок саба. Тэхён облизывается, ведя рукой от плеча до запястья. По комнате разносится его громкий и искренний, почти что ребяческий смех. — Так просто? — если бы Чонгук стоял ближе, он мог бы разглядеть в глазах кровавого тирана толику озорства. — Я просто надеялся, что Вы подавитесь, — Юнги щурится, как степная лисица, вглядываясь в лицо своего доминанта. Тон Юнги едва ли вмещается в рамки понятий покорности, но где-то между слов улавливается едва сдерживаемая улыбка смущения, прикрытая маской серьёзности и недовольства. — Ты тоже дорог мне, Сладкий. — Я этого не говорил. — Я этого и не просил. Мне достаточно видеть тебя у себя на коленях, — лёгкая улыбка расплывается на лице Доминанта, отмечая изменившийся взгляд старшего. — Вы слишком довольны. — Имею право, — Ким усмехается и ведёт носом по щеке, щекоча кожу горячим дыханием.       Он почти расслаблен и его совершенно не смущает ни траур по отцу, ни сидящий напротив Джин. Старший время от времени отпускает ядовитые шутки и получает не менее ядовитые ответы от брата. Юнги и вовсе его игнорирует. Однако, стоит им обратить внимание на пришедшего Чимина, что-то во взгляде младшего Кима тут же меняется. К ошейнику Юна тут же прицепляется тонкая цепочка поводка, с силой сжимаемая в руке, а с лица стирается всякий намёк на искренность. Выражение лица приобретает благородный вид, такой же, как у Пака. Когда они усаживаются за стол, скабрезные и надменные шуточки заменяются долгими и серьёзными разговорами. Чон осторожно наблюдает и, в самом деле, не лезет в их дела. — Хосок мёртв, — озвучивает одну из новостей Чимин, тут же привлекая к себе внимание. Гук осторожно наблюдает за реакцией остальных и более всего ему не нравится недоумённое выражение лица черноволосого саба. Тот хмурится и отводит взгляд куда-то в сторону, словно бы уходя в свои мысли. Через несколько секунд с его лица стирается всякий намёк на удивление, заменяясь принятием этого факта. Джин выглядит равнодушным, а Тэхён едва заинтересованным. Не смертью человека, а ситуацией в целом. И это на секунду Чонгука убивает. — Земли Чонов теперь принадлежат и становятся частью королевства Пак. — А Вы, мой друг, удачливы, — Джин всё же давит улыбку и отпускает шутку. — И королевский отпрыск Ваш, и его земли. Вы похожи с моим братом, Вам так не кажется? Только Вы при том сумели не стать кровавым диктатором.       Взгляд Сокджина, в самом деле, оказывается не менее пугающим, нежели у его сабмиссива. Чонгук чувствует, как что-то в нём звенит сталью раздражения. Это раздражение вовсе не его, но является столь сильным, что ощущается почти родным. Сероволосый на это только отшучивается и вновь дарит слепую улыбку. Они ещё долго обсуждают причины и исход этого жалкого подобия войны, после заключая новый мирный договор, где теперь были всего два королевства: Пак и Ким. Они занимали большую часть материка, и теперь едва ли им грозили хоть какие-либо войны, остальные королевства были слишком маленькими, и им было бы даже при всём желании нечего противопоставить мощи этих двух гигантов.       Гук то и дело нехотя проводит некрасивые параллели взгляда собственного доминанта, — тот жадно впивается своим стеклянелым взором в Юнги. У него страшно цепенеет тело. Он ловит каждое, даже малейшее его движение. И это Чонгуку очень не нравится. Но дом не замечает. Он продолжает путаться взглядом в чёрных нитях волос, огибать его тело, опускаясь запретно низко в своих желаниях созерцать нижнего. Тот, впрочем, старается покорно смотреть в пол и игнорировать чужие пронзительные взгляды. Он выглядит немного смущённым и растерянным. Чонгук усмехается, — эту картину он видел на каждом, после отъезда Юнги, собрании. Но в этот раз перерыв между встречами был иной. Слишком большой, чтобы просто так позволять себе смотреть. И слишком маленький, для того, чтобы окончательно забыть. Чон недовольно хмыкает и разваливается так, чтобы это не осталось незамеченным. Он совершенно не знает, как его мысли доводят до подобной глупости, но ему вдруг кажется, что если бы Юнги мог принадлежать его доминанту, им обоим было бы проще. Когда собрание и все переговоры оканчиваются, Тэхён