Bondage.

      Мощёную дорожку в тёмной слякотной ночи оттеняли множество хрупких фонарей, полных живого огня. Ливень был столь сильным, что то здесь, то там единственный источник освещения то и дело угасал, погружая это место в ещё больший мрак. Капли дождя громко барабанили по всем поверхностям, до каких могли дотянуться. Среди шума дождя не было слышно шорохов опадающих листьев, те лишь намокали и прилипали к колёсам проезжающей по каменной кладке кареты. Звук копыт спешащих лошадей то и дело утопал в гуле ливня. Постепенно и вовсе всякий звук вместе с тихим скрипом остановившейся повозки стих, уступая место звукам беснующейся природы. Кучер тот же час поспешил отворить дверцу кабины, выпуская клиента в слякотную морось улиц. Он не видел его лица, оно было скрыто под низко опущенным капюшоном длинной, тёмно-бордовой мантии, доходящей её хозяину едва ли не до самых полов.       Беспощадные капли тут же принялись мочить без того тёмную ткань, превращая её в почти непроглядно-чёрную. Ткань была плотной, тиснённой золотом по краям, и как бы кучеру ни хотелось рассмотреть своего клиента, оплатившего поездку до врат дворца Северного королевства, накидка качественно отстаивала анонимность своего хозяина. — Вы никого никуда не отвозили, — едва разобрал мужчина чужой шелест слов, теряющийся в дожде, и уже через несколько мгновений его рука провисла под тяжелым от монет кожаным мешочком.       Договорив, человек в плаще плавно двинулся к воротам, слегка мажа подолом плаща по образовавшимся лужам. Стоило ему чуть откинуть капюшон, скрывающий его лицо, как стражи тут же услужливо ему поклонились и отворили врата, пропуская позднего гостя в королевскую обитель. Кучер пораженно наблюдал за этой картиной, но уже через несколько секунд весь подобрался и поспешил забраться на своё место, звонко хлыстнуть лошадей и как можно скорее убраться подальше от дворца его величества Ким Сокджина.       Хозяин плаща всё столь же неспешно двигался к парадным дверям, где его уже, очевидно, ждали. Когда он провалился в тепло здания, то лишь отмахнулся от слуг, склонившихся перед ним в учтивом поклоне и предложивших избавить его от промоченной до нитки мантии. Казалось, в этом одеянии он, буквально, плыл по коридорам замка. Огни, освещающие коридоры, мелко подрагивали, но не потухали. За человеком тянулась мокрая дорожка следов и капель дождя. Он шел так, словно бы чувствовал себя хозяином этого поместья, и совершенно не обращал внимания на, семенящую за ним, служанку. Его ничего не волновало и не беспокоило, и потому он лишь продолжал идти вперёд до тех пор, пока не остановился у дверей королевского кабинета. Стоило ему войти, как на него тут же обратили своё внимание все обитатели комнаты. — Признаться, я думал, ты придёшь раньше, — с картинным равнодушием вздохнул Джин, вытягивая свою властную руку и обводя ею всё помещение. — И всё же, раз уж ты пришел, располагайся. Оставьте нас.       Стоило приказу отзвучать, как все, кроме Намджуна послушно последовали на выход, а ночной гость уверенно прошел внутрь, вальяжно раскидываясь в одном из мягких удобных кресел. Как только закрылась дверь за последним вышедшим слугой, человек этот потянул за края капюшона, роняя его на плечи. Его каштановые волосы были влажными и чуть топорщились, на лице цвела довольная улыбка, а глаза блестели азартом. Ехидный и насмешливый, он отлично знал короля этих мест и мог позволить себе невиданную вольность. — Я не стану просить чаю и пользоваться прочими привилегиями твоего гостеприимства, — начал он с лёгким смешком, оглядывая богатое убранство и, стоящего за спиной, насторожившегося Намджуна. — И хочу перейти сразу к делу: я знаю о твоих планах и могу предложить помощь, что многим облегчит жизнь нам обоим.       Джин, смотревший на своего гостя, лениво опершись на сложенные в замок руки, заинтересованно вздёрнул бровью. — И что же мне может предложить бежавший король? — в его голосе скользил привычный яд и ирония, но даже так, атмосфера вдруг несколько накалилась, и было видно, что Ким готов прислушаться. — Я способен перемолоть королевство Ким как кости, брошенные под колёса, несущейся на всей скорости повозки. У меня есть мощь, что позволит свергнуть Ким Тэхёна с престола, — Хосок самодовольно улыбнулся, и глаза его тут же пошли лучистыми морщинками от этой едкой улыбки. — Мой драгоценный друг, вы зря скалитесь и плюётесь ядом, — нарочно уважительным тоном выплюнул он. — Это славное королевство столь велико, что ваш ныне покойный батюшка разделил его надвое. И не станете ведь вы отрицать, что, раз уж я здесь, в защите у вас есть славные бреши? — Однако, я тебя ждал и знал, что ты прячешься в моём королевстве. — А знал ли ты о моей многотысячной армии недовольных сабмиссивов? — Чон въедливо прищурился, цепляя своим взглядом каждое изменение в лице короля. — Ты жаждешь устроить переворот и разрушить все принципы и устои вашего королевства, а моя недовольная армия сабов способна это сделать, — Хосок встал с кресла и вальяжно прошелся до стола короля, опираясь на него одной из рук и хищно осматривая безупречную маску равнодушия на лице Джина.       Намджун, стоило Чону потянуться к королю второй рукой, моментально переместился из-за спины правителя за спину гостя, выворачивая одну из рук и пригвождая того лицом к столу. Всё произошло столь быстро, что Хо оставалось только поражаться скорости реакции слуги. Ким сверлил его надменным, куда более цепким, чем у старшего взглядом, с каждой последующей секундой всё сильнее вдавливая сбежавшего короля в столешницу. Каждая клеточка тела Джуна словно бы в миг окаменела, превращая хватку в поистине несломимую. Он был готов переломать ему каждую кость и ждал лишь приказа своего короля. — Это был весьма опрометчивый шаг, Хо, — растянулся в блаженной улыбке Джин. — Ты заявился ко мне и говоришь, что собрал в моём королевстве многотысячную армию недовольных сабов, и надеешься на то, что сможешь уйти отсюда живым? Ты обвёл вокруг пальца Чимина, позволяя ему захватить твои земли, но не хочешь ли ты обдурить меня? Какая тебе выгода в том, чтобы мне помогать?       Ким Сокджин не любил ходить вокруг да около, особенно в таких делах. Мысль о том, что он проглядел что-то столь значительное, как объединение тысяч недовольных сабмиссивов под покровительством Чон Хосока, раздражала и будоражила его кровь одновременно. Множество домыслов и фактов тут же выстраивались в единую логическую цепочку. И, если всё, в самом деле, было так, как сказал бежавший король Чонов, у Кима не оставалось вариантов, кроме как принять его или немедленно прикончить. — У меня нет настроения для разговоров, когда я нахожусь в столь унизительном положении, — насмешливо прошипел Хо, и Джин тут же приказал Намджуну его отпустить, впрочем, одновременно с тем подав тайный знак, говорящий его доминанту приготовиться атаковать в любую секунду, ведь он всё ещё не определился, стоит ли ему убить Чона, или тот в самом деле способен столь значительно облегчить свержение родного брата с трона. Бывший король, быстро окинув вечно смеющимся взглядом своих старых знакомых, моментально проанализировал ситуацию и решил отойти на безопасное расстояние от пугающего Мона, он всё ещё помнил это оправданное жестокостью прошлое имя саба, подальше. — Тебе нет выгоды в моей смерти, моё общество больше, чем ты можешь думать, а мои руки способны дотянуться дальше, чем кажется. Они будут слушать только меня и пойдут только за мной, — он с лёгкостью понял, о чём в данный момент думал Джин, потому как сам на его месте думал бы о том же. — Я вовсе не собираюсь тебя дурить, и выгода моя, при своей мнительной ничтожности, куда более обширна, чем кажется. Я могу свергнуть твоего брата, даже при том не убив его. И всё, чего я хочу взамен — забрать себе Мин Юнги.       