Bondage.

      Тэхён не находил себе места и не знал, чем себя занять. Стук колёс по мощённым площадкам раздробленных нападениями городов раздражал, то и дело выдавливая доминанта из задумчивости. Ехать было опасно, и всё же Ким надеялся, что центральное поместье было не захвачено. Ехать было опасно, но Тэхён всё равно отправился в путь, стремясь добраться как можно быстрее — в Бохуслане было опасней, да к тому же, единственный, кому мог доверить своего саба, человек находился сейчас рядом с Ким Сокджином, ведь старый лекарь их семьи был жестоко убит одним из людей Хо, несмотря на то, что был сабом. — Потерпи ещё немного, ладно? — доминант аккуратно прижал к себе тяжело дышащего Юнги. Ему едва-едва смогли остановить кровь. Тот всё не приходил в сознание, и этот факт невероятно тревожил короля. — Джиён обязательно тебя подлатает.       Без того бледное сейчас лицо Юнги напоминало собой белоснежное полотно с контрастно чёрными тенями под глазами. У него был страшный жар, а сквозная рана то и дело открывалась. — Ну давай же, давай... Очнись. Очнись! Пожалуйста... — собственный надламывающийся то и дело голос доминанта стоял в его ушах. — Очнись, никчёмный ты саб! Очнись! Чёрт! — он помнил, как прижимал к себе его тело, тщетно пытаясь прислушаться к чужому биению сердца. Его самого накрывала истерика, он проклинал себя за то, что посмел расслабиться. — Чёрт... Ты же так часто был на грани... Чего тебе стоит вернуться ещё лишь раз... Юнги...       Он помнил, как встряхивал бессознательное тело черноволосого, пытаясь выбить из него хоть звук, но, признаться, едва ли сказал бы, как смог дотащить его до замка. Жар поднялся уже в дороге, и король надеялся лишь на то, что его сабмиссива спасут прежде, чем он испустит свой дух. Тэхён смотрел на влажные от пота лицо и волосы и только чуть крепче прижимал к себе.       Стоило им доехать, как он тут же срывается с места, помогая встречающему их Джиёну внести тело Юна во дворец столицы. Джин бледнеет от одного только болезненного вида саба. Тэхён ничего не говорит, хоть и страшно хочет это сделать. Он зол и напуган одновременно, и только тот факт, что единственный, кто может спасти его саба является личным лекарем Сокджина, спасает тому жизнь.       Черноволосый врач тут же разрывает бинты, опутывающие рану, и хмурится — спасти его будет тяжело. — Мне понадобится помощь, — хмыкает он, проверяя рваные края кожи. — Мэй сделает всё, что ты ей скажешь, — доминант представляет доктору служанку своей личной свиты. Черноволосый переводит взгляд с раны на молоденькую девушку и кратко кивает, возвращаясь к сабу. — Я ей доверяю, — зачем-то говорит король прежде, чем послушно удалиться прочь. — Это было неизбежно, — Джин находит Тэхёна, когда тот разглядывает портрет любимой матери. — Однако, он обманул и меня. Он обещал мне не убивать никого из вас. Но если хочешь, можешь убить меня в отместку за Юнги. Впрочем, Хосок наверняка сейчас кусает себе локти, Юнги был очень важной частью его плана. Он хотел отдать его Чимину, — старший более не видит смысла скрывать карты, тем более, что те и без того очевидны. — Не скрою, мне было выгодно, да к тому же, не согласись я и убей в тот день Хосока, восстание началось бы уже на следующий день. И едва ли мы смогли бы его отбить. — Если бы я только был уверен в том, что Джиён продолжит мне помогать, несмотря на твою смерть, я бы уже зарезал тебя, как визжащую надоедливую свинью, — хрипло выдал Тэхён, не отрываясь от лица на портрете. — Белое одеяние — траурное, но твоей уродливой сабмиссивной души оно бы не коснулось. Я прирезал бы и тебя, и твоего доминанта, наплевав на то, что ты мой единственный, оставшийся в живых брат. — В таком случае, я обязательно поблагодарю Джи и буду держаться ближе к Джуну. — Отличная мысль, — сухо цедит слова младший, поскорее выходя из комнаты. Держать себя в руках слишком сложно, и в любую следующую секунду он непременно размозжит ему голову, даже если сделать это придётся при "матери".       Он бродит по коридорам замка, стараясь отвлечься хоть на что-нибудь, но мысли вновь и вновь сводятся к сабу, а сам он то и дело возвращается к комнате, где за его жизнь борется Квон-младший, совсем недавно потерявший отца. Ночь сменяется днём, когда вымотанные врач и служанки вываливаются из закрытой комнаты, из которой то и дело выносили полные тазики окрашенной кровью воды. Юнги аккуратно переносят в другие покои, уже качественно обогретые, с предусмотрительно закрытыми плотными шторами окнами и значительным отдалением от других комнат, специально для того, чтобы никто его не тревожил. — Я не знаю, придёт ли он в себя, — в лоб говорит уставший Джи. — В любом случае, я сделал всё, что можно было сделать в этой ситуации.       Он весь перепачкан в крови саба, но Мин всё ещё жив, и только эта слабая надежда помогает ему держать в руках свой королевский образ. Его постоянно обхаживают и присматривают, обтирают мокрую от жара кожу и из раза в раз по новой перебинтовывают тело, то и дело вырывая его из рук костлявой обожательницы чёрного цвета и траурных одежд.