предупреждающе смотрит на Чимина и прижимает саба ближе к себе, не позволяя им соприкоснуться даже на долю секунды. Он снимает поводок и только говорит, что так надо, за что получает саркастичный, на грани непозволительного, взгляд. Чонгуку кажется, что он видит, как Ким Тэхён борется с желанием познакомить лицо своего саба с собственной коленкой посредством резкого удара, но всё равно держит себя в руках. Младший не может не отметить того, сколь органично выглядят их отношения, и насколько дальше они продвинулись с момента последней с ними встречи. Идея, посетившая голову Чона — абсурдна. Но не даёт покоя голове. И когда они возвращаются, то внимательно оглядывается по сторонам, отмечая про себя различные детали интерьера.       Он всё так же смотрит в окно кареты, но теперь с иной целью. Мысли, хаотично разбросанные в голове, выстраиваются в ровную, хоть и неуверенную, цепочку плана. Стоит им заехать на территорию поместья, как он скрывается за его дверьми, закрываясь в спальне. Он почти расслаблен. Он не подаёт виду даже во время обеда. На лице его ни намёка на неуверенность или прочие, способные выдать его намерения, эмоции. Чимин ничего не замечает и уходит в один из кабинетов, заставленных книгами, предоставляя Чонгука самому себе. Чон выжидает ещё недолго и аккуратно выходит из комнаты. Несколько раз он чуть нос к носу не попадается персоналу поместья, что вмиг доложат Паку о том, что саб покинул свои покои. Короткими перебежками он выходит за пределы здания, вскоре находя конюшню. На нём приглушенных тонов накидка, принадлежащая одному из экипажа, сопровождающего Чимина. Саб наскоро выбирает лошадь и, оседлав, без проблем выезжает за ворота поместья. На город медленно начинает опускаться вечер.       Пробраться на территорию дворца Кимов оказывается куда сложнее, а глупая идея кажется всё абсурдней. Однако и это не оказывается невозможным. Выходя, он отметил несколько потайных дверей, — Замок Чонгука был полон подобных примочек, и потому он отлично их вычислял. Узкие каменные подвалы, в которые спустился Гук, навевали не самые лучшие из воспоминаний, но он старался откинуть лишние эмоции прочь, продолжая своё аккуратное передвижение. Спящие пьяные охранники едва ли могли его остановить, когда он нашел один из внутренних выходов. Он был предельно аккуратен, и ему пришлось обойти не один коридор в поисках необходимой двери. Проверять комнаты приходилось предельно осторожно. И прежде чем найти необходимую спальню, Чону пришлось обойти не один этаж. Юнги был в комнате один.       Кажется, он дремал. По его коже расползался свет камина. Гук осторожно отодвинул картину, являющуюся тайной дверью в эту комнату. Сердце его билось со страшной скоростью, — он боялся, что в любую секунду в покои может войти Тэхён, и потому старался сделать всё как можно быстрее. Достав из-под мантии небольших размеров кинжал, он подобрался к спящему старшему. Лезвие остановилось в жалких миллиметрах от его горла. Чон слабо толкнул его в бок, но и этого было достаточно, чтобы Мин открыл глаза. На его лице застыла смесь удивления и поражения действиями Чонгука. — Ничего не говори. Тебе лучше просто встать и идти со мной.       Юн медленно переводит взгляд на острое лезвие, упирающееся ему чуть выше ошейника, и решает, что лучше будет всё же следовать указаниям этого мальчишки. Он аккуратно приподнимается и, тяжело вздыхая, забирается на камин, после пролезая в широкое отверстие потайной двери. Следом залезает Чонгук. Он аккуратно цепляет край рамы и ставит картину на место, тут же упирая лезвие кинжала в спину старшего. В узком коридоре темно и тесно, приходится двигаться почти на ощупь. Но у Чонгука отличная память, а потому вскоре они оказываются в подземелье, после чего вновь ныряют в очередной потайной ход и выбираются наружу. Мин не задаёт вопросов, но всем своим видом показывает, какой глупостью считает поступок младшего. — Я очень бы советовал тебе вернуть меня обратно, пока ещё не слишком поздно, — спустя некоторое время невзначай всё же выдаёт сабмиссив. — Не знаю, что именно тобой движет, но крайне сомневаюсь, что ты бессмертный. — Юнги не