A.S.P.

Им шестнадцать, и это самое время для юношеского максимализма, чтобы считать, что жизнь — дерьмо, а в будущем для тебя найдется только угол в вонючем мусорном ящике. Роуз их не слушает, вернее, она слушает, как с унылой надеждой в лучшее ноет Малфой, но ей по самое причинное половое место, о чем он там ноет. Хотя она догадывается, особенно по большому пальцу, которым тот тыкает в близ сидящего Альбуса. — Не все так плохо, Ал, — гриффиндорка прослушала все, начиная с «он заколебал» и заканчивая «ну скажи ему». Она обещала родителям (маме) не общаться со Скорпиусом, так как один из них (папа) до сих пор дуется за то, что у его жены (мамы) было что-то с родителем Малфоя (папы). И как истинная гриффиндорка, этим правилом, обещанием и клятвой, произнесенной проникновенно и с честными-пречестными сияющими преданностью глазами, она пренебрегает с n-ный год. Роуз тянется через стол и накрывает поттерову ладонь, поддерживающе сжимает и говорит, что все будет хорошо. Вообще-то, не все хорошо. — Да? Ты серьезно? Конечно, все будет хорошо, от меня ж весь курс в стороны разбегается! Они ж меня боятся, видите ли. Скорпиус вздыхает. Снова. Роуз шепчет ему, что даже через три места сидящие ее слышат: — О, конечно, трагедия. И закатывает глаза за пределы орбит, на что Альбус обидчиво поджимает губы и еще больше скукожился, норовя лужицей растечься на полу. Но он растекается на плече Малфоя, хотя тот поддакивает Уизли-Грейнджер. — Его максималистические выводы из этой ситуации просто фундаментальные. И на все мои аргументы Ал просто шипит. Как ты порою. Гриффиндорка усмехается и потягивает сок, любуясь и задаваясь вопросом, почему несмотря на все слова Скорпиуса, Поттер даже бровью не ведет; вернее, ведет, и даже тычет плечом, возмущенно цокая, но ничего громче двадцати Гц не производит, и уж тем более не думает о том, чтобы лишить Скорпа слуха напрочь. Роуз приходит к мнению, что это тайный заговор, или на Слизерине из скользких побуждений отыгрываются как-нибудь изощреннее и орут друг на друга только в самых крайних случаях. — А может вам просто поговорить? Ну, с группой, объяснить все? — тянет Роуз, оглядывает преподавательский стол и директрису МакГонаголл в частности. Приходит мысль, что они могли бы к ней за помощью обратиться. Альбус распахивает глаза, мол, как так? Как тебе такое в голову пришло, и своенравно пренебрежительно пфыркает в сторону. — Думаю, не та тактика, — криво улыбается Скорпиус и проводит ладонью по темным отросшим волосам Ала. Слизеринец на его остром плече расслабляется, прикрывает глаза, и уже не скажешь, что внутри него бушует огонь раздосадованной печали и гнева. — Я вижу, — и больше они к этой теме не возвращаются.