Джин громко рассмеялся на слова младшего, но стоило ему успокоить свой приступ хорошего настроения, как лёгкая настороженность тут же вернулась на место, тут же принимаясь анализировать полученную информацию. — Чего ты хочешь этим добиться? Саба моего брата? Не слишком ли мала плата? И что случится, если я всё же решу, что одного измученного тела Чон Хосока слишком мало для этого мира, и убью тебя так же, как ты убил своего двойника? Я и сам желал бы оставить моего славного черноволосого друга в живых, сделав его символом переворота и свободы, но для чего он тебе? — эти мысли заставляли, в самом деле, тесно привязанного к Юнги, Джина сжимать кулаки. — Он будет жив, и я не буду использовать его тело для удовлетворения своих плотских потребностей, уйми свою ревность. Более того, он будет счастлив, — Хосок небрежно взмахнул рукой в воздухе, словно бы отмахиваясь от какой-то назойливой, глупой мошки, а не от вопроса короля. — Я лишь хочу выменять на него Чонгука, — что-то недоброе сверкнуло в глазах Хо, когда он заговорил о младшем. Взгляд его недовольно помрачнел, показывая, что доминант вспомнил что-то крайне ему неприятное. Казалось, он едва-едва сдерживал на своём лице маску уверенности и беззаботности, через которую без того просвечивала его ярость. — Поверь, наши цели более чем схожи. Ты хочешь более не скрывать своей сабмиссивности и позволить Намджуну овладеть собой, как то и полагается доминанту, — на этом моменте Джин кратко вздрогнул, на долю секунды, выдавая свою ошеломлённость, знаниями Хо, — я же хочу быть счастлив со своим братом, пусть он и не является моим истинным нижним. Касаемо же моего общества, как только я погибну, и тебе стоит быть уверенным в том, что это станет известно в те же секунды, как произойдёт, они воспримут твою реакцию как естественный отказ от смены законов и их прав. Они восстанут и пойдут войной не только на Ким Тэхёна, но и на тебя, мой дражайший друг. Я положил на плаху этого плана своё королевство, обесчещивая весь свой род, и не позволю, чтобы моя смерть помешала этому плану развалиться. Я перерезал свою семью вовсе не для того, чтобы безрезультатно подохнуть в твоём замке, — Хо почти рычал, всё менее походя на того шута, каким он заявился в самом начале.       Он был уверен и в своих действиях, и в своих словах. И потому Джин не смел не признать, — его хороший знакомый в самом деле вовсе не ряженый клоун, и под знаменем его кровавого флага на них двинется что-то куда более угрожающее, чем могло показаться. Смотря на Хосока, король поражался тому, на что способна двигать любовь, — и даже на секунду он не смел подумать о том, что это что-то иное от любви к собственному плану. Он не знал, сколь много времени младший положил на то, чтобы осуществить свой план. Но, во всяком случае, показалось ему, если все мирные договоры, какие только могли быть, давно дали трещину, установить в этой игре свои правила не было бы лишним. — Я свергну Тэхёна и помогу тебе установить новый строй, ты же дашь мне защиту и отдашь Мин Юнги. — В таком случае, — Джина всё ещё поражала жертвенность дома по отношению к родному и, явно иначе любимому, брату, и тем не менее, полная азарта лёгкая улыбка тут же заиграла на его губах, — ты получишь всё, чего захочешь, и можешь рассчитывать на нашу материальную поддержку по отношению к твоему обществу. Слышал, мой брат только недавно вернул Юнги, и потому советую действовать крайне аккуратно, ведь он, пусть и ни за что не признает это вслух, невероятно к нему привязался. Сейчас он наверняка приумножит количество стражи в своей части королевства. Сколько времени тебе требуется, прежде чем мы сможем привести этот план в действие? — Полагаю, ещё около полутора месяца, — на лицо Хосока вернулась довольная улыбка. — Касательно же Юнги, он вернулся от нас. И, разумеется, ему известно, что именно я был его покровителем все полгода, что он скрывался в моём обществе. — В таком случае, об этом обществе уже наверняка известно и Тэхёну, — недовольно скривился старший. — Не думаю, что так, мой друг. Мин Юнги не из болтливых, и, вероятно, скажет об этом своему доминанту лишь после того, как Чимин поведает вам о моей смерти, — казалось, ничто не было способно вытравить хитрости из улыбки и глаз этого человека. — Он, полагаю, слишком печётся о жизнях людей, находящихся среди моих адептов, для того, чтобы обмолвиться с твоим братом об этом хоть одним словом до того момента, пока нужда сделать это не прижмёт его к стене. — У меня ещё один вопрос: что ты будешь делать, если Чимин не пойдёт на обмен? — Полагаю, ты знаешь его не хуже чем я. Мои слуги есть не только в твоём замке и замке твоего надменного брата. Мои слуги есть, в том числе, и в замке Пак Чимина. Да к тому же, не думаешь же ты, что я оставил своё королевство без своих шпионов и воинов? От того, чтобы завладеть Юнги, его останавливает лишь сам Юнги. Он уберегает Пака от Тэхёна, всё же ему отлично известен характер и норов их обоих, он знает, во что может вылиться борьба Чимина с твоим братом, и потому спасает их друг от друга. К слову, именно поэтому, я более чем уверен, что Юнги ни за что не скажет Чимину о том, что я жив, и где нахожусь. Он слишком печётся о нём. И потому, если угроза Тэхёна исчезнет, Чимин ни за что не откажется от возможности любыми способами вернуть Мина себе. — Что, если они больше друг друга не любят? — Не смеши меня, Сок~аа, — тянет Хосок. — Десять-тринадцать лет любви, такое самопожертвование и заступничество, такие вещи не проходят столь быстро. Пока Пак Чимин жив, он, не колеблясь, откажется от всего, если на кону всего этого стоит Юнги. Не важно, что я попрошу взамен, он согласится на это. Что же до Тэхёна, если его смертью не может стать его саб, этой смертью стану я. — Ты хочешь убить его, не убивая? — усмехнулся Джин, подлавливая своего сообщника на словах. — Он будет жив, я пощажу его и навсегда закрою в строго охраняемой темнице. Он будет жив, но проведёт эту жизнь взаперти, и, точно так же, как он относился к сабам, теперь будут относиться к нему. Такой ответ тебя устраивает? — Более чем, мой друг, — Джин блаженно прикрыл глаза и расслабленно фыркнул, провожая взглядом мужчину, вновь накинувшего на голову сырой капюшон кроваво-красной мантии. Стоило королю позвать, как в комнате тут же появился дворецкий. — Прикажите пажам снарядить нашего гостя конём, он не останется у нас на чай.       