может посмотреть в лицо Гука, так как тот сидит сзади, но воспринимает тишину как возможность высказать свои мысли. — Признаться, я думал, ты умнее. Но нет, ты, в самом деле, решил похитить меня прямо из-под носа Тэхёна. Глупо, опрометчиво и без шансов на успех. — Я уже похитил тебя, — всё же недовольно отвечает младший. — А он уже отправился за тобой, — равнодушно парирует Юн. — В самом деле отчаянно слабоумный поступок. Ты успел написать прощальное письмо Чимину? — Мне это незачем. Чтобы убить, нужно ещё найти. Да к тому же, откуда тебе знать, что это не приказ моего Господина? — Ох, вот в этом можешь не сомневаться, он совершенно точно тебя нагонит, и тебе это не понравится, — голос Юнги до безобразия спокойный. — Он всегда знает о том, где я. Что же до Чимина, — легко усмехается. — Я знаю его на тринадцать лет дольше тебя, и потому могу быть уверенным, что он ни за что не нарушил бы своих слов. Что же, было приятно поговорить, это станет для меня незабываемым опытом, — не каждый имел честь разговаривать с трупом. — Я нахожу твой сарказм довольно неуместным, — слова Мина буквально душат Чона. Он и сам не понимал, для чего это творил. Просто ему вдруг показалось, что если рядом с Пак Чимином будет сидеть Мин Юнги, все страшные монстры дома вновь трусливо разбегутся по своим клеткам. Но черноволосый лишь громко смеётся. — Куда неуместней было меня похищать.       Стоило ему договорить эти слова, как рядом послышался стук копыт. Он приближался всё быстрее и быстрее. Ещё через несколько мгновений конь издал громкое болезненное ржание, тут же заваливаясь на бок и скидывая с себя двух сабов. Над Чонгуком возвышался мрачный силуэт Тэхёна. Он не кипел открытой яростью, но в его глазах Чон увидел свою смерть. Ким срывал на сабе свою злость, со всей силы пиная того то по лицу, то под дых. Слова Мин Юнги более не казались Гуку шуткой, — Ким в самом деле готов был порвать похитителя на куски. Он мог бы прирезать его, мгновенно прекратив существование Чонгука. Но лишь избивал. Краем глаз младший заметил, как рядом с лошадью короля остановилась карета, из которой вышел Чимин. На секунду саб облегчённо выдохнул, ожидая конца мучений. Но его доминант и не думал останавливать разозлённого Кима. В его взгляде было полно разочарования. И это убивало Гука многим больше, нежели тело, что он чувствовал всё меньше. Когда Тэхёну надоело, он, в самом деле, вынул из ножен меч и занёс его над Гуком. — Прошу, остановитесь, Мой Господин, — голос Юнги кажется мягким и успокаивающим, а его рука аккуратно, почти невесомо касается руки короля. Он встаёт на колено и низко склоняет голову. — Я знаю, как Вы злы, и понимаю, что Ваш гнев оправдан, а мальчишка заслуживает смерти. Но прошу Вас пощадить его, он всего лишь глупый саб, желающий угодить хозяину, чтобы снискать немного его ласки. — И почему же я не должен его убивать? — КимТэ замирает и внимательно вглядывается, ожидая ответа Мина. — Есть ли у меня для этого хоть одна причина? — Потому что это эгоистичное желание Вашего саба, мой Господин.       Черноволосый вовсе не уверен в том, чем обернутся ему его же слова, но грязное, местами окровавленное лицо Чонгука вызывает жалость. Тэхён цыкает и убирает меч, вместо этого цепляя к ошейнику поводок. — Не притворяйся покорным, тебе не к лицу. Выглядишь жалким, так что встань и никогда не уподобляйся этой падали, — его голос не выдаёт в нём всё ещё бурлящую злость. Дом ненадолго замолкает, но после продолжает: — Если ты хочешь что-нибудь сказать Господину Паку, я буду столь щедр сегодня, что разрешу тебе и это. — Мне нечего сказать Вашему дражайшему другу.       Юн не удостаивает сероволосого даже мимолётным взглядом и только послушно утыкается в смуглые ключицы Тэхёна, когда тот тянет поводок на себя. Ким же останавливается недалеко от Пака: — Я очень надеюсь, что похищение моего саба было не Вашим глупым желанием, а лишь необдуманным поступком Вашего не менее глупого скота. Я мог бы его убить, но не стал этого делать. Однако, я также надеюсь, что Ваше жалкое отродье будет достойно наказано и на всю жизнь выучит этот урок, ведь в следующий раз, я клянусь, ничто не остановит меня от решения вспороть ему брюхо и выпустить кишки. Вас же от смерти спас мирный договор, заключённый нашими империями. Будьте уверены, я изничтожил бы и Вас, друг мой. Юнги — моя вещь. Он моя собственность и моё право. Не принимайте мою доброту за слабость, когда кто-то покушается на то, что принадлежит мне, он может забыть о лёгкой смерти.       