***

      Вошедшая в одну из подземных зал, где восседал Чон Хосок, задумчиво крутящий в руках флакончик с мутной жидкостью, девушка преклонилась. — Вы хотели меня видеть? — она внимательно разглядывает будущего короля этих земель. — Я слышал, Мин Юнги подставился под удар, — Хо продолжает разглядывать цветную склянку. — Так и есть, Господин Хосок, я лично помогала его оперировать. Сейчас он без сознания. — Это яд, — Чон указывает на бутылочку в его руке, вставая со своего импровизированного трона и подходя к девушке. Флакон аккуратно ложится в руки юной особы. — Ты знаешь, что делать. — Но, Господин... Шу сможет выжить, — возмущённо вскрикивает девушка. — Вы ведь хотели после выменять вашего брата у Господина Пака. Вы говорили, что Господин Пак любит Шу больше жизни, и что за него непременно отдаст Вам вашего брата... — Это больше не сработает, Мэй. Вы больше не сможете ранить Тэхёна, он не подставится. Выкрасть его себе дороже, но его смерть сможет сломать Тэхёна. Хочет того Мин Юнги или нет, он выполнит свою роль в моей игре, даже если и отличным от изначально задуманного плана образом. А значит, пора его жизни оборваться. Я не могу ждать и гадать, умрёт ли он или же выживет. — Я не хочу! — в сердцах кидает служанка, уже собираясь скинуть со своих плеч бордовый плащ.       Она уже замахивается рукой, держащей яд, чтобы его разбить, когда Хосок заставляет её замереть, властно приказывая остановиться. — Не стоит так раскидываться подобными вещами, это очень редкий яд. Прежде чем отказываться, — он смотрит на замершую в неудобной позе девушку, — подумай хорошенько. Заводите.       В залу вводят скрученного, в кровь избитого доминанта, и на глаза девушки тут же наворачиваются слёзы — она не хочет верить в то, что видит. — Бао! Нет! — вскрикивает девушка, когда к его горлу приставляют лезвие остро заточенного кинжала. — Ты ведь знаешь, сколь отвратителен этот мир, и сколь жадными бывают в нём доминанты, — лениво рассуждает Хо. — Ты столь хрупкая и невинная, если скажу, что Бао напал на тебя, все примут его смерть со спокойным сердцем. Ты можешь уже, наконец, пасть ниц. Но не урони яд, молю тебя. Всё до последней капли должен выпить Юнги. — Ваше слово свято для меня... Ваше Величество... — тихо шепчет Мэй себе под нос, прижимая склянку к сердцу и кидая полный сожалений взгляд в сторону раскуроченного тела своего доминанта.       Она срывается с места, жмурясь до цветных пятен и глубже ныряя в капюшон. Ей до ужаса противна мысль о том, что ей предстоит сделать. Лабиринты подземелий долго сменяются поворотами, коридорами и вновь поворотами, когда она доходит до выхода, находящегося ближе всего к центральному дворцу. Алый плащ сбрасывается, при первой же возможности сменяясь серым и невзрачным. Она незаметно проникает в замок тем же способом, что и выбралась из него. Несколько дней к ряду, она нерешительно крутится вокруг, каждый раз отказываясь и пряча яд обратно в карманы своего платья. Однако, когда Юн, слабо дыша, открывает глаза, сердце её на секунду перестаёт биться.       Мин кривится и жмурится от боли, что пробивает каждую клетку его тела, тяжело и глубоко вдыхает, долго осматривается и ещё дольше смотрит на Мэй. — Ты пришла за моей жизнью, да? — он не знает, отчего эта мысль посещает его, когда он натыкается взглядом на судорожно сжимаемый бутылёк. Та вздрагивает и сжимает склянку с ещё большей силой. Всё в голове Юнги складывается как-то правильно, хоть и некрасиво. Всё же, она была частью тайного сообщества, и никому, кроме как ей, Хосок не смог бы доверить этого дела. — Да, Шу, — шепчет девушка, осторожно приближаясь. — Прости, я правда, привязалась к тебе. Прости, — её глаза наполняются влагой, — но жизнь Бао мне дороже... — Ничего, не плачь, я понимаю, — саб кривится от боли, но всё равно силится расплыться в лёгкой улыбке. — Всё понимаю... Бао. Он для тебя как небо, да? — Да, Шу, — едва сдерживаясь от того, чтобы расплакаться, вторит ему служанка. — Ты, кажется, действительно всё понимаешь... — Я бы тоже... Убил за своё небо... — он разражается тихим болезненным смехом, но тут же осекается, а его рана вновь открывается от этого лёгкого напряжения. — Неожиданно, правда... — Быть может, мы могли бы стать друзьями, но, прости, Шу, в нашем мире нет места чести, — вместо того, чтобы остановить кровь, девушка отводит взгляд от размывающейся по бинтам красной лужи. — Я не хочу, чтобы тебе было больно, и потому, не мог бы ты просто выпить то, что я тебе дам?       Её голос страшно дрожит. Она, учащаяся спасать людей, была вынуждена убить одного из самых ей дорогих. — Ох, не больно, да? — вновь через режущую тупым лезвием боль усмехается черноволосый, протягивая, подрагивающую от слабости, руку, забирая из рук Мэйлин яд и самостоятельно выпивая всё до последней капли. Он вновь откидывает голову на мокрую от его пота подушку. — Звучит славно... Тогда, — Юн дышит совсем тяжело, делая между словами огромные паузы, — скажи Тэхёну... цветы... Из окна... Скажи Тэхёну, что... Хотя... — саб понимающе и через боль натягивает на лицо слабое подобие эмоций. Мэй поджимает губы и очень хочет остановить время. — Не говори ему ничего... — ненадолго глаза прикрывает, дыхание становится глубже, но медленней. — Так спокойно, — дрожащим чуть голосом произносит, но всё ещё с улыбкой, — страшно немного... Не знал, что это так... Волнительно... спокойно... И всё же... скажи, что..       Юнги вдруг замирает и всё, что он может себе позволить, это чуть слабо улыбнуться. Он молчит слишком долго для человека, хотевшего что-то ещё сказать. Наверное, слова эти были настолько важны, что от волнения и их важности у него перехватило дыхание. Мэй хотела закрыть ему глаза, но вдруг подумала, что, наверное, это было очень прекрасно — в последнюю секунду своей жизни смотреть, как в камине сквозь матовое зеленое стекло танцует огонь. В пустых теперь глазах отражалось слишком много чувств. Мэй отчего-то показалось, что если Тэхён увидит эти глаза, то непременно всё поймёт без слов. — Прости, Шу, — прошептала девушка, сдерживая рвущиеся наружу рыдания. Ей было так жаль, и она столь сильно себя ненавидела, что едва не побежала сдаваться Тэхёну. Если бы Юнги злился, если бы он кричал и просил о помощи, если бы он привлёк внимание и не позволил бы ей совершить задуманное, с потрохами выдавая, она бы всё поняла. Если бы он сказал, что не понимает, если бы он злился, Мэй было бы проще. Но Юнги чертовски понимающе улыбался. Он улыбался так, словно бы знал, каково это убивать ради своего доминанта, и потому эта беззлобная улыбка укладывалась на душу Мэй тяжелым пластом вины. Она вытерла рукавом выступившие на глазах слёзы, она думала, труднее всего будет убить Мина, но куда труднее было нацепить на себя обеспокоенный вид и сорваться с места, чтобы позвать Квон Джиёна. Она громко шмыгнула носом, сжимая в ладони небольшой пузырёк из-под яда, несколько раз глубоко вздохнула и спрятала склянку, титаническими усилиями заставляя себя сдвинуться с места. — Господин Джиён, Господин Джиён, Господин Юнги не дышит!       Топот её каблуков и крики разносились тяжелым эхом по огромным коридорам. В момент, когда служанка нашла уже обеспокоенного врача, несущегося в покои, где спал Мин Юнги, Ким Тэхён заполнял очередные приказы и документы, обсуждая с генералами последующие действия и стратегии. Всё его тело вдруг прошибло невыносимой болью, боль эта была столь сильной и неожиданной, что он выронил из своих рук небольшую деревянную фигурку и опрокинул стоящую рядом чернильницу. Сознание его разрывало мириадами острых лезвий воспоминаний и слов. Его жгло тысячами брошенных взглядов, его топило от злобных прищуров, усмешек, что он до сих пор не смог вытравить из саба. Но более он этого и не хотел. — "Я не боюсь ни твоих шавок", — прошибающие дрожью слова лились из губ черноволосого, даже если он понимал, что ему стоит остановиться, — "ни тебя!" — Деймос, взять.       Собственные слова и поступки Тэхён видел сквозь призму мировоззрения Юна: "Так клеймят всех моих сабов."

"Теперь, куда бы ты ни убежал, тебя вернут."

"Свяжите и отдайте рабам. Продержите его там всю ночь."

"Мне говорили, ты кричал."

      Теперь, кажется, кричать приходит череда Тэхёна. Ему кажется, будто из него вырывают что-то. Он не слышит собственного крика и задыхается. Но его голову продолжает разрывать чужой страх, чужая ненависть и чужие сомнения. Бесконечной дорожкой, кадр за кадром в голове Кима проносилась чужая жизнь. И доминант не знал, что с этим можно сделать. Каждая истерика, паника и животный ужас находили своё место в душе короля. "Это моя невеста — принцесса королевства Ли с соседнего континента."

"Смотри, не правда ли занятное зрелище — тиран в цветочном поле? Венок тебе собирает."

      Тэхён видит, как сотни утверждений превращаются в сомнения и вопросы, а каждое твёрдое «Мин Юнги» становятся выбиваемыми силой «Шуга». Он видит, как тот мечется и корчится. И не знает, кто он в самом деле. Доминант готов молить, чтобы всё остановилось, а его глупые домыслы стали отрицаниями.       «Я не хочу быть его смертью» и отданные в самом деле семнадцать, вместо известных десяти вместе с чужой кровью и болью, становятся последним гвоздём в крышке гроба Ким Тэхёна. Сердце заедает тысячью «прости», вьющихся внутри домината метелью. Руки его пачкались в чужих воспоминаниях, а в глазах застывали чужие сожаления. Казалось, что в ту секунду, когда последнее предельно размытое «я рад» отзвучало в его сознании слабым эхом, он всё понял. Казалось, душа его оборвалась и упала в мягкий лебяжий пух прощальной тишины, даруя, наконец, сладкий покой своему владельцу.

Он точно всё понял.