Сокджин встал, распахивая балконную дверь и выходя на обширную богато украшенную площадку. Когда-то в этой комнате отдыхал его воронокрылый друг, а с этого балкона он покровительственно провожал своих гостей. Тогда ещё будущий король и признанный доминантом. Свободный ворон, парящий над своими имениями и подданными. Джин не стал менять этой комнаты. Он непременно обрежет этому горделивому ворону крылья, а небо окрасит красным. Ведь он — акула, а вокруг него его кровавый океан. Саб улыбается, провожая удаляющегося Хосока взглядом, и не может сдержать своих мыслей о том, сколь скоро он сможет оторвать от неба шмот побольнее. Чуть откидываясь назад, он расслабленно утыкается в спину своего доминанта. — Скоро мы тоже сможем летать, Джун-а, — и хоть на лице саба застыла улыбка, а слова были преисполнены блажи, в глазах короля застряла невыводимая грусть, а за попытками доказать самому себе, что всё будет хорошо, прятался разрастающийся в пустоте репейник страха. Объятия дома были способны согреть только физически, но Джин взывал себя к тем воспоминаниям, когда он всё ещё мог чувствовать своего верхнего душой. — Чон Хосок хочет откусить столько, сколько не сможет прожевать, — вдруг задумчиво посуровев, прошептал он, чеша голую, без возможности надолго надеть ошейник, шею. — Вы правы, мой Господин, — Нам прекрасно знал, что может обращаться к своему сабу иначе, но годы упорного вкручивания в своё сознание необходимых повадок давали о себе знать. Всё в нём жило и дышало только ради его короля. И даже когда они оставались наедине, он всенепременно вставал старшему за спину, продолжая смотреть как истинный воин только вперёд, чтобы в случае нападения, у него была возможность вывернуться и принять смертельный удар на себя. — Вы правы, абсолютно, во всём.       И пусть у Ким Намджуна не было крыльев за спиной для того, чтобы взлететь и вознести своего короля в небо, у него была широкая мощная спина, чтобы закрыть собой, и сильные мускулистые руки, чтобы обнимать его и душить этими руками его врагов. И пусть среди них двоих доминантом был он, Ким Сокджин навсегда останется его господином. Впрочем, слабо усмехается младший, обнимая своего короля крепче, едва ли теперь их можно было разделять на саба и доминанта, — мысль о том, что он более не может почувствовать связи до сих пор болела и гнила у него в душе. — Ты сделал, Джун-а? — немного отречёно поинтересовался блондин. — Да, мой Господин. Я сделал всё, как вы и сказали, уже через несколько дней до нас донесётся весть о смерти Минджи. Эта женщина больше не будет занимать место вашей матери, даже если это место должно быть по истинности.       В комнату почти робко постучались. Несколько секунд спустя дверь бесшумно распахнулась и в кабинет вошла уже давно переодетая в ночное девушка. Живот её топорщился от беременности. — Кто был этот человек? — обеспокоено поинтересовалась она, оглядывая старшего уже полувлюблённым взглядом. — Вам не спится, моя леди? — вновь надев маску заботливого мужа, поинтересовался Джин у своей королевы, отходя от Джуна и ласково размещая руки на её раздувшемся пузе. — Вы должны лучше питаться и больше отдыхать, вам ни к чему перенапрягать себя заботами королевства, ведь вы носите под сердцем будущих правителей. Балуйте себя почаще прогулками и вкусной едой, — нежно посмотрев ей в глаза, он аккуратно оплёл своими пальцами её ладони и, поднеся их к своим губам, осторожно, словно бы боясь сломать, поцеловал костяшки её нежных мягких рук. — Прошу, вернитесь в кровать, моя леди, я скоро присоединюсь к вашему сну.       Девушка смущённо зарделась и кивнула, после чего оставила у Сокджина на щеке сухой след своих губ и поспешила вернуться в их общую опочивальню, прикрывая за собой дверь. Взгляд саба некрасиво исказился, он с каким-то невероятным отвращением продолжал сверлить закрытую дверь, чуть слюнявя большой палец и растирая место поцелуя. — Джун-а, — голос его был как никогда жестким, — я хочу, чтобы она сдохла тоже. — Мне убить её сегодня ночью? — учтиво поинтересовался доминант, уже обдумывая, как будет лучше покончить с жизнью молодой королевы. — Нет, пусть прежде родит, — всё же сумев побороть собственное омерзение и подкрадывающееся сумасшествие, прошептал он. — Нам нужны наследники. Когда она должна будет разродиться? — Не более, чем через несколько месяцев, мой господин. — В таком случае, скажи Джиёну, чтобы он избавился от неё сразу после родов, а ребёнка спрячет в своём публичном доме. И пусть найдёт кормилицу. — Ваше слово для меня свято, мой Господин, — Намджун чуть склонился, выражая свою преданность. Он был столь верен, что был готов, если то станет желанием короля, пойти даже на детоубийство.       Джин блаженно прикрыл глаза, позволяя последний раз себя изрисовать засосами, и удалился прочь. Он знал, что Джун, как то обычно бывало, вот-вот потушит каждую свечу во дворце, погружая это место в абсолютный мрак, и превратится в мрачную тень, способную видеть в темноте не хуже, а быть может даже и лучше, чем на свету. И потому он спал спокойным сном. Уже через несколько дней, как и сказал Нам, до главных дворцов донеслась печальная весть о кончине Минджи — молодая девушка, потеряв своего истинного доминанта, отца Тэхёна и Сокджина, совсем свихнулась и наложила на себя руки, лишь бы душа её успела догнать хозяина. Так как королева Северной столицы была на сносях и едва ли смогла бы безопасно перенести дорогу до центрального дворца, то Джин наказал ей остаться в замке и обеспечить себя отдыхом.       Траурно мрачные одежды легли на плечи королей и их самых близких подданных. В главном замке собралось множество знати, также обряженных в вычурно-траурную одежду. Короли с масками подлинного сожаления и боли утраты принимали столь же лицемерные соболезнования. Никто не был истинно огорчён, и на этой похоронной церемонии не было пролито ни единой искренней слезы. Юнги, облачённый в чёрные одежды, также как и его хозяин, ничуть не выглядел обеспокоенным происходящим. Все, кому было положено знать, были прекрасно осведомлены о том, как именно погибли и бывший старый король, и его обаятельная стервозная спутница. Обсуждать это не было никакого смысла. Оба короля, получив весть о визите от Пак Чимина, рассудили остаться в главном замке, продолжая свою фальшивую скорбь.       Те перемены, что он увидел у этих двоих, страшно его раздражали, — оба то и дело специально друг друга подначивали и выводили из хрупкого равновесия. Однажды Юнги, на удивление всех, даже громко рассмеялся, чем вызвал у своего доминанта долгий ступор. Тэхён старался быть ласков, и даже при всём желании Сокджин не мог узнать в этом отношении к сабу своего брата. Пусть он, как и прежде, разбивал тому лицо, когда старшему всё же удавалось вывести его из себя, после он всегда долго хмурился, и это избиение не реже, чем происходило, превращалось в странные, но страстные поцелуи. Порой сабу казалось, будто бы Юнги и сам получает удовольствие от того, как Тэ грубо знакомит его со всеми более менее прочными и твёрдыми поверхностями этого поместья. Порой Ким Сокджину казалось, что черноволосый вновь сумел расправить крылья и взлететь в своё опасное и непредсказуемое небо.       Как и сказал Хосок, Чимин приехал с информацией о том, что королевство Чон теперь принадлежит ему, а сам бывший король загрызен дикими животными в прилегающих к территориям королевства лесам. Джин слушал, наблюдал и делал выводы. Он то и дело цеплялся взглядом за каштановолосого паренька. Чон Чонгук выглядел отрешенным, потерянным и подавленным. Он жадно ловил направление взглядов своего дома и был столь очевидно нуждающимся в ласке Чимина, что был, казалось, способен выкинуть любую глупость, чтобы снискать хоть немного необходимого внимания. Джин видел, как болезненно, сам того не осознавая и не желая, Чонгук поменялся в лице, когда речь заходила о Хосоке. Джин ловил и полные вожделения, и обожания взгляды Чимина, направленные на, напротив, игнорирующего его Мина. Это было настолько ясно, что слова Хо невольно воспроизводились в голове старшего. Юнги окинул Пака взглядом всего на долю секунды, когда узнал о войне и смерти всей династии Чон, за исключением Гука. Юнги хватило всего секунды, чтобы взволнованно пробежаться по телу сероволосого взглядом, нахмуриться, поняв, что их знания о Хосоке разительно различаются, и снова взять себя в руки. Тэхён, очевидно, не знал. И столь же очевидно ему было плевать.