***

Юношеский максимализм — штука ужасно, ужасно проблематичная, и если Скорпиуса учили держать себя в узде с самых малых лет, то дети Поттеров и Грейнджер росли, буквально, предоставленные самим себе, и уизлевское выражение «у тебя эмоциональный диапазон как у зубочистки», нагло с корнем вырванное у ее матери применялось в самых логично-подходящих и отнюдь не очень актуальных ситуациях, и Роуз не забывала при этом строить осточертительно-умное выражение лица. — Вообще-то, умение держать себя на публике — одна из важных черт аристократии, — парировал Скорп, поправляя дорожную сумку на плече. Гриффиндорка только пуще разразилась криком: «Что ты себе позволяешь, чистокровное отродье?!», что Малфой успел предусмотрительно помолиться. Мало ли: «Господи, кто дал ей этот противный голос?» — Это не значит, что надо изображать из себя хладнокровного бесчувственного чурбана! — почти визжала девушка, сжимая руки в кулаки, из-за чего не только Малфой, но и мимо проходящие вздрагивали и торопились к главному выходу. — Слушай, — Скорпиус выдохнул, — что ты от меня хочешь? Потому что за десять минут разговора Роуз Уизли смогла предъявить только ходатайство в его несовершеннолетний адрес, обещая устроить его дальнейшую жизнь пинком под зад, навстречу колким приключениям. Девушка от возмущения настолько глубоко вдохнула, забывая выдохнуть, что ее ноздри раздулись до неописуемых размеров, а лицо — краснющее, — потихоньку синело. И как на ультразвуке гриффиндорка выкрикнула, заставляя жмуриться от пробирающегося по телу писка даже заткнувшего уши Скорпиуса. — Да как ты смеешь, Скорпиус Малфой! Ты, скотина, из высшего сословия, совершенно зазнался! Что, раз едешь к папочке, то можно и забыть про нас, как про грязь под ногтями? Да что грязь — ее у тебя никогда не было, — как про пыль. Мы для тебя всего лишь пыль в воздухе! Ну, чертов платиновый зазнайка, только покажись еще и я… — Что здесь происходит? Во-первых, а) Альбус не выспался, по причине, которую он скрывает ото всех последние полгода Во-вторых, б) Ему не очень-то нравилось, когда Роуз кричит. Когда она кричит, это больше похоже на попытку запустить внутричерепное кровоизлияние, и мысль быть убитым не от Авады врага, и что менее вероятно от старости, а от каких-то девичьих писков радовала Альбуса даже меньше, чем знакомство с родителями Малфоя. Малфой помахал ему рукой в паре метров, позволяя себе, наконец-то, услышать окружающий мир, и ухмыльнулся в лицо опешившей Роуз. — Все в порядке, Ал, просто наша леди чересчур громко высказывала свое глубокое сожаление. Так растрогалась по поводу того, что ей будет нас так не хватить, и что она с нетерпением ждет начала следующего семестра. Гриффиндорка, внимая каждому слову, пристыдилась, опустила глаза в пол, и вяло болванчиком покивала головой. — А, ну ладно, — хмыкнул Поттер по пути, огибая Уизли и, прощаясь, поцеловал ее в макушку — благо, хоть где-то он был выше, в прямом смысле слова. Лицо его выражало неимоверно-фантастическое ровнопофигистическое выражение и чувства абсолютных благ спокойствия и умиротворения; Скорпиусу он кивнул, чуть улыбнулся — и это завораживало, — и подхватив сумку, сжимая ее крепче, последовал на выход. Роуз стояла в той же позе, в какой ее оставили пребывать. Но Скорпиус, не страдая заносчивостью, как его отец в данные годы, поспешил все-таки разъяснить взвинченной истеричке с манией обвинять всех во всех грехах, что вообще тут произошло: — Алу разрешили отпраздновать Рождество в мэноре. Вернее, это было вынужденное согласие старшего Поттера под давлением моего отца и криками Альбуса, что ему хочется встретить праздник с другом, — Малфой спрятал руки в карманы джинс, выглядя как нельзя гордо и статно — истинный наследник своей фамилии. — Почему семьи не объединились, ты и так понимаешь. Миссис Поттер уперлась в своей позиции, что она и Рон черта с два видали меня и моего отца на, по сути, семейном празднике. Так что удачи повеселиться с малышкой Лили и тварью Джеймсом. Честно, я впервые настолько рад, будто рождественское чудо, о котором глаголят на каждом углу, вот-вот свершилось, озарив мой силуэт призраком бесконечной благодати, — Скорпиус схватил чемодан, вытягивая ручку, и улыбнулся милой подруге. — Счастливого Рождества. И хоть у кого-то оно обещало быть счастливым.