      Он понял всё правильно. Он слышал тихий перезвон капель, разбивающихся о стекло. Они напоминали ему одну так ненавистную им колыбельную. Он понял всё правильно. Об этом говорил несколько пустой взгляд черноволосого врача, хоть взгляд этот и не был столь же пуст, как душа Тэхёна в эту секунду. Хотя, пожалуй, ему было бы тяжело оценивать чужие пустоты глаз, потому как взгляд далеко не всегда рассказывал всю правду, а пустоту и вовсе никогда нельзя было точно измерить. Ведь душа — не наука. И именно об этом вдруг пожалел молодой король. Ему так же внезапно подумалось, что, если бы его сейчас спросили, отчего у него так саднило горло и сушило глаза, он едва ли бы смог ответить. И вовсе не потому что не знал причин. Просто он не мог их озвучить.       Он чувствовал, чувствовал, как его дух стремился куда-то прочь от него. Он не знал, были ли то небеса или темень преисподней, но, во всяком случае, душа его рвалась наружу и теперь застряла в глотке, безжалостно её раздирая. Он не был уверен точно, но чувствовал через тихий, будто шелестящий голос и свист колыбельной, как по миллиметру в нём словно бы что-то испарялось, оставляя внутри лишь неисчерпаемую тишину.       Молодой врач отвёл взгляд в сторону. Тэхён подумал, что, должно быть, именно так люди пытаются скрыть свою пустоту. Должно быть, именно так они пытаются спрятать остатки расколоченных зеркал души. Что-то в нём затрепетало, когда он увидел открытые глаза и взгляд, направленный в сторону камина. Кажется, то было сомнение. Кажется, то оказалось очень робкой непонятно на что надеждой. Юнги лежал на кровати, и, если бы глаза его не были открыты, можно было бы подумать, что он тоже слышит тихий голос колыбели из детства. Если бы в глазах его не играли блики огня, Ким мог бы подумать, что саб его лишь предался сладкому сну. Сон этот, наверняка, был бы таким же мягким и удушающе красивым, как улыбка, что застыла на его лице.       В этой комнате пахло умиротворением. Тэхён не знает, что заставило его раздвинуть тяжелые шторы и отворить окно, но, в любом случае, он всё равно это сделал. В распахнутое окно тут же ворвался ветер и всполошил душу молодого доминанта. Он видел, как ветер — слуга небес, раздувал огонь в камине и облизывал бледную остывающую кожу саба. Преисполненное спокойствием лицо, буквально, мерцало в свете яркой луны. Эта ночь была странно ясной, но морозно-холодной, будто бы всё вокруг покрылось слоем прозрачной наледи, замерзая на века вперёд, чтобы после предстать той же картиной через многие поколения вечности.       Ким провёл рукой по мягким волосам, в которых на сей раз было суждено запутаться самой луне. Он медленно очертил пальцами его скулы и чуть задел чужую улыбку губ, точно надеялся, что черноволосый этого всенепременно не стерпит и тут же нахмурится или огрызнётся. Его ладонь чувствовала, как тепло тела медленно угасало. Или то, возможно, душа, наконец, распускала свои крылья, чтобы унестись через окно навстречу ночным ветрам, луне, небу и бескрайней свободе, что так желал его саб. Ему понадобилось много сил, чтобы опустить чужие глаза, навсегда смыкая между собой ряды тёмных ресниц. — Спи спокойно, Мин Юнги. Я побуду здесь, пока ты не заснёшь.       Взгляд Тэхёна опустился на острые ключицы Шуги, он видел, как медленно иссыхают чернила на пергаментной коже. Он взял со стола какую-то книгу и пододвинул стул к камину. Едва ли он вспомнит хоть строку из этих бесчисленных страниц, ведь так и не начал читать. Он только листал страницы, слушая их шелест, перемежающийся с треском горящих дров. Едва ли он сможет похвастаться тем, сколько прочёл за ночь страниц, ведь не прочёл и одной, потому как всю ночь он тихо напевал мелодию из своего детства, что каждый раз перед сном ему исполняла служанка. Ему отчего-то показалось, что та могла бы понравиться Мину. Ему отчего-то хотелось верить, что даже если то была колыбель кровавого королевства, она всё равно могла бы подарить Юну хоть немного того забвенного спокойствия, что приносил этот саб в его собственный мир. Он верил, что даже такая песнь могла привнести в сны этого человека немного больше света и добра, чем тот мог получить или заслужить.

Он на это надеялся.

      Король долго смотрел на огонь, на его медленный танец. Иногда, он чуть тихо сглатывал, чтобы смочить сухое всё так же саднящее горло. Быть может, то саднило вовсе и не горло. Быть может, то болела душа. Быть может, то пересыхали чувства. Но, как бы то ни было, он всё пел, чуть слышно растягивая слова полной тишины и умиротворения песни. И всё так же неотрывно смотрел на огонь. Ему подумалось, что это должно быть прекрасно — засыпать, смотря на плавные движения некогда непокорного и всё так же своевольного, но, в действительности, светлого и тёплого огня. Ему подумалось, что Юнги, кажется, действительно очень похож на огонь, разожженный в камине.       Сколько бы раз Тэхён ни оборачивался, чтобы посмотреть на Юнги, он всегда находил его спокойно спящим в своём глубоком и теперь уже вечном сне. Это заставляло короля на секунду затихнуть, но позже продолжить, вновь отворачиваясь к огню. Он ощущал, как прохладный ветер гулял по полу, и слышал, как тот слабо шуршал листками бумаги на столе. Ветер вплетался в голос Тэхёна, унося его песнь вслед за душой Юнги, освобождая и облегчая их тела. Ким только надеялся, что черноволосый слышит эту песню, и та дарует ему только тёплые, но заснеженные сны, где деревья ломятся под весом снега, а крыши усыпаны белым серебром снежинок. Больших, опадающих столь невесомо, что кажется, будто бы то замерло само время, дабы посмотреть на белый траур столь завораживающе умирающих снежинок-ангелов, спускающихся с небес. Он, сон этот, надеется, что, пусть и холодный немного, но обязательно приятный.       Тэхёна встретила ночь, и потому сам он встретил утро. Он наблюдал, как погас огонь в очаге камина. Должно быть, именно тогда душа его саба достигла самой выси небес, возвращаясь в объятия единого их создателя. Теперь его ключицы были чисты от имён. Теперь никто не имел на него прав, но каждый имел право любить его. Тэхён видел, как небо окрашивалось розовым маревом, и то напоминало ему день, когда он впервые надел ошейник на бледную длинную шею. Некогда острый взгляд и редкие черты лица, в которых читалась лишь ненависть, теперь разгладились и приобрели иные совершенные черты. В нём не было больше ни страхов, ни желаний, ни сожалений. Была лишь заледенелая улыбка, наполняющая его лицо каким-то поистине священным светом. Он был абсолютно чист. — Прости, — Ким склонился над чужим лицом, слабо запечатлевая отпечаток своих пересохших чувств где-то в уголке этой улыбки. — Прости, мой сладкий.       Он не знал, за что он просит своего прощения, точно бы исповедуясь, просто ему показалось, словно то были самые важные и искренние его слова за всю жизнь, а потому он должен был теперь повторить их. Он забрал чужой дом, но взамен заплатил за это душой. Должно быть, то была цена за все мучения, что он доставил сабу. Должно быть, именно так выглядела смерть Ким Тэхёна. Ведь, будто в насмешку, чёрное, как волосы этого странного человека, "Мин Юнги" всё так же ярко прожигало его запястье.