Чон Хосок отлично знал их всех, и это пугало и восхищало одновременно.

      Стоило Паку удалиться из залы под аккуратный, почти незаметный, но всё также наблюдательный взгляд Юнги, как саб тут же поделился своими знаниями. И пусть было видно, что его терзала мысль о вреде хоть как-то близким ему людям, он не мог молчать, теперь, кажется, прекрасно понимая, что задумал Чон. — Он попытается захватить королевство Ким, — рассудительно, чётко и громко сказал черноволосый. — И как же ему это удастся? — Он захватил уже больше, чем кажется, — поделился Мин, нехотя рассказывая о том, где именно он находился полгода, и что позволило ему остаться невредимым.       Было видно, сколь недоволен Тэхён тем фактом, что до этого момента Юн скрывал от него знания о Чоне, скрывающемся в пределах чужого королевства. Старший буквально чувствовал, как в воздухе веет, сдерживаемой южным королём, яростью. — Мне не известно откуда, но, в самом деле, у этого общества далеко не так мало средств и власти. Он подбирал и пристраивал угнетённых и потерянных, недовольных властью и тех, кому некуда пойти. Не смею говорить, что знаю об этом месте многое, мне не давали подняться там слишком высоко, а о Хосоке я и вовсе узнал, подслушав. Тогда многое казалось мне странным и неясным, но теперь всё кажется простым и понятным. Чон Хосок отказался от своего королевства, потому как ему вздумалось, что он может захватить это. — Чем может навредить взбунтовавшийся скот? — презрительно хмыкнул дом, впрочем, продолжая слушать Мина. — Эти бесполезные сабы едва ли способны хоть на что-то, кроме как попрошайничать и раздвигать ноги перед любым, кто этого попросит, предложив взамен ломоть чёрствого хлеба. — Хоть большинство и, действительно, являются сабмиссивами, — казалось, черноволосый вознамерился проигнорировать слова своего хозяина, — в одном только нашем «доме» было множество доминантов. Я видел славных стрелков, что уходили на охоту в лес, умелых мечников и сильных бойцов. И этот дом был не единственным в столице, по одному только Бохуслану разбросано не менее трёх домов, содержащих в себе адептов тайного общества сабов, — выдал свои сведения о столице «Юга» саб. — Я более чем уверен, у Чон Хосока есть здесь и деньги, и сила, и власть.       Джин недовольно поморщил нос, откинувшись на спинку одного из тронов. Полученные знания ему совершенно не нравились, однако его немного успокаивал факт того, что Хосок обозначает себя союзником северной части королевства, хоть Ким и сомневался, что этому можно верить до конца, — это было бы слишком легкомысленно. С каждой минутой его всё больше смущали слова и выгоды Хо. Он просил взамен только Юнги и говорил, что хочет вернуть Чонгука. Только теперь он смог соотнести слова саба со словами бежавшего короля, и открывшееся ему осознание тут же пробило мозг: что будет делать Хосок, когда вернёт Чонгука? Куда они пойдут и чем будут заниматься?       Мысли эти заставляли Джина мрачнеть. Он разбирал по ниткам гобелен их последнего диалога, пытаясь найти хоть что-то, что было способно выдать истинные намерения Чона. И сколько бы сабмиссив ни гадал, он приходил к одному единственному выводу, — всё упиралось в Юнги. Хосок был готов поступиться условием защиты и обеспечения его людей, но не был готов поступиться «главным трофеем» Тэхёна. Вся выгода Хосока заключалась в Юнги. Отрицать это было бессмысленно. — Дело не только в сахаре, да? — прошептал он сам себе, не заметив, как заставил этим настороженно замолкнуть черноволосого. Тот выжидающе промолчал, буравя Кима взглядом. — Это всё, что мне известно, — саб поставил жирную точку в своих доводах, чуть подозрительно щурясь. — Это уже многое, — не подавая виду, отозвался Сокджин, неспешно вставая и направляясь к выходу из залы под столь же внимательный и аккуратный взгляд Мина. — Нужно разослать по королевству ищеек. Если всё, в самом деле, так, нам стоит подготовить превосходящую их силу сопротивления. — Господин, — прошелестел рядом Намджун, — вам стоит быть аккуратней.       Дом не уточнил с кем именно стоит аккуратничать Киму и только чуть кивнул, показывая своё послушание. — Хосок говорил, — начал король, как только убедился, что теперь они наедине и никто не услышит их разговоров, — что пока у него есть Юнги, Чимин согласится на что угодно. Если Чимин согласится выменять Юнги на Чонгука и своё королевство, эта выгода более чем ясна. Но если таким образом он попытается захватить ещё и моё королевство… — Сокджин замолчал, сурово хмурясь и здорово мрачнея. — Я пустил ищеек по его следу ещё вчера, — успокоил его Джун. — Пока он следит за нами, мы следим за ним. Я защищу вас во что бы то ни стало. — Мы убьём его, как только восстание и свержение завершится, — вновь успокоился молодой правитель. Множество мыслей крутились в его голове. Одна из всех смешила его особенно сильно: Чон Чонгук ненавидел Мин Юнги всей душой, очевидно полагая, что вокруг того вертится мир тех, на кого бы он хотел равняться, и кем бы он хотел быть любим, однако, он совершенно не подозревал, что мир его брата крутится вокруг иного имени. И пусть всё дело было в сахаре, это дело было для Чонгука.       И тем же вечером Ким Сокджин был готов проклинать этого сабмиссива. Без того хрупкий и опасный план обещал развалиться, не участвуй в нём Юн или Чонгук. И тот, кого Хосок неизменно хотел спасти, буквально собственными руками рушил шансы на воссоединение с горячо любимым братом. И пусть он знал, что его брат по какому-то невероятному стечению обстоятельств позволил мальчишке жить, сердце старшего ещё долго колотилось со скоростью загнанного зверя, — что похищение Мин Юнги, что смерть Чон Чонгука ставили на всём плане жирный крест. Его сердце не успокоилось до тех пор, пока он не услышал протяжный стон наслаждения. В тот момент, подумалось Джину, он понял, что что бы ни произошло в этом мире, Тэхён достанет своего саба из-под земли, даже если его похитит сам дьявол, искушенный телом черноволосого столь же, сколь им был искушен Ким Тэхён. Эти стоны были столь громки и откровенны, что так же Джину подумалось, что завтра Мин Юнги точно не сможет ходить на своих двоих. *** — Не двигайся, — тихо просит Тэхён, прижимая тело проснувшегося саба к себе ещё ближе. Тот лишь закатывает глаза и расслабляется, лениво переводя взгляд от потолка к полу и обратно. Размеренное дыхание доминанта путается в смоляных волосах. — Ещё слишком рано…       Ким просит не двигаться, но Юнги и так не горит желанием это делать. Всё его тело болит и ноет. У него тянет поясницу и припекает, обожженную плетью во время вчерашней прелюдии, кожу. Ким просит не двигаться, и Юнги на это хочется усмехнуться лишь, — после вчерашней сессии он едва ли найдёт в себе силы встать с постели. Голова кружится от жесткой недавней нехватки воздуха. Его всё ещё немного пугают собственные наклонности и предрасположенности к получению удовольствия через боль. Но даже так, он может позволить себе расслабиться только под руками своего дома.       