***

В отличии от Гарри Поттера, Альбуса Северуса Поттера, наполовину названного в честь крестного, Драко любил. Благодаря безграничным потокам словесности своего единственного сына, в которых чистые восемьдесят процентов был компромат его похождений и времяпровождения с Поттером, старшему Малфою нередко казалось, что Ала он знает вдоль и поперек. Знает, что у Ала есть родинка под лопаткой, что улыбается Альбус редко, но его улыбка ужасно-завораживающе красива, что глаза у него яркие-яркие, насыщенно-зеленые и в них несомненно можно влюбиться. В общем-то, за шесть лет учебы Драко не только изучил Альбуса, но и наладил контакт с сыном после смерти Астории, став для него не столь отцом, как вторым по значимости другом. Лидирующую позицию вот уже сколько лет занимал Поттер, и Драко честно себе доказывает, что не стоит удивляться, орать или падать в обморок, если однажды сын вместо предложенной-подложенной ему невесты приведет окольцованного Альбуса. И праздник этот — Рождество и каникулы, которые Драко отвоевывал больше у стервы-Джинни, Гарри почти не возмущался, — был личным испытанием Малфоя, способом сблизиться и найти консенсус, точку соприкосновения, общие темы разговора с его, Поттера, средним ребенком. Когда юные волшебники приехали в Малфой-мэнор, путем длительной поездки на поезде, такси и трансгрессии, смеющиеся и беззаботно болтающие, радостная тетушка Белла первая из всех родственных гостей поспешила обнять двоюродного внука, которого полюбила с первого взгляда, как когда-то Драко, вводя в состояние тотальной обескураженности сразу обоих гостей. Альбус рядом старался не шевелиться, и делать это было не трудно, когда тебя прожигают с четыре пары глаз, а пятая — обнимает лучшего друга, который крепко сжимает твою руку и не дает вырваться. И сбежать. И послать всех к черту. — Мальчики, я так рада, что вы пришли. У нас все готово, скоро можно будет садиться к столу. Не надо стол, хочется прохныкать Алу, не надо праздник, давайте мы отдельно друг от друга в комнатах посидим. Мистер Малфой, который уже лет двадцать пять как может зваться так, с глазами Скорпиуса — или у Скорпиуса глаза отца? — протянул доходящему ему до подбородка Алу ладонь, и у Поттера не было ни единого шанса не протянуть свою руку в ответ. Непочтительность — не то качество, которое красит человека. — Драко Малфой. Рад с тобой познакомиться. «Лично». У Драко была натянутая улыбка, а у Альбуса выражение подходящей смерти. И может старший этого не заметил, а Белла потянула на себя Нарциссу на «очень важный» разговор, и Люциус скрылся за углом, приговаривая о не сделанных делах, то вот этот вот странный человек, прожигающий Поттера с первой секунды его здесь появления, определенно догадался, что Ал сейчас всенепременно упадет ничком, утащив с собой Скорпа. Как он вообще на такое подписался? — И мне, — выдавил слизеринец, переминаясь с ноги на ногу, и смотря куда угодно, только не на человека в черном. В черном. Скорпиус подхватил друга за плечи, рассмеялся и скинул немногословность Поттера на его волнение, что вполне из себя представляло правду, утащив его показывать дом. Помещения. Комнату Скорпиуса. — Там моя смерть без косы сидела, да? — прошептал Ал, заглядывая в серую дымку малфоевских глаз. — Ну что ты, конечно нет, — пропел юноша, открывая дверь второго этажа и первым пропуская бледного, как свет рождественской луны, Альбуса. Тихо прикрыв дверь, слизеринец включил свет и довел парня до самой кровати, лучше всякого осознавая, что тому нужно присесть. И шоколадку. — Это был крестный моего отца. Кстати, в честь него тебя и назвали. Альбус сначала ничего не понял, а потом понял слишком много, и переволновался чересчур сильно, что кровь, ударив в голову, вывела из строя ход вестибулярного аппарата, и лицо слизеринца медленно зеленело, как герб их факультета. Скорпиус сел на корточки перед Алом, сжал его пальцы в своих руках и низким, тихим голосом, которым тот иногда читает Поттеру собственного сочинения сказки на ночь, постарался его успокоить. Глядя в зеленые глаза. Уплывая с этого цвета. Улыбаясь, не контролируя скулы, которые только шире тянутся в стороны, и любуясь той интимной улыбкой, которую Альбус изредка показывает Малфою. — Ну чего ты, испугался? — хмыкнул блондин, поглаживая большими пальцами тыльные стороны чужих ладоней. — Согласен, каждый младенец, смотря на это скопище сумасшедших, заревет громогласным визгом, как наша Роуз. Поэтому вместе мы очень редко собираемся. Ал призрачно и беззвучно хохотнул, сжав покрепче ладони Скорпиуса. Тот с минуту помолчал, обдумывая следующую фразу, и продолжил. — Я хотел тебя с ними познакомить еще три года назад, но папа взял с меня обещание, что для начала ему самому следует подготовиться к этому знакомству, и я ему в этом активно буду помогать. Как видишь, три года моих заливаний в его аристократические чистокровные уши — и он самолично проявляет инициативу. А Драко Малфой, к твоему сведению, не из тех, кто первый протягивает руку. Скорпиус сомкнул губы и скромно, томно улыбнулся. — Альбус, ты мой друг вот уже шесть лет. Ты был со мной, когда умерла моя мать, когда наши обделенные умом одноклассники выискали забаву попрекать меня в родословной и единственный, у кого хватает нервных клеток, которые не восстанавливаются, терпеть все мои заскоки. Ты уже давно часть моей семьи, я хочу, чтобы и они это поняли. А если ты волнуешься до такой степени, что стоять невозможно, просто сожми, крепко-крепко, мою руку. Я никому не позволю тебя здесь обидеть. Пару шуточных поцелуев по чужих пальцам и ладоням. Если бы это не так смешно, как приятно, Ал бы пожелал вечно так сидеть. Он и так желает этого. Им вообще очень редко удается побыть наедине. — И по поводу Северуса не переживай, он хороший. Смотрит, конечно, на всех, как на лабораторных крыс, но по пробиркам тебя не расфасует. Ты кстати, знал, — Скорпиус сделал паузу, отводя взгляд то в сторону, куда посмотрел вслед Альбус, то вновь на друга, ловя его вопрошающий взор. — У тебя глаза бабушкины. Северус ее очень любил. Он не станет тебя обвинять в заносчивости, которой у тебя ни капли. Скорее уж я — лорд Волан-де-Морт, чем ты гадкая и склизкая сволочь. Еще немного, подумал Скорпиус, чувствуя чужие пальцы в своих светлых волосах. Еще совсем чуть-чуть. Альбус расслабленно рассмеялся, делая из Скорпиуса человека без намека на аккуратность. Хоть, в последствии, кувырков на полу, на который Малфой его стянул, и минутный спор, кто еще тут Великий Лорд, они оба нуждались даже в банальной расческе.