***

      Целоваться с Пак Чимином оказывается приятней, чем первый секс с любимым братом. Целоваться с Пак Чимином, как парить в невесомости, и не понятно, то ли в бездну падаешь, то ли в небо улетаешь, а, быть может, это вообще одно и то же. Зажиматься в углах, смущённо отводить взгляд и раз за разом украдкой ловить чужой взгляд на себе. Не успевает Чон оторваться от губ доминанта, как тот вновь ловит губы саба своими, вновь увлекая его в мокрый поцелуй. Он пошло сминает ладонями бёдра младшего и прижимает того ближе к себе. Гук прижимается и даже если ему страшно не хватает воздуха, Пак Чимина ему не хватает больше. Тяжёлое дыхание теряется между поцелуев. Знать, что Гук имеет право целовать когда и сколько захочет, и знать, что его доминанту и самому сносит голову от растрёпанного вида сабмиссива под его руками, оказывается двумя разными знаниями.       Страсть короля расплывается по телу саба приятными волнами толчков, они оба загнанно дышат и, кажется, не могут надышаться. Чимин изливается внутрь и выходит, также позволяя кончить Чонгуку. У старшего докрасна расцарапаны плечи, и даже после он ещё долго изучает шею младшего. Их отношения похожи на самое сладкое сумасшествие и самое болезненное безумие. Гук выгибается и едва не впервые гордится тем, что он знает, как быть сабом и как нравится его дому. Гук протяжно стонет, и Пак беспорядочной цепочкой поцелуев возвращается от чужих ключиц к губам.       Чон не чувствует от бесконечных поцелуев собственных губ, те истёртые и распухшие, но ему всё ещё не хватает. У него страшно дрожат пальцы, когда он тянется руками к чужому лицу и не находит сопротивления, вновь и вновь увлекая правителя в тягучие поцелуи. И пусть после ему предстоит долго вымываться, бесчисленных засосов и ссадин со своего тела ему не смыть — Пак Чимин страшно любит связывания и плети, со свистом рассекающие не только воздух, но и кожу. У Гука рябит в глазах от того, насколько ему хорошо и плохо одновременно. Его не пугают синяки, зато всё ещё немного пугает своё невыносимое желание отдаваться королю каждую минуту, критично правильно выполняя любую просьбу.       Теперь Чимин спит не только рядом, но и с ним. Теперь Чимин не отворачивается и обнимает. И пусть по капле, но раскрывается сабу, постепенно позволяя себе новые эмоции. И пусть по долям миллиметров, но Пак Чимин раскрывается в душе Чонгука бутонами цветов. Каждый раз, целуя доминанта, Гук думал, что он точно сошел с ума. Свихнулся окончательно и бесповоротно. Но доминант, в самом деле, не отпускает; сабу в очередной раз кажется, что за возможность чувствовать кожей чужое биение сердца и вибрацию стонов, он лёг бы костьми. И даже если уже лёг, то плата мизерная. Ведь он жив. Ведь от него не отказались и нашли там, где больше никто найти бы не смог.       Ведь о том, как целуется Пак Чимин, можно слагать трактаты.       Грубые действия умело прячутся за неприкрытой мягкостью, и Чон Чонгук в сотый раз закусывает губы, проклиная своего доминанта за то, что тот столь невероятный. Он готов расстелиться в чужих ногах паласом, если это ноги его короля. И эта мания столь отчаянно сильная, что в Чонгуке впервые полыхает само пламя ада, и самому себе он напоминает раскалённую печь. Выжженные жаром, змеи страха сами пугливо испаряются, и саб, в самом деле, замечает, как постепенно всё меньше демонов кружит в глазах дома. Чонгук пойдёт по головам и трупам, если это поможет вычистить чужие тёмные особняки. Он зажжет там миллионы свечей и испишет все стены столь устрашающим демонов рассказом о том, сколь сильно он зависим от сероволосого. Хриплое "люблю" взрывается в лёгких фейерверками и отзывается не менее сорванным "хочу".       Он повсюду ходит за Паком хвостом, и тот, пусть и осторожничая да прожигая саба взглядом, но всё впускает в свою зону шаткого доверия и комфорта. Он позволяет младшему наравне с ним самим копаться в многочисленных документах и договорах. Они принимают множество аудиенций и, кажется, друг друга. Когда Чимин срывается на смех, задевающий не только улыбку, но и глаза, Гуку кажется, что внутри у него что-то лопается. Улыбка Пак Чимина, честная и доверительная, для Чона сродни мгновенной смерти. Но та пропадает одним мгновением, словно бы резким порывом ветра обрывая жизнь теперь уже в самом короле, когда гонец зачитывает приглашение на похоронную церемонию Мин Юнги.       Пак растерянно хмурится, словно бы не веря своим ушам, и вмиг пересохшим голосом просит дать ему письмо. Чимин читает расплывающиеся перед глазами строчки и понимает, что ничего не понимает. Смотрит на лист немигающим, немного будто бы слепым взглядом и не знает, что чувствует. Потому что чувствует слишком много всего. На него внезапно сваливается всё и разом. Он спокойно встаёт и в противовес тому, что чувствует, как-то безэмоционально говорит: — Мне нужно побыть одному.       Когда он натыкается взглядом на собственного саба, то вздрагивает, как от удара молнией, но лишь привычно треплет его по волосам. Чонгук никогда не расскажет ему о том, как невероятно пуст был его доминант в этот момент. Чонгук никогда не расскажет, но навсегда запомнит трещащую от боли улыбку и стеклянный взгляд. Чонгук никогда не забудет того, как дрожала рука Пак Чимина. Он, видно, хотел сказать, что с ним всё в порядке, когда всё в нём трепетало от боли и молило о спасении.       Его походка пряма и голос тоже не дрожит. Всё почти спокойно, и на секунду Чонгуку даже кажется, что у него, возможно, нет причин для беспокойств. Но всё равно идёт за ним. На всякий случай и из чувства какого-то собственного долга. Он на безопасном, в принципе, расстоянии, и Чимин не оборачивается, а потом скрывается за дверью своего кабинета. Чон недолго стоит у двери и думает уже уходить, но душераздирающий, полный боли крик не даёт ему сдвинуться с места.       Там за дверью от натиска, внезапно оживших, эмоций рыдает тот, кого считали безэмоциональным и сильным. Действительно, сильным. В груди колет и пробирает болью даже уже, казалось, много знающего о боли Гука. Он вспоминает то острое внутри себя, и ему достаточно этих полных отчаянья и боли криков, чтобы понять — на его месте Чонгука бы тоже скрючило. Без слов понятно. По звукам чего-то разбивающегося и ломающегося всё ясно. По нечеловечьему крику до сорванных связок. По хриплым, слышным даже отсюда рыданиям. Чонгук не видит, но его дерёт от боли до костей. Потому что, оказывается, иногда достаточно просто услышать, как хрустит на зубах эмоций один дорогой человек.       Чону вдруг стало ясно, что идти за домом было отвратительной идеей. Ему вообще вдруг слишком многое стало ясно. Он приходил, когда было хреново и не видел, что старшему, кажется, хреново было всегда. Саб слышит за дверью намного больше, чем хочет или стоило. У него в руках битым стеклом рассыпается образ уверенного в себе непобедимо сильного короля, которого не может сломать ничего. Оказывается, это потому что он сломлен изначально, а лежачих не бьют. Их добивают. У него в руках не Чимин, а пустота, потому что эту боль не представить даже Чон Чонгуку с огромным внутренним миром и богатым опытом. У него в руках не Чимин, у него в руках пустота. Потому что Чимин там, ревёт белугой, крушит их спальню и пытается выжить под натиском почти забытых вернувшихся эмоций. Чимин за дверью.       И дверь, впрочем, не была заперта. Чонгук это знал, но так и не смог туда зайти.       Потому что там за дверью он слишком душевно обнажен. Потому что всем невероятно больно даже отсюда. Потому что никто не сможет ему помочь. Потому что ничьи объятия его не спасут, ведь единственный человек, способный его утешить — мёртв. Потому что Пак Чимин закрыл дверь.       Пак задыхается от распирающих его со всех сторон эмоций, и это отражается громким криком и трещащей, сжатой обеими руками кофте на груди. Его душит от слёз, от метки и от каждой буквы приглашения на похоронную церемонию, его душат раскинувшиеся в лёгких пионы собственных чувств. Осознание ударило слишком больно и разрубило что-то внутри. Он думал, что Юнги, даже если не его, то всё равно навсегда. Он, кажется, думал, что Юнги не умрёт никогда. Он думал, что забыл, если не всё, то большее. Он думал, что отпустил. И лучше бы как было, а не как оказалось. И лучше бы не любил вовсе. Так слишком больно потому что. Так эмоции снова просыпаются и раздирают на куски. Ему больно. До содранной глотки. Ему от собственного воя становится страшно, но иначе нереально. Так хоть немного, на капельку, но легче.       Первым летит что-то и куда-то, а потом и то, и то разбивается да ломается. Он крушит всё, что видит. И чего не видит тоже. Ему невообразимо больно, а хочется, чтобы хоть чуть-чуть меньше. Хочется, чтобы плевать. Но только больнее настаёт. Он взрывается, его прорывает и выворачивает собственными чувствами — их слишком много на одного Пак Чимина. Их слишком много для одного Мин Юнги. Боль при том никуда не выходит, если честно. У него кулаки в кровь, а сам он в осколках. Он так не хочет.

Сотрите ему память.