Их игры были жестоки, но что бы с ним ни делал Тэхён, Мин знал, — он дойдёт до опасной грани, но не переступит через неё. Ким Тэхён любил брать грубо, хаотично одаривать нежностью и разрушать чужие табу. Ким Тэхёну нравилось ломать что-то в Юнги, но сломать его самого он боялся. Ким Тэхёну нравилось делать саба жертвой собственных действий и противоречивый огонёк страха в его глазах. Этот огонёк никогда не отталкивал, ведь король был уверен, — нижний боится не его, он боится потерять себя, боится решиться на чужие болезненные желания и ещё, пожалуй, боится того, что его доминант снова станет прежним.       Он никогда об этом не говорит, в самом деле, покорно кормя младшего с губ. Он никогда этого не скажет, даже если Тэхён вновь познакомит его лицо с коленом. Ким Тэхён был жесток. И больше всего Мин Юнги пугал тот факт, что эта жестокость ему нравится. Всё его тело было полно глубоких борозд — последствий грубого связывания. Все его тело расписывали синяки и засосы. Всё зудело, гудело и молило о пощаде. — Я так зол, что этот ничтожный скот остался жив, — оставляя укусы и до боли сжимая бока, сквозь зубы шептал Ким. Он вдавливал Юна в кровать, лишая всякой свободы действий. — Ты слишком добр.       Мину так хотелось ответить королю хоть что-нибудь, но он мог только шипеть, закусывать губы и пытаться сдерживать, рвущиеся наружу, стоны. За спасённую жизнь Юнги отплачивал собственным телом. И теперь чувствовал страшную слабость. Пусть он знал, что его дом бывает жестоким и властным, но так же он знал и то, что после тот обязательно попытается зализать каждое из полученных черноволосым ранений. Пусть его доминант был кровавым тираном, Мин усмехается совсем слабо, этот кровавый тиран собирал для него на заднем дворе венок из цветов.       Юнги вздрагивает, выныривая из потока мыслей, когда чувствует мягкий поцелуй в лопатку, и податливо переворачивается на спину, позволяя Киму нависнуть над собой. Тот оглядывает тело саба, и кажется довольным проделанной работой. Потому что после секса черноволосый мягкий и послушный, плавится в руках маслом и почти не дерзит. Тэхён доволен, отмечая про себя каждый расцветающий маками засос и укус, отвлекающий своей яркостью от россыпи шрамов. Потому что после секса Юнги немного смущенно отводит взгляд и позволяет осыпать своё тело лаской. Он подставляет шею под поцелуи, он сам лезет в объятия и находит своими губами губы доминанта, даря тягучие ленивые поцелуи. Разомлевший и вымотанный, он позволял делать с собой всё, что угодно.       Когда по лицу Юнги расплывается сладкая, какой прежде Ким никогда не видел, улыбка, ему кажется, что он чувствует, как из его лёгких испаряется кислород, а небо разгорается страшным огнём. Всё внутри пожаром алым, самым жгучим, самым пьяным. Улыбка эта, кажется, не то что бы сладкая — приторная. Ким готов поклясться, что, если она продержится на лице черноволосого ещё хоть несколько секунд, доминант непременно набьёт себе оскомину. Ему кажется, если Юнги улыбнётся так ещё раз, сердце Ким Тэхёна навсегда остановится. И потому он тут же улыбку эту ловит своими губами. Тот чуть кусает губу дома, оттягивая её и углубляя поцелуй.       Всё вокруг исчезает, рушится и более к ним не относится. Юнги кусается и царапает спину, плечи. Юнги сам оставляет засосы. И эти болезненные переходы от нежности к страсти только больше заводят обоих. Новый чёрный ошейник контрастом крушит все невинные образы, превращая их в греховные падения. Вгрызаться друг в друга, выбивать хриплые пошлые стоны. Потому что Юнги после секса разомлевший и ленивый. Потому что раскрепощённый и жадный. Он без стеснения сам наваливается, по собственному желанию прогибается до хруста и насаживается глубже. Юнги после секса не встанет с кровати, потому что ему никто этого не позволит. И даже если смущает, то глаз не отводит.       Он рассыпается в своих удовольствиях, крошится в объятиях и растворяется в поцелуях. Такого хочется выворачивать наизнанку, чтобы всё, до последней капли крови принадлежало одному только Киму. Такого хочется ломать, разбивать губы и носы, а после жадно впиваться, зарываться руками в волосах, путаться в чувствах, изгибах, вздохах. Такого хочется вжимать в ближайшие поверхности, заставлять молить о пощаде, выдавливать из лёгких остатки самообладания и никому не позволять касаться. И потому Юнги истирается, уничтожает свою гордость, отдаёт всего себя, после вновь отращивая каждую единицу своего характера. Чтобы снова сломать, разрушить, измельчить в пыль. Он поднимается только чтобы позволить себе упасть и оживает для того, чтобы после умирать под пальцами Ким Тэхёна. Собственное существование из раза в раз подвергается сомнению, но потом он вспоминает как дышать, и сумасшедшие ритмы их странной борьбы перерастают во взаимное наслаждение. Юнги покорённый, но непокорный. Впрочем, кажется, и это Тэхёном весьма оспоримо.       Юнги давно не принц, Юнги не королевская кровь, Юнги — сабмиссив. И для него это истина в последней инстанции. Тэхён король. Тэхён доминант. Он Господин и Хозяин. Он самый страшный кошмар и бескрайнее небо одновременно. И это тоже не подвергается спорам. Жизнь — пытка, но у Мина к боли теперь иное отношение. Пожелание смерти всё ещё самое интимное из всех признание в любви, и потому Юнги в тысячный раз желает Тэхёну смерти, срываясь на несдержанный стон и впиваясь пальцами в плечи. Потерянные семнадцать лет не проходят бесследно, напоминая собой, что теперь Юнги — слабый. Теперь ему нужна защита и отдых. Ким Тэхён никогда не узнает настоящую цену, но учитывает даже выданный Джином десяток, а потому даже в этом сумасшествии следит за настоящим состоянием черноволосого, заканчивая утро смазанными движениями ладони по члену, помогая максимально мягко приземлиться после полёта в прострации удовольствия. Он всегда после целует невесомо и, поднимая на руки, относит в купальни. Тот только льнёт, только тает. В королевстве Ким к сабам относятся словно к скоту, но Юнги отвоёвывает своё право быть человеком. В королевстве Ким к сабам относятся как к скоту, но только Юнги для Тэхёна сладкий сахар — самая большая роскошь.       