***

Кто сказал, что Беллатриса Лейстрейндж — сумасшедшая, тот несомненно попрощался с жизнью, потому что только сама Беллатриса может провозглашать себя сумасшедшей. А, в принципе, она и миссис Нарцисса Малфой очень понравились Альбусу, и те отвечали взаимностью, но все равно Скорпиус и Драко нервно косились в их сторону. В двенадцать все стали разбредаться по комнатам, желая друг другу спокойной ночи, а домовые эльфы убирали с праздничного стола оставшийся ужин. Когда в зале с ярко-блестящей разноцветными огнями елью остались только Альбус и Скорпиус, свет люстры погас с легкого мановения палочки второго, и зала, размеры которой можно сравнивать с залами королевских дворцов, освещаемая одной лишь гирляндой на двести дюймовом дереве, воссоздала атмосферу волшебного очарования и легкой, призрачной романтики, сказочного чуда и неподдельной, детской радости. У Альбуса замерло сердце, стоило ему обернуться к ели спиной, смотря с какой блаженной улыбкой к нему подходит Скорпиус, стелет одеяло и плед на полу; усаживается на всем этом и, прищуривая серые глаза, тянет Альбуса к себе, обнимает со спины, утыкается ему носом в изгиб плеча и шеи. Рядом лежит бутылка вина, одна на двоих, и плед, который Поттер, быстро замерзая, натягивает чуть ли не на голову. — Выпей лучше, согреешься, — тянет Малфой, откупоривает бутылку шардоне и протягивает Алу. Тот ничего не говорит — смотрит хитро, иронично. Усмехается, делает глоток и, изворачиваясь, приставляет горлышко бутылки к губам Скорпиуса, насильно вливая в него ту же меру. — Чтобы не я один был пьян, — выдвигает Альбус, ставя вино в сторону и наслаждаясь, как тепло может быть, когда позади тебя греет чужое тело, руки сцепляются ободком вокруг пояса, и вы оба укрыты махровым темным клетчатым почти что одеялом, смотря на святящиеся желто-белые пусть и искусственные, но огни, и через окна залы во всю стену можно четко разглядеть каждую звездочку на темном, зимнем небе. Очаровательно. — Знаешь, — тянет ему на ухо Скорп, — ты до фееричности понравился моей бабушке и тете Белле. По поводу дедушки не знаю, но отец довольно хмыкал весь вечер, не сводя с тебя оценивающего взгляда. — Эм, — Альбус в замешательстве, и тянет первых звук, которых приходит на язык. — Ты доволен? Малфой пожимает плечами. Упирается подбородком в плечо Ала, и дышит ему на ухо. — Как посмотреть. У нас впереди две недели веселья. Кстати, я так и не спросил, — начал Скорпиус и, находясь хоть и слишком близко, но посмотрел на Альбуса, не коснувшись ни единой черточки на его лице. — Ты будешь спать со мной или просить Тикки постелить тебя в отдельной комнате? Как бы мест полно, располагайся, где заблагорассудится. Поттер напряженно выдохнул, переводя искрящиеся в свете гирлянды потемневшие глаза с глаз Скорпиуса на его губы, потом на волосы, на скулы, брови, лоб. Снова губы. Снова глаза. Думал, будет сложнее. Ал закусил губу, сглотнул и отвернулся к пышной ели, находя ее чрезмерно красивой. — Наверно, с тобой. Но Скорпиус еще красивее. Еще прекраснее. И ель не заставляет сердце Альбуса биться так быстро. Малфой провел носом по темноволосой макушке, довольно урча. Его улыбка была шире, чем можно было бы представить.