      В этот день сгнила его душа. В этот день она отпустила его. В этот день Чимин понял, что убивать в нём было больше нечего. Этот день был днём их встречи. В этот день он узнал, что его убили. Из-за него. Из-за их с Хосоком игры. Если бы он только отказался от войны, это не дало бы Хо дать ход своему страшному плану. И их появившийся всего на миг рай стал вечным адом. В этот день Пак Чимин плакал.       В нём что-то оборвалось, когда совершенно не дикая, прирученная пантера, точно чувствуя боль своего хозяина, массивной лапой приоткрыла дверь, проникая внутрь и почти скорбно тычась сероволосому в лицо. Ещё совсем молодой, но уже невероятно красивый. Чимин руку к нему тянет и тот, в самом деле, словно бы всё понимая, тут же мордой в ладонь тычется ласково. В голове проплывает снова: — Я назову его Шуга. Как ты. — Но кот же чёрный, — смеялся саб. — Где ты видел чёрный сахар? — Ну, тебя же я вижу. Тем более стоимость у него была заоблачная. Он мне так же дорог, как и ты. В общем, чёрный. Сахар. Шуга. — И что ты будешь делать, когда Шуга умрёт? Выходит, это умру я? — тогда кажущийся забавным, сейчас делающий чертовски больно смех полосовал сознание молодого короля.       Шуга ластится, привыкший к теплу Чиминовых рук, и укладывается в ногах, облизывая шершавым языком хозяйские пальцы. Пак смотрит на него, отправляя куда-то в воздух свой ответ. — Выходит, ты.       В тот день, он более не выходит из комнаты, а Чон Чонгук в неё не заходит. Пак Чимин не умел успокаивать людей, и только в этот момент саб понял, что не было ничего, чем бы он мог ему помочь. И пусть он был готов вывернуться кожей наизнанку, выпотрошить все свои чувства, какими бы искалеченными те ни были, осознание того, что несгибаемого ничем и никем человека переломило одной новостью, точно тонкую соломинку, больно било под дых. Чон Чонгук тоже не умел успокаивать плачущих людей.       Они собирались в тишине. И ехали тоже молча. За несколько дней Пак Чимин едва ли вымолвил более десяти слов и съел более трёх ложек еды. Весь он потускнел от своей боли. Нет, в нём не было демонов, их не осталось ни одного — как оказалось, в той пустоте невыносимо даже им. Он всё также обнимал Чонгука, и даже, казалось, прижимал его ближе к себе. Теперь в тепле нуждался доминант. Он нуждался хоть в чём-нибудь, но в ушах Гука всё ещё стояли надрывные всхлипы, задыхающегося от слёз, короля.       Церемония была полна людей — знатные особы не смели пугаться своих противников. На Тэхёне не было лица: он возвышался над людьми, фальшиво ему соболезнующими, безразлично серой горой, и ни одна эмоция не смела занять его взгляда. Весенний снег порошил, кружась в воздухе и плавно опадая на представителей знати. Отчего-то Ким решил, что черноволосому было бы лучше, окажись он ближе к своему дому, и потому все собрались во дворце Северного королевства. Здесь всё ещё было сказочно много снега, а мороз щипал кожу. Тело Юнги было окружено множеством белых цветов. И оттого ярче казались его смоляные, но теперь безжизненные, как и он сам, волосы.       Пак Чимин медленно прошествовал к гробу, скользя взглядом по бледной обескровленной коже и сухим губам. В руках доминанта, в отличие от множества богатых белоснежных букетов прочих гостей, была лишь одна яркая, как его чувства, роза. Огромный алый бутон на длинной тёмной ножке, полной шипов, был аккуратно вложен в руки саба, когда Чимин чуть подался вперёд, запечатлевая свои последние, адресованные Юнги слова слабым поцелуем в лоб: — Прости, что так мало, но, оказалось, у меня всего лишь одно сердце, — с болезненной усмешкой на губах прошептал он и отстранился. Вместе с розой под едва теперь разгибающуюся ладонь укладывается чёрный камень. Юнги пожертвовал им ради Тэхёна, но торговец отдал его Чимину. И теперь Пак более не имел права хранить у себя столь дорогую старшему вещь. — Прощай.       Он не задерживается в том месте более ни на секунду. — Пошли, Чонгук. Больше нам здесь делать нечего, — голос сухой, он и сам едва живой. — Разве вы не любили Господина Юнги? — задаёт вопрос Гук, прежде чем сам это осознаёт. — По нему есть кому скорбеть, кроме меня, — он хмыкает и спешит поскорее уйти. У него нет никакого желания наблюдать за самим захоронением. — Кроме того, я ненавижу Ким Тэхёна и снег. — Вы ведь любили снег, — задумчиво-иронично шепчет саб. — Юнги я тоже любил. А теперь пошли, Чонгук.       Джин провожает удаляющуюся к карете фигуру короля и спешащего за ним саба и только фыркает, подходя со своими цветами к символу свободы и собственной ненависти. — Мы были правы оба. Я в том, что ты был и есть смерть моего брата, а ты, — по лицу старшего расползается горькая усмешка, — в том, что боги, в самом деле, тебя любили.       Стоит ему отойти от гроба всего на пару метров, спеша к своему доминанту, как тот сносит его с ног, вдавливая в холодный пол всем своим телом. Разносящийся отовсюду визг всевозможных девиц и крики молодых людей глушат сознание, и Сокджин решительно не понимает, что происходит. Он лишь чувствует, как тело Намджуна обмякает, придавливая короля ещё сильнее. Он лишь чувствует, как по его телу расползается что-то густое, липкое и горячее.       Прежде, чем он понимает хоть долю того, что происходит, Тэхён вытягивает его из-под тела доминанта, таща в укрытие. Джин выворачивает голову и моментально обмирает. Всё его естество сопротивляется, он отчаянно хочет вырваться из хватки брата, но тот не пускает, перехватывая. Из спины Намджуна торчит стрела. Он топит снег своей кровью и не подаёт ни единого признака жизни. — Нет-нет-нет, пусти! — он было вырывается, устремляясь в сторону своего доминанта, но Тэхён снова перехватывает и силой заталкивает в двери поместья. — Он может быть ещё жив! — Не может, — обрывает его Тэхён.       В глазах Сокджина ужасная боль. Он осознаёт это лучше, чем кто-либо, но не хочет этого признавать. Слова невнятно вырываются наружу кривыми рыданиями. — Скажи мне, что он жив! — он слабо контролирует собственное тело, но ещё хуже ему даётся цепляться за сознание. — Скажи! Скажи!       Он ничего не чувствует, он и сам бескрылая птица. Просто возможности летать был лишен ещё с рождения. А теперь его лишали возможности жить. Он ничего не чувствует, он остался там — в луже Намджуновой крови. Ужас потери прошибает мозг, собственные слова вгрызаются в него насмешкой: «Боги слишком жестоки и берут за связь слишком жестокую цену».       И как он смел думать, что его разрыв связи останется безнаказанным?       Он хотел как лучше, он хотел летать и прогибаться под Нама. Он хотел, чтобы сабы оставались сабами, а доминанты — доминантами. И чёрт его дёрнул думать, что он перехитрит богов. Сомнений в том, что это дело рук Хосока, нет. Как и сил что-либо с этим сделать. Он и так был не в порядке, он и так держался за Намджуна, как за последний оплот надежды. И даже если не чувствовал, всё ещё бесконечно любил. Гости спешат разбежаться кто куда, и замок пустеет при первой возможности. — Скажи, что он жив... — умоляюще шепчет Джин, даже если не знает, к кому обращена эта просьба.       Ему хочется содрать с себя кожу, когда Тэхён всё же выходит за двери и не спешит возвращаться. Он прогибается под весом чужого тела, и даже если отдавленная в сражении нога всё ещё болит, всё равно тащит на себе, только закрыв дверь, сваливая того мешком на пол. — Скажи, что он жив... — Ты же знаешь, что нет, — бесцветно выдаёт Тэхён и теряется в коридорах особняка.       Сумасшествие бредовой нитью путает Джину сознание. Последние жалкие огни надежды гаснут, когда он, получив доступ к необходимому телу, с силой его сжимает, чуть раскачиваясь и шепча, что с ними всё будет хорошо. — Мы ещё полетаем, Джун-а, обязательно полетаем, — как мантру шепчет он, весь перепачкиваясь в чужой крови, но не выпуская из цепких пальцев.       Птицы дохнут одна за другой, Ким Сокджин убил их всех. Он и себя бы убил, но и так уже мёртвый. Всем нужно было что-то от Джина, и только Намджуну нужен был он сам. И тот, как и обещал. Защитил. Даже если собой. Даже если посмертно. Ненависть к Чон Хосоку разрастается и тут же затихает в равнодушии ко всему в принципе. Птицы дохнут одна за одной так, как хотелось бы сдохнуть Сокджину. Но он уже и без того мёртвый.       Теперь за ним глаз да глаз, и для черноволосого врача, должно быть, всё превращается в надоедливую возню, но он ничего не говорит, сам мрачнее тучи. Он лишь послушно наблюдает и помогает, если чем-то может помочь, перебинтовывая разодранные в кровь ключицы и запястья. К Тэхёну он подходит реже. И всё же тоже подходит. Тот не знает, куда себя деть и почти так же отказывается воспринимать действительность, откатываясь к самому своему началу, превращаясь в самое своё сломленное и бездушное обличье.       Между ними тишина длиной в километр, а между руками расстояние — один миллиметр. Именно столько решимости не хватает Тэхёну для того, чтобы принять правду.       Юнги совсем бледен и холоден. Его лицо кажется белее снега на фоне всё же отросших чёрных волос, а лицо не искажается ни в презрении, ни в ненависти, ни в той улыбке, что так редко дарили его губы. Если смотреть издалека, как и полагается смотреть на шедевры мирового искусства, может показаться, что Мин просто спит, как это часто бывало раньше. Только одно мешает поверить в эту иллюзию — хорошая память. Он думал, когда открылся, Юн обещание своё исполнить решил, проткнув насквозь мечом. Уже даже посмеяться успел про себя от того, что ничего не изменилось и его всё также ненавидят. Но лучше бы ненависть, чем смиренно закрытые глаза и сложенные на груди руки в окружении белых хризантем.       Его саб был прав. Он не сахар, и чёрный идёт ему намного больше. Невинно-чёрный. Порочно белый. В нём было всё, и ничего из этого Тэхёну не принадлежало.       Всё ещё не может вспомнить, когда именно всё перевернулось под таким углом. Нет, он мягче не стал. Если только для него. Он в голове прокручивает воспоминания от последнего к первому, пытаясь отыскать точку отсчёта самой своей большой ошибки в жизни, но там ничего, и Ким даже сомневаться начинает, а любил ли он когда-нибудь Юнги? Или его привлекали только полный ярких эмоций взгляд, бледная кожа с контрастно-чёрным острым собственным именем и связанное слегка угловатое тело?       Ему вдруг кажется, что сон всё, и никогда Юн не существовал, он дешевая фикция, иллюзия, обман. Потому что не бывает ведь таких идеальных при всём своём несовершенстве. Он ведь сабом был ужасным: не слушался, сопротивлялся, злился и обижался даже на заслуженное наказание. Он ведь хорошим был лишь, когда к стенке зубами спал и после сессий ещё, когда совсем уж уставший и сопротивляться ни сил, ни желания. Он ведь утро с пожеланий смерти скорейшей начинал и постоянно напоминал, что, непременно, стоит только расслабиться, и он меч ему в спину по рукоятку воткнёт. Он и воткнул. Да не в спину, а в самое сердце. Лежит себе неподвижно теперь. Не дышит и, как давно желал, не живёт.       Тэхён думает, вот бы очнулся сейчас, и Ким бы ему задал по первое число. Избил бы так, что зубы летели, чтобы по стенке скатился, а потом бы... Он глаза устало закрывает, а когда снова открывает, то понимает, что потерялся. Окончательно и бесповоротно.       Юнги в его объятиях лежит, тихо сопя во сне. Спокойный и всё так же камень внутри. Тэхёна тут же странные чувства отпускают, и он выдыхает еле слышно расслаблено. Он ведёт по своему имени и едва смущается отчего-то. Не по себе. Чужие мягкие яркие волосы рассыпаются коротким водопадом по руке смуглой. Сегодня дождь, и помещение для них двоих прогрето. На фоне трещат дрова в камине, догорая, а по стенкам стекол звучно разбиваются капли. Ливень снаружи и тёплый Юнги в объятиях. Так уютно, что даже не верится. Даже шевелиться не хочется, чтобы, не дай Бог, не разрушить хрупкую атмосферу. Мин ворочается и утыкается бледным холодным носом в грудь, распуская по телу дома волны песчаных мурашек. Согревает умиротворенным дыханием. Эта идиллия, Тэхён бы хотел её запечатлеть один раз и навсегда. Прежде чем выцарапать этот образ оттиском изнутри черепной коробки, глаза на секунду прикрывает. Они слипаются, и его тоже в ленивый сон рядом с сабом утягивает. А когда открывает, то понимает — Юнги нет. Не то чтобы в кровати или комнате.