Чимин учтиво склоняет голову и лишь кратко отвечает, провожая их взглядом. — Вы правы, мой друг. Я приношу свои глубочайшие извинения за недостойное поведение моего сабмиссива. Чонгук глуп, но, как известно, всякой глупости должны быть пределы. И он будет наказан по всей строгости, я вам это обещаю.       Когда Тэхён пришпоривает коня и скрывается из виду, Чимин ещё раз тяжело вздыхает, показывая то, насколько обременительно всё это для него было, и приближается к своему сабу. В его взгляде нет ни жалости, ни сожаления. В нём только пугающая пустота и разочарование. — В детстве у меня была не только кошка, — начинает Пак. — Был ещё щенок. Однажды он упал в яму. Я его вытащил, конечно же, но с тех пор он обходил их за несколько метров и жалобно выл, когда расстояние было меньше метра. Хоть он и был глупым, он навсегда запомнил тот страх. Тогда, Чонгукки, — голос у дома тихий, а от этого обращения младшего берёт дрожь, — я понял, что нет ничего лучше бесплатного урока от жизни.       Правильные параллели тут же находятся сами собой, когда саб чувствует, как с него снимают ошейник. — Утром я возвращаюсь в королевство Пак. Если ты не вернёшься в поместье к тому моменту, я уеду без тебя, — старший залезает в карету и через несколько мгновений срывается с места.       Чонгук не двигается ещё некоторое время, пораженно смотря в пустоту. У него болит всё, что только может болеть. Он хотел как лучше, но только сейчас он понимает, каким безумием была идея похищения Юнги. Он хотел, чтобы его любили, но только теперь осознавал, насколько это было глупо. На город опускается ночь. Чон едва соскребает себя с земли, заставляя тело двигаться. Шипит сдавленно, но встаёт. Ему больно наступать на левую ногу, но он точно знает, что если хочет добраться к утру, то непременно должен идти сейчас. Тишина улиц кажется пустой и пугающей. Его захлёстывает отчаяние. Оно столь глубоко, что впору нахлебаться воды из чернильно-чёрной реки. С каждым шагом боль, прошивающая всё его сознание, становилась острее. Он прошел не один километр и не один час. Он страшно валился с ног. Ему хотелось лишь добраться до Чимина и умолять о прощении. Где-то на задворках памяти мелькает последнее предупреждение о том, что о последующих своих проступках Чонгук непременно пожалеет и ему останется лишь посочувствовать. Он усмехается сам себе. Как-то криво и совсем некрасиво. — В этот раз без ошейника? — раздаётся позади Гука ехидная насмешка. Тело прошибает страхом. В пьяном лице он узнаёт вчерашнего прохожего, пошло облизывающегося и до отвратного грузного. Тот чешет рукой грязное лицо и отдаёт приказ следовать за ним.       Чонгука ломает почти физически, когда он вдруг понимает, что он в столь разбитом состоянии, что даже не может ослушаться приказа пьяного незнакомого доминанта. Его тело само покорно плетётся за дурно пахнущим пьяницей. Сознание его мутнеет, а тело отказывается подчиняться. Он обвисает послушной куклой. Весь мир до безобразия серый и холодный. Он отдалённо ощущает чужие прикосновения и слышит треск одежды, но отказывается воспринимать это за реальность. Резкие толчки, разливающиеся болью по всему телу, вырезают из сознания любые мысли, кроме одной, судорожно оберегаемой. Он не пытается вырваться, едва находя в себе силы пошевелить хоть пальцем. Подсознание выкидывает всё, а поступающая всё сильнее и отчаяннее топящая боль со временем конвертирует «Если не вернёшься, я уеду без тебя» в «Я жду. Возвращайся», произносимые всё тем же голосом. Взгляд Пак Чимина почти вымывается из сознания, и это чертовски пугает. Всё, за что он цепляется краями своего разума, — голос единственного на всём свете человека, которого он только мог так бояться и так уважать.       