***

Когда Драко с трепетом, волнением, с несокрушимыми понятными причинами пойти повеситься говорил, что младший из мужской линии Поттер может у них задержаться на каникулы, он не думал о том, что один спиногрыз покажется тремя, а второй спиногрыз еще шестью, и они все будут перемещаться и изничтожать мэнор по кусочкам, подставляя под удары сначала вазы. Потом статуи. Картины. Беллатриса под конец сама стала сдирать занавески, изображать Цезаря и бегать, как полоумная, вереща о прелестях подростковой жизни. — Срочно. В Мунго, — заявился Драко на порог кабинета своего отца, который оттуда выбирался теперь только на завтрак, обед, ужин и может быть выполнить супружеский долг, но, проникнувшись трудностью возникшей ситуации, повез вместе с сыном нервно хохочущую тетушку в больницу, с надеждой желательно до конца праздников ее там оставить. И пока Малфои бегали за Беллатрисой, сам Скорпиус покрутил пальцем у виска, оттягивая Альбуса к личностям менее пришибленным, адекватным, не распространяющим безумие и приземленным. Правда, Северус Снейп тоже не внушал блаженство беспечных дней, и рядом с ним Ал смог только скромно вытянуть книгу, исключительно первую попавшуюся, приютиться в противоположном углу дивана, пока Скорпиус рассиживал свой прелестный зад на кресле и листал сборник стихов английских писателей XIX века. А вот Альбусу Севересу не повезло — и вместо сказок, которых в этом доме априори не существует, он вытянул эксклюзивное собрание самых редких зелий на важные случаи жизни. — Вот бы еще что-нибудь понять, — и так уныло, с выражением абсолютной прискорбности, что он, Альбус Поттер, ни черта не понимает в зельях. И это еще сын великого Гарри Поттера. Если бы Ал знал, что у Северуса отменный слух на всякий посторонний шепот, то в жизни бы при Снейпе рот не открывал. Но где-то на фоне в плоскости пола ржет Скорпиус, и ему бы почки отбить за такое не аристократическое поведение, а где-то неподалеку, в районе альбусового затылка, стоит Северус, и учит его зельеварению. «Да кто ж знал-то, что он учителем был?!» Все. Кроме самого Альбуса, которого сей факт, кем были директора Хогвартса до своего назначения и в честь кого его назвали, ни разу не волновал. Где-то под конец недели, когда три часа в кабинете наедине с пробирками, в которых все знакомо, но Ал ничерта не может вспомнить для чего это, он завалился на кровать и молчал. Долго, протяжно, не отзывался ни на какие-либо завывания Малфоя, и игнорировал всякое происходящее вокруг. — Альбус, я понимаю, ты ужасно устал, — Скорп приютился рядом за его спиной, говорил куда-то поверх темноволосой головы, подпирая свою рукой, и перебирая чужие пряди волос на затылке и лбу, пытаясь каким-либо способом достучаться до друга. — Но ты уже полчаса не двигаешься. Не говоришь. Я волнуюсь, понимаешь? — прошептал, и прижался ближе, обвивая изгиб талии, касаясь губами кожи чуть ниже шее, по ровной линии позвоночника. — Это ненормально. Ал. Альбус. Пожалуйста. Скорпиус был готов выть от отчаяния. Если бы еще немного, и точно бы пришлось выслушивать Поттеру еще с десяток минут фальшивых протяжных речей. Альбус извернулся в его объятиях на другой бок и на расстоянии пары дюймов неприступно вглядывался в чужие глаза. Потом — провел ладонью по рукам Скорпа и крепко прижался, закрывая глаза и удобно устраиваясь на перьевой подушке. В комнате царил полумрак — зимой рано темнело, — и это шло на руку. — Все в порядке. Я просто хочу спать. Расспросами Скорпиус его оставил нехотя. Пропускал сквозь пальцы волосы, массировал кожу головы и взволнованно прикасался губами чуть выше лба. Но было до невыговоренной банальности хорошо знать, что с Алом, относительно, вроде все в порядке. А на дополнительные курсы от Северуса Снейпа Скорпиус Поттера больше не пускал. Ни под каким предлогом. И как бы сам Северус не просил. С тех пор оставшиеся каникулы прошли в той же октаве — они носились по дому, изничтожали реквизит стоимостью за тысячи галлеонов, восстанавливали его и снова резвились. Только без тетушки Беллы было не так весело. Но зато они своровали всю одежду Малфоя старшего-старшего и убегать от прикрывающего свое достоинство Люциуса тоже было любопытно. Даже Северус позволил себе забиться в скромном уголке неистовой истерики.