Четыре месяца как.

      У Кима голова раскалывается от долгого сна, но он поспал бы ещё. Реальность ему не нравится: апатия жрёт, войны наскучили, раздражают слишком покорные сабы, чьих лиц он не помнит. Дверь скрипит тихо, и король было порывается привычно усмехнуться на слишком недовольного чем-то Мина, но вовремя осекается и смотрит, скучающе безразличным, взглядом на вошедшего Джиёна. Он почему-то вдруг ближе стал. — Господин Тэхён, могу ли я чем-то вам помочь? — Зачем? — Ким смотрит непонимающе. — Вы снова во сне просили прощения, а потом скулили в подушку, — черноволосый врач имеет схожие дерзкие черты и требовательный тон. Доминант давно мог бы отрезать ему язык за его слова, но дань уважения его тоже ныне мёртвому отцу позволяли схожее обращение к себе. В конце концов, врачам совершенно ни к чему подлизывание и заискивание. — Мне кажется, это ненормально. — Всё в порядке. Вроде всё как всегда. Не понимаю, о чём ты беспокоишься, — Тэхёну скорее хочется закончить этот бессмысленный разговор и снова провалиться в сон. Он правда не понимает, чего от него хотят. — Не пойми меня неправильно, Джиён, но Шуга, — имя саба в замке не называется, его избегают точно страшного проклятия, — был всего лишь одним из моих сабмиссивов. Ничего особенного, кроме истинности, в нём не было. Мне всё равно. — Я — лекарь вашей семьи, и пусть я занимаю это место не столь долго, но у меня всё хорошо со зрением. Я знаю вас с Джином, как облупленных, — Квон замолкает, смотря на неприятно морщившегося правителя. Кажется, он был способен двигаться, лишь откинув те хрупкие два года, и имя, сошедшего с ума, брата, в самом деле, пугало его неизменностью своей участи. Он не имел права сдаться, но признание случившегося, казалось, сломало бы его окончательно. Он не имел права ломаться, но и без того был раскуроченным. — А о том, что из вашей спальни каждый раз выносят мёртвых сабов, пожалуй, можно не напоминать. — Пожалуй, да, — огрызается дом. — Саб и саб! Одним больше, одним меньше! Мне, правда, плевать, Джиён. — Скажите это себе ещё раз, когда снова прикажете служанкам выкрашивать сабам волосы в чёрный, — лекарь не ставил себе задачей выводить короля из себя, просто таков был его характер, и он не смел ничего с ним поделать.       Но Тэхёну как пощёчину влепили. Он звереет вдруг, закипая: — Уходи. Уходи! Вали! Уйди! Исчезни!       С кровати подскакивает, к столу быстрым шагом идёт. Кричит, не слушает и резкими движениями всё скидывает. Что-то звонко разбивается стеклом о паркет, разливается баночка с тушью, пропитывая чернотой бумаги и ковры. К ногам Квона-младшего падает книжка в мягком переплёте с выпавшей оттуда же, сложенной вдвое бумажкой. Тэ хочет ещё что-то швырнуть, но вдруг взглядом тетрадь эту цепляет. Его дёргает как-то странно. — Не смей трогать это.       Голос холодом бьёт, и Джиён бы обязательно послушал, но, вот незадача, уже в руках держит. Он и успевает-то лишь понять, что это ежедневник и то, что на первой странице "Мин Юнги" выведено, прежде чем руки сильные к двери пригвождают больно. Пальцы с силой давят на горло, качественно перекрывая весь кислород. Старший хрипит, ежедневник из рук выпуская. Хлопок переплёта о пол разбивает тишину тяжелым молотком.       Тэхён горло доктора отпускает и ладонями сначала в волосы зарывается, а после лицо ими закрывает, оседая на пол. Блокнот подбирает рукой мелко дрожащей, надеясь, видимо, что незаметно. В голове Джи проносятся надрывные и обломанные: «Прости. Прости, мой сладкий. Прости», — и столь же бесконечные тихие стоны, заглушаемые подушками, что он наблюдает уже несколько месяцев. Он — лекарь, и потому он не сердится. Он частично тоже «Мин», и потому может только сожалеть. Смотрит сочувствующе. Тираничный король, о котором злой молвы ходит едва не больше, чем о самом дьяволе, впервые на его памяти похож на ребёнка. — Господин... — Уходи. Уходи. Я в порядке, — он повторяет это без остановок, а потом взрывается вдруг громким отчаянным криком: — и хватит насмехаться надо мной, чёртов саб! Я тебя ненавижу! Проваливай! Ты мне не нужен! Мне плевать! Вали!       Смотрит в пустоту безумно, словно бы там стоит кто-то, взглядом злым угол пустующий сверлит, в руке сжимая обложку блокнота. Джиёна не видит и смеётся громко, говоря что-то о сотнях «таких же» и тысячах «лучше». Смех сквозит безумием, истерикой и сожалением. Он ничего не замечает будто бы, но тетрадь не выпускает даже тогда, когда Квон его отрубает, дотаскивая до кровати тело. Черноволосый смотрит странно, а потом вырывает треклятую тетрадь из рук младшего Кима, бегло пролистывая. Хмыкает сдавлено и укладывает на стол.       Тэхёна будит свист. На широких подоконниках его комнаты неизменно сидит саб с выжженными волосами. У него одна нога свисает, расслабленно покачиваясь, и на доминанта внимания своего блондин не обращает. Однако, стоит Киму чуть двинуться, как свист стихает. Ненавистный, омерзительный. Саб не поворачивается к нему лицом. — Я победил. — Уходи прочь, чёртова иллюзия. — Я не иллюзия. Я настоящий, — Шуга всё же смотрит. И взгляд этот полон насмешки. Выжженные добела пряди волос кончиками пальцев перебирает. — Прочь! Уходи! У него были чёрные волосы! — это превращается в помешательство, он не знает, когда свихнулся, но беловолосое чудовище упорно его преследует, при любой удобной возможности представляясь его, Ким Тэхёна, сабом. — Неет, — тянет смешно, — чёрные были у Юнги. Я появился сразу с белыми. Ты создал меня сам. Я — Шуга. И я, — смехом заливается едким, — никуда от тебя не уйду. Ты — мой создатель. Ты — мой хозяин. — Исчезни, я сказал!       Шуга смеётся въедливо, из сознания образ этот не вытравить. Тэхёну бы разрезать его мечом, как бумагу, но его образ выскоблен тупой болью где-то на подкорках сознания вместе со всеми сомнениями сабмиссива. — Ну уж нет. Мой господин, вы же помните, какой я саб, — начинает очередную издёвку блондин, порождая в Киме желание его придушить. — Я ужасный и непослушный. Но хороший. Я делаю не то, что вы говорите, а то, чего вы хотите на самом деле. И если бы вы не хотели, чтобы я был здесь, меня бы здесь и не было. Потому что меня создали вы. — Не лги мне! — истерика липкой печатью оставляет в душе неприятный отпечаток, он точно сходит с ума. — Ты мне не нужен! Мне нужен Юнги! — Зачем же ты тогда меня убил? — Тэхён голову поворачивает, глядя исступлённо на стоящего с другой стороны черноволосого парня. Тот смотрит внимательным пронзительным взглядом, будто бы выжигая что-то на его запястье. Удивляется, когда взгляд переводит на лицо. — Что это? Страх? Я тебя не понимаю. Я был нужен тебе и вот я здесь. Но... Почему ты меня убил? — Я... Я не... — головой вертит в стороны неверяще, брови на излом. — Я не убивал! Не убивал! Я не убивал! Я не убивал тебя! — и это уже полноценная истерика. — Ты же здесь! Я вижу тебя! — Но я мёртв. И ты это знаешь. — Если тебе нужен он, почему зовёшь меня? — напоминает о себе беловолосый. — Подожди, постой. Только не говори мне, что запутался. Ты же помнишь, кто я? — Шуга. — Что? Нет же. Я — Юнги. Ты тогда ещё не сломал меня. Я был жив. Неужели не помнишь, как приказал выбелить мне волосы? — Но... — Шугой ты всегда называл его, не путай. — Я не... Нет, Ты же... Я ничего не понимаю... — Так кто же тогда я? — черноволосый смотрит, хмурится. И будто бы не верит, что его не узнают.       Тэхён молчит, то и дело переводя взгляд с одного на другого, и не знает, что ответить. — Кто я? — этот вопрос едва не заставляет младшего кричать, но парень не отступает. — Кто я, Тэхён? Я Шуга или Юнги? — Ты... — Если ты скажешь ему уйти, он уйдёт, — подсказывает ему светлый, — а я — нет. — Если ты прикажешь ему убить, он убьёт, — с другой стороны передразнивает темноволосый, — а я — нет.       Это сводит с ума. Ким лихорадочно переворачивает в своей голове все диалоги, пытаясь вспомнить и понять. Он копошится в чужих воспоминаниях, но находит там только себя. — Выходит, вы оба не будете слушать меня полностью? — Тебе меня никогда не сломить. — Я тебе не дамся живым. — Моя свобода только моя свобода. — Я тебе не принадлежу.       