Он чувствует на себе оставленные чужими губами поцелуи, и его кривит от омерзения. Мужчина жадно и с силой впивается в бока своими грубыми шершавыми руками, вколачиваясь в ослабшее тело с невероятной ожесточенностью и силой, заставляя несдержанно кричать. Где-то на самой кромке его, кипящего точно молоко на огне, сознания, проносится ужасающе правильная в своей правдивости мысль о том, что никто и ничто кроме него его спасти в данную минуту не способно. Попытки сопротивления и крики, кажется, только больше распаляли без того не знающего контроля мужчину. Сабы в королевстве Ким — жалкий скот. Сабы без ошейника — бесправные существа. Чонгук давится немного, когда его лицо обхватывают широкой ладонью, больно давя на скулы, и с силой проталкивают в его рот чужой мерзкий и скользкий язык. Из уголков глаз скатываются дорожки слёз. Он чувствует, как его разрывает изнутри, как морально топчут и физически давят. Его рвут во всех смыслах слова. И всё, что он видит, не в силах опустить взгляд на своего насильника, — узкую полоску обжигающе чёрного неба, полную теперь столь ненавистных ему звёзд. Гад выцеловывает жадно каждый сантиметр ключиц, буквально вылизывая склизким смердящим языком чужое имя. Чону хочется сдаться, хочется впасть в забытье, но судорожно оберегаемая мысль о том, что если сейчас он позволит себе отпустить ситуацию, он ни за что не успеет добраться до хозяина заставляет его держаться. Одна только эта мысль, что стерегла его контроль и ослабевающий с каждым новым грубым толчком разум, заставляли его оставаться в этом ненавистном и осточертевшем мире. А неправильно выведенные слова заставляли давиться непозволительно тихими всхлипами. Ненавистная реальность заменялась более приглядной картинкой, почти погружая его в безопасный мир иллюзий и унося куда-то за пределы ночного переулка.       Все ощущения обостряются на свой возможный максимум. Он изо всех сил пытается достучаться до чужого сознания, но его подводит даже своё. Он слабо шарит рукой по грязной земле, пачкаясь ещё больше. И когда рука его дотягивается до горлышка разбитой бутылки, та немедленно впивается в горло мерзкого пьяницы, решившего развлечься с бесхозным сабмиссивом. Тот взвизгивает, как раненая свинья, и замахивается, но Чонгук наносит удар за ударом. Он не считает, сколько раз острые осколки вонзаются в чужое тело, он не рассчитывает сил и тем более не думает, о том, куда именно бьёт. Мир вокруг просто перестаёт существовать. Он посекундно прокручивает извращенное и неправильное чиминово «Возвращайся» и запрещает себе останавливаться. Он не помнит, как, но помнил куда. С каждым шагом что-то неимоверно быстро в нём разрушалось. Он всё меньше чувствовал боль, разливающуюся по телу. Его более не беспокоил страх. В нём не было ничего, он был поразительно пуст.       Когда он добрался до поместья, слуги уже загружали остатки вещей. Чон издал лишь облегчённый смешок, когда встретился обезжизненным взглядом с полными ужаса и шока глазами Чимина. Он чувствовал, как на секунду в нём что-то дёрнулось. Он думал, что упадёт, и этого падения уже не переживёт, но в последний момент ощутил, сжимающие его тело, руки доминанта. Он видел, как тот что-то ему говорил, но ни черта не слышал. Ему было так хорошо ничего не чувствовать, что в его глазах застывали слёзы. Он чувствовал, как его встряхивают за плечи, стараясь привести хоть в какие-то чувства, но ему было столь плохо, что, казалось, не существовать вовсе было бы лучше, чем существовать так, как он. Его страшно мутит, но столь же страшно ему плевать. Он обваливается в руках Пака безвольной тряпичной куклой, набитой требухой. Остатки сознания ускользают, как песок сквозь пальцы. Закрывая глаза, его посещает мысль, что было бы славно больше никогда не быть Чон Чонгуком. Все образы один за другим исчезали, измазываясь в чём-то неизменно чёрном, похожем на звёздное небо. — Вернулся… — слабый шепот обрывается надтреснутым подобием улыбки.

Он, в конце концов, слишком устал, чтобы говорить что-либо ещё. Чимин, в конце концов, обнимает слишком бережно. Связь рвётся алыми нитями, вырезаясь тупым осколком из самых вен. Чонгук бы так не хотел. Но он, в конце концов, вовсе и не Чонгук.