***

Пока они были на полпути к школе, молчаливо сидели друг напротив друга, а поезд мерно покачивался, почти не ощутимо, в стороны, Скорпиус делал вид, что ни разу не смотрит на Альбуса. Альбус делал вид, что выглядывание в Малфое каких-либо изменений исподлобья и в призрачном изображении стекла останутся незамеченными. — Тебе понравились каникулы? — спросил Малфой, своим вопросом выбивая из Ала улыбку. Поистине очаровательное зрелище. — Конечно. Скорп хмыкнул, кротко усмехнувшись, от скуки перебирал пальцами, заманчиво снизу вверх вновь глядя на Поттера. — А что больше всего понравилось? Вообще-то, вопрос был более чем с намеком. Например, во взгляде Скорпиуса танцевала искра, она распаляла хитрость и желание, и завораживала Альбуса, заставляя того нервно кусать собственные губы. Угу, конечно. Понравилось. Все. От самого первого знакомства до последнего прощального взмаха. От первой улыбки тетушки Беллы до ее разумного взгляда после почти недельного стационара. От первого рукопожатия с мистером Малфоем до последнего с ним объятия, когда тот провожал их на поезд. Альбусу стыдно признаться, что больше всего ему понравились моменты их совместной со Скорпиусом тишины, когда они болтали часы напролет перед сном, а Люциус раздраженно посылал эльфов с гневными тирадами, чтобы двое мелких жаждущих приключений рано утром засранца заткнулись. Когда они гуляли вокруг дома, обкидываясь снегом, и краснющие бегали на перегонки до дома; потом переодевались, и прижавшись друг к другу, грелись у камина с чашками цветочного чая в руках. Но даже чай не грел так, как Скорпиус рядом. Альбусу невозможно признаться, что самым ярким его воспоминанием стала та рождественская ночь под елью. Бутылка вина, распитая на двоих без намека на бокалы, звездная ночь, и плед один на двоих. Кровать одна на двоих. Занятия одни на двоих. Объятия одни на двоих. Все вместе. Всегда. Алу ужасно стыдно, и он опускает глаза в колени, бурчит что-то о красоте мэнора, разнообразии фамильной библиотеки и хорошей семье. На последнем он, конечно, палится, но строит вид, что семья у Малфоя действительно хорошая. Пускай, порядком, и пугающая. — Я рад, — улыбается Скорпиус, пересаживается поближе и чувствует себя, более чем хорошо, когда Поттер кладет голову ему на плечо. Как будто так и надо. Как будто так было всегда. — Знаешь, — тихо говорит Ал, смакуя каждое слово. — Мы с тобой… В смысле… Ты для меня… Скорпиус. Альбусу очень трудно говорить — голос дрожит. Он все еще думает о том, не станут ли разбегаться в стороны одногруппники, если на ЗОТИ по его вине кто-нибудь отправиться в лазарет. Да так, что мадам Помфри будет судорожно хрипеть, пытаться дышать, а потом срочно станет звать учителей и договариваться о переводе ученика в Мунго. — Скорпиус, — выдыхает Альбус, так как понимает, что это надо было сказать давным-давно. Еще когда Малфой признался, что он — часть его семьи. — Ты вся моя жизнь. Вот. Почему-то он ужасно краснеет. Не смотрит на Скорпиуса, только чувствует, как чужая рука сжала его ладонь, переплетая пальцы, и крепко сжимает. Но биение сердца очень трудно замедлить, как не пытайся не дышать. — Ты тоже вся моя жизнь, Альбус. Давно уже. Хотелось улыбаться. Чисто-чисто, ярко-ярко. Но как улыбаться шире, если шире просто некуда?