Со всех сторон слышится переменно насмешливый голос, он звенит отовсюду, отражаясь о стенки чужого сознания. Этот кошмар продолжается вечность. Они были готовы продолжать насмехаться над ним бесконечно, но Тэ вдруг их остановил: — Заткнитесь! Заткнитесь оба! — Оба? — один голос двойным эхом пробивался в душу. — Да. Оба, — он всё наконец-то понял, — вы оба и Шуга, и Юнги. Вы оба Юнги, потому что он... Он мне не сдался. И вы оба Шуга, потому что вас обоих здесь создал я. — Тц, — вдруг раздалось со стороны кровати. Ким оглянулся и понял, что больше тех двоих там не было, был только один. И всё в нём было правильно. Он наконец собрался в единую картинку. Мин поднялся с кровати, и его белую рубаху тут же залило кровью из сквозной раны, — вот так вот. Я здесь. Я и Шуга, и Юнги. Я всегда буду здесь. Хотя, если ты захочешь, чтобы я исчез, я уйду. — Я не хочу. — Тебе нужна помощь, знаешь? Мы оба знаем, что меня нет. По какой-то иронии, с такой раной не живут. — Ты же сказал, что ты здесь. — Потому что меня создал ты. Я плод твоего воображения. Меня больше нет. И если ты закроешь глаза, досчитаешь до десяти, то я исчезну. — Потому что я убил тебя? — Нет. Потому что я сам умер за тебя, — эти слова остаются отпечатком слабого эхо в сознании бесконечной череды кошмаров, мучающих Ким Тэхёна.       Он слишком долго терпел. Он слишком долго пытался себе доказать, что всё то не важно. Но только обмерзал всё больше и немел. Он столь долго и упорно себя ломал, что не заметил, как в самом деле сломался. Свист колыбели не вытравить, он преследует его вместе с образом сабмиссива, выбивая каждое "сладкий" болезненным комом сожалений, застревающим в горле. Он столь устаёт прятать от себя свои желания и страхи, что ему остаётся лишь признаться самому себе: Мин Юнги больше нет. Тот в самом деле был повержен. Тот в самом деле был мёртв. И даже так не смел винить в этом своего доминанта. Он дорожил своей свободой и жизнью, но положил и то, и другое на чашу весов взамен жизни Тэхёна. Он мог его ненавидеть, он имел на это право. Но он был рад.       Тэхён не знает, что им движет, когда он в последний раз окидывает кожаный переплёт дневника взглядом, мгновениями позже кидая его в камин. Он неотрывно следит за тем, как языки пламени жадно вылизывают бумаги, заставляя ту чернеть и плавиться под своими поцелуями. Мин Юнги столько раз подходил к самой черте существования, балансируя там словно бы на тонкой, но прочной нити их связи, что Тэхён отказывался верить в то, что тот мог сорваться. Однако все черты переступлены, все грани оборваны.       "Когда встретите судьбу, она и станет вашей семьёй, она и станет вашим королевством", — вспоминает Тэхён слова своей покойной матери и думает, что, очевидно, Чон Хосоку удалось его королевство разрушить до самого основания. Все войны ему вдруг кажутся чем-то невыносимо глупым. Он растягивает по лицу глупую усмешку — та порушенная, но выдыхает он с облегчением. Мысль, что крутилась в его голове, не давала телу покоя, и потому доминант более не сопротивлялся. Он слишком устал.       И потому теперь шел туда, куда его вели ноги. И потому теперь он делал то, что считал нужным ему самому. Он медленно шел по коридорам. За спиной его было оставлено множество жизней, и за главную из них он не мог отомстить. Он не слышал слов своих слуг и не замечал их встревоженных взглядов. Место, в котором он себя заточил, напоминало ему клетку. Перед тем, как спуститься в холл, он зашел в опочивальню матери. Её прекрасный портрет всё так же был величествен. И пусть он сомневался, что будет услышан, он всё равно преклонился перед ней и попросил извинить за то, что был столь ужасным королём. Быть может, то была игра его фантазии, но ему показалось, что черты лица на портрете смягчились, словно бы благословляя Тэхёна.       Собственные шаги отдавались ему в ушах эхом, а сердце взволнованно колотилось. Его руки немного дрожали, и король не мог наверняка сказать, был ли то страх или же просто ему не терпелось поскорее воплотить свою мысль в реальность. У парадных дверей холла его остановил чуть запыхавшийся Джиён. И пусть он старался казаться равнодушным, Ким всё равно видел его волнение и недоумение. — Вы уверены, что хотите сделать это? — голос лекаря был настороженным и серьёзным. — Не думаю, что ты нуждаешься в этом совете, и всё же я скажу: когда всё произойдёт, сделай вид, что ты один из общества, в моих покоях лежит мантия Юнги, — доминант выглядел уверенным в своих словах и действиях. В этот момент Квон Джиён понял, что ничего не было способно остановить этого человека. — Прощай.       Стоило ему договорить, как на лице его сама собой расползлась прямоугольная, по-детски искренняя улыбка, а глаза впервые за долгое время сверкнули тихим счастьем. Врач не знал причин, но, отворяя двери их с Сокджином заточения, Ким Тэхён улыбался так чисто и красиво, что это благородство и решимость на его лице можно было спутать с безумием. Он чуть поморщился, когда темноту холла разрезала яркая полоска дневного света. Дом до полна наполнил грудь воздухом и, ещё раз улыбнувшись своим странным мыслям, сделал шаг за порог дворца.       Он слышал стук каблуков своей обуви о камни мощённых дорожек и чувствовал, обращающиеся в его сторону, многочисленные взгляды, но всё внутри него самого было спокойно. Каждая мысль встала на своё место, каждое воспоминание стало правильным. Он не чеканил шагов, но шел уверенно и не смел гнуть спины — его королевская выправка и осознание собственных действий буквально толкали его вперёд, заставляя расправить плечи. Тысячи голосов разносились с разных сторон, он видел, как зашевелились алые плащи. И всё же он продолжал идти. Цепи, приковывающие его к этому королевству, натужно скрипели, но терпели поражение и рвались, с гулким звоном обваливаясь под его ногами. Он шел по земле, но казалось, словно бы то была вода. Он шел всё дальше от дворца, привлекая всё больше внимания, но никто не смел подойти или прикоснуться к нему. Грудь его распирало от невероятного чувства свободы. Он шел по земле, но словно бы по своим маскам. Он шел по земле, но она трещала под ним стеклом.       Ему казалось, он не имеет права обернуться, но у него и не было подобного желания. Он оставлял кровавого тирана у себя за спиной. Тот ломался и крошился, точно так же, как ломались и крошились сотни прочих ненужных образов. За ним взрывались и лопались хрупким витражом взращенная жестокость и жажда мести; мысль о том, что даже если жертвой его меча падёт весь мир, его саб всё равно не оживёт, заставляли порохом разрываться улыбку на его губах. Он шел вперёд и остановился лишь тогда, когда перед ним встал Чон Хосок. — Что ты задумал? — настороженно и хмуро процедил он, наставляя на младшего меч. Но Тэхён молчал, за его спиной всё ещё оползнем крушился мир, не имеющий для него более никакого значения. — Взять его!       Грозный голос Чона заставил доминанта рассмеяться. Он не сопротивлялся, когда со всех сторон на него понеслись адепты тайного сообщества. Он не сопротивлялся, когда его некрасиво скрутили. Хо ожидал подвоха, однако, улыбка, разрезающая лицо Кима предвкушением и искренний надорванный смех, были самой большой угрозой, на которую он был способен. Он чуть поморщился от неприятных ощущений, но не стёр со своего лица довольной усмешки, кажущейся Хосоку хищным оскалом, даже тогда, когда его голову задрали, больно дёргая за волосы, а к горлу приставили острый меч. — Ты проиграл! — ликующе прошипел старший, смотря в нахальные глаза короля. — Ты можешь давиться этими землями и купаться в их богатстве, — засмеялся Тэхён, чувствуя, как кончик лезвия впивается в его кожу, — но у тебя никогда не будет своего королевства, Сок-ааа, — насмешливо протянул дом, не отводя взгляда от предводителя сабов. — Уведите его и заприте в темницу, — мрачно процедил Хо, отводя меч в сторону так, чтобы оставить на шее Тэхёна неглубокий порез. — И обследуйте замок, теперь захватить их не составит труда.