Юнги теперь слаб. Ему нужен отдых и защита. Впрочем, последнего, Мину кажется, даже излишек, — охраны в замке Кимов заметно прибавилось. Они всё ещё находятся в самом сердце королевства, и хоть Чимин вместе с Чонгуком должны были покинуть этот город ещё по утру, Тэхён недовольно щурится и хмыкает. Едва расслышанные им слова брата настораживают. Если всё дело в сахаре, думает про себя Тэхён, поднимаясь с кровати, то он поотрубает всем сладкоежкам, смеющим покуситься на чужое, каждую конечность, до которой только сможет дотянуться. Тэхён уверен, — он дотянется до всех.       Весь день они обсуждают с Джином всевозможные планы и стратегии обороны, подавления и изничтожения армии. На столах расстилается огромная карта их королевства, и они долго спорят, что-то друг другу доказывая. Ближе к середине дня Мин так же выбирается из почивальни и присоединяется к дискуссии, отмечая хоть как-то ему известные пути и города. — Я был здесь, здесь и здесь, — Юн ведёт пальцем по карте от одного до другого пункта. Он старается выглядеть как можно естественней, но Джин уверен, тот осторожничает и при нём не рассказывает и половины того, что ему известно. Однако и этого достаточно для того, чтобы Джун тенью скрылся из помещения, спеша раздать своим личным слугам-ищейкам новые данные. Когда они решают прерваться, а Джин выходит из залы под предлогом того, что утомился, черноволосый немного хмурится и беззастенчиво, хоть и с болезненным шипением седлает бёдра, не ожидавшего такой инициативы со стороны саба, Тэхёна. Юн прижимается грудной клеткой, буквально, продавливаясь под опускающимися на его поясницу руками и шепчет на самое ухо: — Я солгал.       Он шепчет это столь тихо и интимно близко, что младший тут же усердней сминает чужие худые бока своими ладонями, натягивая на лицо блаженную улыбку и аккуратно косясь в сторону дверей залы. — Джин что-то знает, — продолжает саб извиваться под руками Тэ, хоть каждое движение и давалось ему со скрипом. — Поэтому я солгал. Все точки, что я указал, — ложь. Я знаю про десять домов, — Юнги почти до хруста выгибается и откидывает голову назад, позволяя Киму оставлять там мокрые засосы. Этот спектакль для Джина Мину не нравится совершенно, ему невероятно больно после прошлой ночи, а от манипуляций доминанта горит в паху от возбуждения. — Я покажу их только тебе, — в пошлый глубокий поцелуй на грани слышимости для Тэхёна говорит саб. — Я думал, мой брат был с тобой достаточно груб для того, чтобы ты сегодня даже не смог встать с кровати, — их прерывает смех Джина. — Но, кажется, мой дорогой брат настолько с тобой отелячился, что тебя хватает на то, чтобы самому к нему лезть. Или же это Юнги огрубел настолько, что потуги моего брата теперь для него не более, чем лёгкая тяжесть в спине?       Тэхён только недовольно фыркает, сверкая своими совершенно чёрными непроницаемыми для лишних эмоций глазами, и убирает руки с чужих бёдер, ведя ладонями вверх по пояснице. Он доводит ладони до чужих лопаток и, лишний раз не провоцируя старшего, слабо надавливает на плечи, заставляя Юна отстраниться. Остаток дня они тратят на фальшивый план. Джин делает вид, что ничего не знает, Юнги делает вид, что ни в чём его не подозревает, а Тэхён делает вид, что весь этот пустой план обороны имеет под собой прочный фундамент истинной информации. Ближе к вечеру южный король приказывает его свите начинать сборы. Они тратят ещё сутки на то, чтобы сделать вид, что в этой игре нет предателей, а правила никому неизвестны. И только на вторые сутки после приказа собираться, они выдвигаются обратно, напоследок обмолвившись и условившись о том, что встретятся в этом же месте через месяц для того, чтобы поделиться полученной информацией. — Мы не сможем подавить это восстание раньше, чем они нападут. Без крови не обойдётся. Просто чтобы ты знал, я не собираюсь никого щадить или отпускать, — предупредил Ким. — Я не пощажу даже своего брата, если он в самом деле пойдёт против меня. И я не пощажу даже тебя, если ты посмеешь наставить на меня меч. — В этом нет нужды, — Юнги отвёл взгляд в сторону зашторенного окна и неопределённо хмыкнул.       И пусть он не уточнил, в чём именно не было нужды, КимТэ показалось, что во всём и сразу: он не считал нужным передавить всех раньше, чем будет доказана их вина, и даже если он считал, что нужды нет в проливании чужой крови, так же он говорил о том, что не нуждается в предупреждении доминанта, ведь и без того это знал. Юнги не уточнял, но Тэхён понял, что саб не считает, будто бы, если он или Сокджин наставят на него меч, у него будет нужда их пощадить. Юнги знал, что его может ждать, и, кажется, совершенно не был против подобного исхода.       Время кружилось в погодном вальсе. Листья смывало дождём, а дождь превращался в первый снег, что, кружась, укладывался на мощёные дорожки. Мимо проносились кружева небес, где светлое неизменно сменялось тёмным, после постепенно возвращаясь к светлому. Природа играла собственную музыку, что прекрасно сочеталась с перезвоном скрипок и виолончелей, голосящих под сводами просторной залы замков Южного королевства. Они дополнялись игрой Юнги, с легкостью перебирающего пальцами по клавишам и высекающего из-под них чудесные разнообразные звуки.       