***

Что такое любовь, Ал пытался осознавать на примере родителей, и то сомневался в ее действительности. Ну, как бы, люди, безмерно любящие друг друга, создавшую полноценную ячейку общества, что магического, что маггловского мира, вырастившие троих детей и прожившие совместно двадцать с чем-то лет должны по другому выражать своих чувства. И не орать по вечерам. И не задерживаться на работе. И не гулять с подружками по ночам. И не решать общие вопросы по отдельности. Альбус мало знает о любви, и точно знает, что между родителями ее уже нет. Но ему плохо. А рядом со Скорпиусом грудную клетку стискивают в стальные рамки, норовя задушить. Все чувства задушить. Как способ борьбы с заразой, организм изощряется, а мозг не понимает, почему в его операционной системе происходят кратковременные замыкания. Если это любовь — Альбус не хочет ее знать, но только вдали от Скорпиуса еще чертовски хреновее и дышать становится совсем нечем. Скорпиус замечает, что что-то не так, когда Альбус на вопрос о том, нужно ли ему в Хогсмид, кивком головы соглашается на лётную прогулку. Важное замечание: Альбус ненавидит метлы и бар тот тоже ненавидит. И в одном месте он раньше видал такие прогулки, предпочитая отсиживаться даже в библиотеке или каморке Филча. Скорпиус понимает, что что-то не так, когда вместо Прорицаний Альбус идет с ним к Слизнорту на дополнительный урок. На зельеварение. На ненавистное зельеварение. Скорпиус не знает, что делать. Ала, порою, трясет на кровати, он подрывается посреди ночи от непонятных кошмаров, постоянно держится рядом и будто чего-то боится. Роуз вываливает все Малфою в лицо, она на него слегка раздражена, и гори ярким пламенем все то, что делает Скорпа таким «плохим» слизеринцем. Роуз сама желает с ним общаться, хотя бы общаться, пускай в первую встречу выражала свое самое ярое недовольство. — Он влюбился, — сказала гриффиндорка, изучая свой обед и маникюр, сжимая ложку. Та же ложка выпала из рук Скорпиуса. — Что? — Что слышал, — и Роуз посмотрела на него тупо, поджимала губы, и только когда подошел Альбус, вышла из Большого зала, хлопком по плечу приветствуя друга. Скорпиус знал, что такое любовь. Но та любовь его не разъедала, словно кислота. Пока предмет любви рядом, разлагаться на молекулы и атомы не хочется от слова «никогда», а пока ты знаешь, что твоя любовь жива и здорова — что ж, можно пожить и для себя. Любовь на расстоянии, любовь сквозь время, любовь даже тогда, когда остается любить только холодный камень, или колдографию, или воспоминания. Для Скорпиуса любовь не убивала человека. Альбуса любовь именно убивала. И кажется, вместе с ним заставляла умирать и Скорпиуса.