***

      С эшафота открывался замечательный вид на город. Новенькие доски недавно отстроенной площадки приятно скрипели под ногами, а небо окрашивалось розовым маревом плавно опускающегося предзакатного солнца. Молодой король не мог не признать, что это достойный последнего воспоминания вид — закат существования королевства Ким. Последняя глава целой эпохи, длинной цепи поколений и дорожки кровопролитий. Тэхён улыбается мягко и думает, что кончина его заслужена, но Джина — спятившего и единственного оставшегося в живых брата — жаль. Он не так представлял этот день.       Тэхён не успел даже подумать о своих последних словах, как его повязали, заставляя опуститься на дерево его эшафота коленями. Боль расползалась песчаными змеями по телу и оседала в кончиках пальцев. Властный, полный чувства собственного превосходства и ликования голос Чон Хосока разрезал пространство: — Мы победили в этой битве!       Он чеканил слова, довольный своей победой, и каждый звук, издаваемый его ртом, заставлял свергнутого короля едва сдерживать рвущийся наружу смех. Чон Хосок чувствовал себя единственным в своём роде, неподражаемым шедевром, слепленным из острого ума, врождённой хищности, хитрости и абсолютного контроля. Но Тэхёну было плевать. Ведь с эшафота открывался чудесный вид, а розовое марево заката прожигало доминанту сетчатку глаз своим последним светом. Он вспоминает, как однажды нашел сабмиссива. И от мыслей о том, что он выглядел столь же напыщенно, ему становится ещё смешнее. Он был из тех, о ком говорили только шепотом и страхом. Он был тем, кого боялись. Но вот он стоит рядом с таким же избитым и захваченным братом, в кандалах деревянных, по рукам и ногам его сковывающих. Смотрит на измученный войной испачканный народ, облачённый в бордовые мантии взглядом свободным настолько, что всем вокруг удавиться впору. Он цепляет полные радости, а где-то даже преисполненные сожаления лица горожан. Он умрёт достойно, думается ему. Хосок недоволен, ведь в отличие от Сокджина, равнодушно сверлящего воздух пустым взглядом, даже в кандалах, оборванных тряпках и с босыми грязными ногами Тэхён смотрит вперёд только, гордым, непоколебимо твёрдым взглядом, спину держа ровной и прямой, словно бы тетивой натянутой. Его не сломить, кажется. Настолько, что когда младший чуть вбок толкает брата, тот немного оживает и в нём тоже просыпается та же гордость королевская. Ведь пусть так, воля его матери исполнилась. Доминант тянет улыбку и насмешливо щурит глаза, смотря на их завоевателя.

Как жаль, что Чон Хосоку не суждено стать королём.

— Внемлите, народ королевства Ким. Это последний день ваших правителей, и начало новой эры. Это последний день вашего угнетения и животного ужаса, что вселяли в ваши души кровавые тираны королевства Ким! Ведь отныне, — голос Хо переполнен самодовольством и радостью победы, а потому он громок и четок, — эти земли будут нести славное имя Чон! — он обращает своё внимание на двух пленников, а на его губах застывает жестокая усмешка. — Я почту вас своим уважением, пусть вы правили и недолго! И как и всякий человек в этом мире, вы достойны сказать своё последнее слово!       Тэхён вглядывается в толпу, замечая развевающиеся на ветру чёрные волосы. Всё размазывается. В ушах свист колыбельной и карканье ворон. С края крыши одного из домов, словно бы ему надоело слушать бравады нового правителя, громко хлопая могучими смолянисто-чёрными крыльями, срывается ворон. Он парит высоко в небе, и Тэхён не может оторвать от него своего взгляда, провожая его до тех пор, пока он не растворяется среди румяных облаков. Грудь распирает страшным чувством свободы. В нём не было ни грамма сожалений. Всё, о чём он мог думать — как же это иронично, что спустя два года, он ровно так же, как и Мин Юнги, в свои двадцать стоял на эшафоте, встречая столь невероятно яркий и прекрасный закат. — Ты победил, — шепчет одними губами доминант, всё ещё смотря на облака, за которыми скрылся ворон. Птицы рождены летать высоко и свободно. И никому эту свободу забрать не удалось. Он стоял на эшафоте и думал лишь о том, что это было самым правильным его решением из всех, что он сделал за свою жизнь. Мысль о том, что без Юнги королевство Ким никогда не было бы уже королевством Ким, скользит в его сознании чёрной шелковой лентой, едва задевая и исчезая так же, как и появилась. Он стоял на эшафоте и чувствовал невероятное облегчение. Такое, какое испытываешь только тогда, когда с твоих плеч снимают груз тяжелых обязанностей и ответственности, а все маски сжигаются синим пламенем огненной геенны. Стоя на эшафоте, он чувствовал себя не свергнутым королём, а обычным, созданным для Мин Юнги, доминантом. И эта мысль не давала истереться или потеряться приятной улыбке на его лице. Он ещё раз толкнул в бок своего брата, привлекая его внимание, и громко, так, чтобы каждый знал, что ему более не о чем сожалеть, сказал: — Улыбнись, Джин. Разве этот закат не прекрасен?       Закрывая глаза в последний раз, он видел и чувствовал, как его саб обнимает его со спины, готовый унести их обоих в долгий ленивый сон. Закрывая глаза, Тэхён видел начало чудеснейшего сна, где рядом с ним был Мин Юнги. Тэхён не знал, была то просто иллюзия его воспалённого сумасшествием мозга или же правда, но внутри него расплывалось странное тепло от мысли, что в последний путь его провожает именно он. Наконец-то его отпустили все тревоги и все кошмары. Его саб ждал его. Он улыбнулся в последний раз, а его радостный, почти детский смех прервал звук падающего лезвия гильотины. Острый металл оборвал всякий шум, и все моментально замерли, смотря на то, как голова его покатывалась по доскам отстроенной площадки, пачкая ту кровью. Следом раздаётся лязг второй гильотины, предназначенной теперь навсегда молчаливому Ким Сокджину.       С эшафота открывался замечательный вид на город. Новенькие доски недавно отстроенной площадки приятно скрипели под ногами, а небо окрашивалось розовым маревом, плавно опускающегося предзакатного солнца. Ветер колыхал волосы двух обезглавленных королей — таков был закат существования королевства Ким. Последняя глава целой эпохи, длинной цепи поколений и интриг. На секунду Чон Хосоку показалось, что проигравшие и свергнутые так себя не ведут. И всё же он не смел не признать: это было достойно наследников проклятого престола. Застывшая на отделившейся от тела замызганной кровью голове улыбка и пустой чёрный взгляд, впрочем, не потерявший своего превосходства над этим миром, навсегда отпечатались в памяти нового короля, как и его слова. — И правда, красиво, — прошептал Чон, глядя на закатывающееся за горизонт солнце.

"Слагают легенды об одном короле: Тиран, он не знал поражений в войне. Считал, что победы есть его счастье. Но, оказалось, всё дело в запястье."