Снег, до этого успевающий стапливаться, теперь лежал более уверенно, и потому, каждый раз выходя в город вместе со своим доминантом, Мин всё чаще натыкался на перезвон детского смеха, криков и возни. Всё это напоминало ему об оставленном в тайном обществе Марке. Город полон живых эмоций и красок, а белый снег, порошащий с неба, только больше оттеняет и привлекает внимание к тёплым ярким накидкам, снующих между прилавков, людей. Лотки со свежей выпечкой, как обычно, набирают вокруг себя самое большое количество народу: кто-то греется от одного вида раскалённой печи, кто-то покупает сладости и вжимается пальцами в свежие булки. — Горячее! Горячее! Хватайте, пока не остыло! Всего три медных! — зимой, пусть и не очень здесь холодной, всё, что хоть как-то может согреть, расходится на ура, и потому только ленивый не желает привлечь внимание к своим всевозможным горячительным настойкам, чаям и еде.       Тэхён по своему обычаю манерно тянет смуглую руку и укладывает на лоток несколько монет. Они с Юном оба спрятаны от лишних глаз под тёмными дорогими мантиями, отделанными изнутри греющим их мехом. Молочный тёплый мех путается в чёрных волосах саба, создавая контраст и завораживая своим видом. Мину нет лишней нужды скрывать лицо, и тем не менее Ким, от греха подальше, тянет за меховую оборку вниз и прячет его. Впрочем, глаза продавца нервно скользят по чужой бледной шее и застревают на чёрном толстом ошейнике, где золотом влит герб Кимов. Мужчина чуть вздрагивает, и пусть не может быть до конца уверенным, протягивает самую лучшую выпечку партии, — это точно королевский сабмиссив, и потому рядом, очевидно, должен стоять кто-то невероятно статный и высокий по своему чину. Кондитер надеется, что это не Король. Но его взгляд быстро скользит по смуглой руке. Королевская печатка на пальце всем своим видом показывает, что стоит дороже жизни людей всего рынка. У мужчины мелко дрожат пальцы, когда он тянется за сдачей, коря себя, что не поверил своему давнему другу, тоже кондитеру, когда тот говорил, что король любит прогуляться туристом по городу. Властная рука лишь взмывает в воздух, словно бы её владелец от чего-то отмахнулся, натягивает аккуратную цепочку поводка и продолжает своё движение. Одна из булок тут же оказывается в руках Юнги, и тот тихо шипит, ощущая кожей весь жар теста.       Такие прогулки по городу не были редкостью, и Мин не знал, — король выслеживает, или же ему просто доставляет удовольствие тихая прогулка по шумным улицам Бохуслана. Подолы их накидок мели по заснеженным тротуарам, и точно как за ними тянулся шлейф протоптанной тропы, столь же заметно свои отпечатки оставляло время, бегущее вперёд них. Раз в месяц они, в самом деле, отправлялись в центральный замок и проводили там несколько дней, обсуждая всё так же не до конца правдивые стратегии, и всё так же умело притворяясь, что никто ничего и никого не подозревает. В такие моменты между сабами и доминантами стирались всякие границы. И было вовсе не важно, запястье или ключица. Юнги осторожничал и тем не менее блистал своими навыками, — стратегии из-под его рук выходили столь же складными, сколь и мелодии рояля. И как бы Тэ того ни хотелось, ему пришлось признать: если бы черноволосого не свалило известие о собственной сабмиссивности, а на ключицах не прорезалось бы проклятое имя, он мог бы не только отбиться от нападения, но и сам отрезать от владений Кимов приличный кусок территорий. Он умело навязывал свои решения проблем, обходя выгодные для Сокджина. — За полгода я видел Хосока только однажды, и тогда же я случайно узнал, что именно он является их предводителем и покровителем. Однако, нам до сих пор не известно, где именно он скрывается. Как теперь известно, «дома» сабов у него есть в, абсолютно, каждом городе, у них есть оружие и они готовы напасть в любой момент. Он блуждает от одного дома к другому. Однако, все силы он стянет прямо сюда, — Юнги провёл пальцем по карте и остановился недалеко от центра. — Крон. Нет места, лучше для главного штаба, чтобы избавиться от вас обоих. Если бы я хотел захватить власть, я собирал людей здесь, — саб внимательно посмотрел на Джина и перевёл свой взгляд за его спину. — Собирать людей в пусть и густонаселённом, но столь защищенном месте, как ваша столица, слишком опасно и опрометчиво, хоть я и не сомневаюсь в том, что здесь тоже находится по меньшей мере два «дома» сабов. И всё же стянуть сюда всех Хосок не рискнёт. — А Крон находится недалеко, да к тому же со стороны леса, защищающего город… — задумчиво прошептал Джин, буравя взглядом точку, на которую указывал черноволосый.       Чреда собраний и обсуждений, к которым были подключены и предводители войск, шли один за другим, но столь скрытно и бесшумно, что можно было подумать, будто бы в королевстве цвёл мир, покой и порядок. Суровые доминанты презрительно косились на Намджуна и Юнги, недовольно шипя, что чёртовым отбросам не место на подобных обсуждениях, и почти в открытую обвиняя их в возможном предательстве. Шли дни и напряжение всё нарастало. Тэхён не подавал виду, но в его ушах всё ещё стояли слова Юна: «Джин думает, Хосок соберёт людей в Бохуслане». Младший на это хмурится только. Его мучают сомнения, однако, ему не позволено показывать на своём лице смятения. Их план требовал куда больше, чем казалось.       Точно так же, как за окном сменялась погода, чредой событий мимо проносились именины двух мальчишек, которыми разродилась северная королева, к сожалению, скончавшаяся при родах, а после и именины Ким Тэхёна. Они праздновали, как того и требовала королевская кровь: долго, пьяно, громко и на широкую ногу, — они не смели показать, что их каким бы то ни было образом страшат или беспокоят предстоящие события. И чем крепче становился снег, тем ближе было неминуемое восстание.       Как бы оно ни было ожидаемо, сражение началось неожиданно.       Это было напоминанием всем и каждому, — кого нельзя было подкупить, можно было убить. Ким не задумываясь отдал своим воинам приказ, и всё двинулось по плану. Тэхён не любил затягивать, и в тот день он думал о том, что ему, как то и планировалось, удастся потушить огонь восстания не более, чем за несколько дней. И всё же он ошибался, даже многочисленные ищейки, доносившие им информацию, не могли знать, сколь сильна злоба восставших сабмиссивов, — огонь восстания охватил Бохуслан. Юнги во всём был прав. Но даже его превосходный план, от которого не смели отступать солдаты, не мог подавить чужого гнева. Юнги был прав во всём, и его единственной ошибкой было полагать, что у Чон Хосока было недостаточно много людей для того, чтобы начать восстание во всех городах одновременно.

В один миг всё королевство превратилось в горящее яростью поле.