***

Когда соловьи поют — у поэтов они щебечут о любви. Когда цветет весна — у поэтов все предшествует любви. А Скорпиусу нет дела до чертовых поэтов, и сжимая плечи Альбуса, ему хочется остановить процесс гниения, найти способ регенерировать все умершее за последние — сколько? — два месяца? И спасти, в первую очередь, мазохиста-Поттера. Скорпиус не понимает. Думает, темная магия, зелье, заклинание. Что-нибудь, но не самолично изготовленная бомба без возможности дезактивации. Скорпиус сжимает плечи Альбуса и вжимает его тело в матрас постели. Пока никого нет, пока они одни, пока двери заперты, а звук не проникнет сквозь щели стен. Альбус странно улыбается. Вообще-то, это усмешка, и неуверенность, боязнь за самочувствие друга — Малфой выглядит подавленным, разбитым, угасающим. И Ала снова выворачивает наизнанку. — Все в порядке? — шепчет Альбус, смотря в полыхающие серые глаза. Очень красивое зрелище. Скорпиус смеется. Тихо, потом громче, потом еще. Потом еще и еще. Качает в стороны головой, не сводит с Поттера глаз и утыкается ему в лоб. — Ничерта не в порядке, Ал. Вот ни капельки, — а улыбка, почти что счастливая; а глаза — почти что обреченные, но безмерно влюбленные. Альбус тянет руки к Скорпиусу, с трудом, но прикасается пальцами к точенному лицу, убирает платиновую челку в сторону, волосы за уши — и улыбается, закусывая губу. Обвивает за шею, тянет чужое тело на себя. — Поцелуй меня, — просит Альбус. Зарывается в светлые волосы, стягивает с шеи Скорпиуса зеленый галстук и расстегивает первые пуговицы рубашки. Малфой не торопится, но возникает мысль, что Алу можно было бы заткнуть рот. Он целует его скулы и линии лица; проводит линии губами по уху, и очень медленно смыкает губы на местечке за ним. Поттер дрожит, пальцы, тело его неконтролируемо дрожит, и ноги раздвигаются в стороны. Действительно, Альбуса нужно заткнуть и привязать. Скорпиус под ним выглядит не меньше соблазнительно, чем Скорпиус над ним, но зато поцелуй выходит — саднящий, жаркий, влажный. Ал целует глубоко и языком пробирается внутрь чужого рта, распаляя желание. Обоюдное. Только между ними. Сминает своими губами чужие, кусает и оттягивает, до приятных мурашек по телу, и улыбается. Господи, как он улыбается, Скорпиус вырывается из транса под влиянием этой улыбки. Целует, обнимает Ала, вновь подминая под себя. Целует. Впивается в его рот, сжимает темные волосы на затылке, и когда Альбус запрокидывает голову, закусив, тянет зубами чужую нижнюю губу, понимая, насколько прав в своих рассуждениях Поттер. И вжимает тело в постель, и сам прижимается к Альбусу. Тянется к ширинке штанов, выцеловывает бледную шею и слышит приятные тихие полустоны. Кусает выпирающие ключицы и, обхватывая чужую ладонь, кладет ее на свой член, каменющий, выпирающий из-под ширинки, обтянутой тканью трусов. Сам Скорпиус сжимает в руке член Ала — парень прикрывает глаза и выгибается, поджимая пальцы ног, непроизвольно стонет и, о черти, толкается в его руку. И все без слов, до банального наивно, понятливого, взаимно. Целуются как любовники, словно в последний раз, и наслаждаются моментом как в последний раз. В свой самый первый раз.

***

Альбус старается не дышать так громко. Ничерта не получается. Скорпиус лежит под боком — или это Ал под боком, — вдыхает запах шампуня на его волосах, и трепетно сжимает его тело. Собственнически. В мыслях сплошной каламбур, и смеяться хочется громко и заливисто. — Хей, не пугай меня, Скорп, — тянет Альбус, заводя руку и ероша чужую уже потрепанную прическу. — Прости, — произносит Малфой в самое ухо, одаривая мимолетным поцелуем. Смеяться не переставая хочется. Но Скорпиус сдерживается, прижимается, чувствует голым телом чужое, красивое, любимое. Тело одного самого желанного волшебника. — Просто ты меня убиваешь. Альбус еще не засыпает, но закрывает глаза. Говорит: — Да, я знаю. Но с такой любовью тоже можно жить. С самой настоящей любовью.