      Дома полыхали, вокруг всё звенело и скрипело от посмертно скрещиваемых клинков. Алые, как и их мантии, флаги рвались и развевались на ветру, оглашая начало боёв. Разносящиеся крики перемежались с последними хрипами заливающихся в собственной крови людей. Красивый и полный роскоши, живший своей жизнью, Бохуслан напоминал собой пучины ада. Живые лежали на мёртвых, а мёртвые придавливали собой живых. Поистине жуткая картина открывалась королю, — теперь их королевство в самом деле выглядело кровавым. Стук множества копыт и воинственные кличи, — люди бились не на жизнь, а за неё. Но вместо неё находили лишь кровь, боль и собственную смерть.       Тэхён сносил головы и рубил руки, не желая оставаться в стороне, — ситуация столь сильно выходила из-под контроля, что он не имел права отсиживаться во дворце и ждать своей участи. Где-то в толпе точно так же сражался его саб. И не было ничего ожесточённей, чем то, что доводилось видеть Киму. Теперь он понимал, что произошедшее в королевстве Чон было для Хосока не более чем репетицией. Куда бы король ни поворачивал своего лица, всё вокруг было алым. Нос забивал запах гари, а небольшие раны, что он успел получить, тут же покрывались пылью, поднимаемой множеством людей и лошадей. Громкое ржание коней, ожесточённые звуки битвы. Казалось, город топило от обилия крови, впитываемой в грязный снег.       Доминант затоптал и забил массивными ногами своего коня не одного носителя бордовой мантии, и тем не менее, казалось, их не становилось меньше. Он так бы и сносил людей на своём пути, если бы кому-то не удалось подрезать его коня. Тот громко завопил и завалился на бок, придавливая Кима своим весом к холодной слякотной земле, заставляя вскрикнуть. Доминант принялся, как можно скорее, выбираться, то и дело недовольно шипя от боли в придавленной ноге. В руках он крепко сжимал окровавленный многими меч, — даже если он здесь, в самом деле, погибнет, он заберёт убийцу с собой.       Однако, не успел один из плащей наброситься на короля, как его тут же закрыли, с лязгом выбивая из рук врага меч. Человек под плащом вытянул первый попавшийся меч из ближайшего мёртвого тела. Ему было плевать, был ли этим телом кто-то из его соратников или же то был один из королевской стражи. Звоны стали мешаться с повсюду разносившимися криками, а гарь полыхающих домов размазывалась в свинцовом запахе крови. Юнги поражал своей подготовкой.       И время, выигранное им для короля, спасло ему жизнь. Мин бил молниеносно и чётко, он метил только в жизненно важные органы и умело парировал, — с Тэхёном во дворце они сражались часами, то и дело загоняя друг друга в тупик. Он заставлял признать любого, — он был сабмиссивом только по расположению имени на теле. Острый ум, позволяющий ориентироваться в ситуации, и упорство, вколоченные, в даже прилично ослабленное тело, навыки делали из черноволосого превосходного бойца. Он столь лихо уворачивался и ловко контратаковал, что порой Ким Тэхёну казалось, что его победа, в самом деле, была не более, чем волей случая.       Азарт бойни не застилал ему глаза, и потому красные плащи один за другим складывались мёртвым грузом и посмертным криком у его ног. Доминант даже не хотел и знать, сколь сильным был бы его нижний, если бы не пожертвовал ради него десятком лет своего здоровья и продолжал бы сражаться с ним каждый день. Не потому что это внушало ужас. Это внушало уважение. Но пробуждало невероятное желание сразиться с ним в полную силу. И не будь Юн на его стороне, то дом непременно обрушил бы на него всю силу, что только смог. Мин Юнги был столь невероятен в сражении, что Ким Тэхёну хотелось победить его в честном бою. И это желание затмевало боль в ноге, заставляя доминанта сражаться с алыми повстанцами с ещё большей яростью. В конце концов, у него не было возможности прохлаждаться.       И всё же, подумалось младшему, он вдруг понял, почему Джин называл Мина могильной птицей, — в этом сражении многие встретили смерть именно из его рук. Если чёрный был цветом несчастий, Мин Юнги, в самом деле, мог называть себя жнецом, несущим за собой смерть. Но никто бы не смел подумать, что кровавый король проиграет, — его ярость и мощь были столь обжигающе сильными, что ему едва ли можно было сопротивляться. С детства он жил войнами и кровью, превращая любое поле битвы в свой дом. Азарт битвы столь бил в мозг, что доминант и вовсе, казалось, был неспособен чувствовать боль. Он резал и крошил, безжалостно вгрызался сталью своего меча в чужую плоть. И хоть его цветом никогда не был чёрный, сам он не нёс ничего, кроме смерти.       Он не знал, сколько длилась эта бойня, но знал, что в замок всё ещё никто не проник. Мёртвых на поле боя было в разы больше, чем живых. Пыльные алые накидки устилали собой мокрую и грязную землю. Всё вокруг напоминало собой огромное, не знающее краёв озеро. Красное, оно было кровавым. Вдалеке всё ещё можно было услышать отголоски битвы и завывания боли едва живых, но уже безнадёжно умирающих сабмиссивов и, желавших их защитить, доминантов. Юнги тяжело дышал, срывая со своего лица защитную маску и смотря на столь же уставшего, но несколько довольного, насколько мог быть довольным король, которому пришлось вырубить значительную часть горожан своего любимого города. — Для тебя бойня лучше чем секс, да? — усмехнулся Юн, всё пытаясь отдышаться.       Мелкая россыпь ран на его теле кровила и больно стягивала движения, но он старался не подавать виду. Ему было сложно держать планку в этой, он не мог назвать её иначе, жатве. Каждая часть его тела столь напрягалась, а все чувства обострялись, что само время обещало замедлить свой ход. Он слабо помнил, как именно сражался. Порой ему казалось, что вместо него бьётся кто-то иной. Мин чуть скривился от боли и почесал окровавленными пальцами шею выше ошейника, который он не снял даже встав в ряд с солдатами. Из многих тел торчали стрелы, чьи-то головы и прочие части тела были размозжены и раздавлены, что заставляло Мина поморщиться. Убирать тела, подумалось ему, будут ещё долго. И пусть этот день окончился их победой, черноволосый знал, — многие отступили и затаились. И пусть сегодня они не отбили ни Бохуслан, ни королевский дворец, это вовсе не означало, что в королевстве теперь нет полностью захваченных городов. Та цена, которой они расплатились, была столь велика, что черноволосый мог с уверенностью заявить о том, что даже при этих результатах Хосок, определённо, остался в выигрыше.       Мрачная тень нависла над королевством Ким. И Мин уже судорожно обдумывал новый план, исходя хотя бы из того, что видел своими глазами. Мин Юнги не знал, что будет дальше, но уже сейчас мог сказать, — столица Южного Королевства не скоро оправится от этого нашествия. Красивый город Бохуслан никогда не станет прежним, как и все его жители. Небо этого города, как и всего королевства, было пропитано дымными чёрными завесами и кровью. Более оно не напоминало собой благородные земли, открытые для путешественников и новых свершений.       Стоило Юну на долю секунды прикрыть глаза, как метку его прошило страшной болью, заставляя тут же напрячься и обернуться, — то кричала в нём опасность. Тэхён, кажется, всё же был ранен больше, чем казалось, а его нога прилично ограничивала его в скорости и подвижности. Он всё ещё тяжело дышал. Алой мрачной тенью к нему довольно быстро подкрадывался один из повстанцев. Мин корил себя за излишнюю задумчивость, заставляя себя вспомнить, что они всё ещё находились на поле битвы. И пусть число мёртвых было невероятно огромным, оно было не абсолютным. Он был слишком далеко, в отличие от стремительно приближающегося «алого», и прежде чем он опомнился, уже сорвался с места, одновременно окрикивая доминанта. Всё решила пара секунд. Алый плащ окропился кровью и прорезался от прошедшего насквозь меча, а нападавший с хрипом опустился на землю. — Надо же… — медленно поворачиваясь к, уже напрасно успевшему ослабить хватку, Тэхёну. Мин смотрел на своего короля стремительно пустеющим взглядом. — Успел…       С последним словом изо рта его сгустком вырвалась кровь. Точно так же, как он пронзил своего противника, повстанец пронзил и его. В глазах его потемнело, а тело медленно начало наливаться свинцом, — из его бока торчал меч. Голова забивалась бесконечным роем воспоминаний, что тут же вылетали прочь. Он чувствовал, как по его подбородку и боку стекает густая и горячая кровь. Но ничего не волновало сознания раненного сабмиссива так, как полные неверия глаза и трескающаяся маска уверенности на лице Ким Тэхёна. — «Ничего», — смеётся Юн тихо, — «Боги любят меня». — «Все, кого любят Боги, умирают молодыми», — возвращается ему в угасающее сознание болезненной насмешкой голос Джина.       Тёмные воды топят собой, липнут и не позволяют выкарабкаться из своих вязких пут для того, чтобы прежде чем обвалиться окаменевшему Тэхёну в руки безвольным мешком, сказать ему даже короткого «я рад», застывшего на окровавленных губах.