Помешательство

      Он даже не знает, когда это началось.       Точнее, он не может вспомнить многих вещей. Не помнит, как научился кататься на велосипеде и готовить еду; не помнит, когда впервые открыл страницу порно-журнала, и своё первое выступление на сцене. Несмотря на то что это должны быть самые яркие и рискованные моменты в его жизни, он всё равно этого не помнит.       Хоть это и рядом не стояло с его новоприобретённым другом, знакомство с которым он не помнит тоже. Что ж, а ведь должен, вообще-то. Хотя бы потому, что должен знать, когда начал падать и увязать в этой трясине.       Серьёзно, у него отличная память, и вообще Пак Чимин весь из себя такой прилежный и ответственный, так что он должен, нет, обязан знать о корнях огромнейшего на данный момент отдела его мозга, который обвенчан табличкой с надписью: 'МИН ЮНГИ', кислотно-мятного цвета.       Просто в один день этого не было, а потом — бум! — и он и Юнги лучшие друзья. Словно они живут для того, чтобы дружить. Конечно же, только дружить.       И это — то, чего он не может до сих пор осознать. Так как, ну, давайте будем честны, он же всего лишь Пак Чимин. Маленькая, смущённая гордость университета и собственной семьи, и это он-то является лучшим другом самого Юнги, полностью облаченного в вещи темных тонов, с венистыми руками и лицом, оскорблённым существованием всех прочих людей? Быть Пак Чимином для этого недостаточно.       У Чимина нет иррациональной нелюбви к себе и своему телу, он достаточно знаком с вкусом Мина и его предпочтениями, — идеальными, очевидно же, — чтобы быть уверенным в том, что Юнги контактирует с ним не из-за неудачного стечения обстоятельств и какой-нибудь там жалости или снисхождения. Это значит, что есть что-то, удерживающее Мина недалеко от Пака. Вот только, что?       О, Чимин бы хорошенько поразмышлял над этим, если не был морально изнасилован текущими обстоятельствами. Сначала пушистые крылья этого маленького помешательства едва-едва щекотали его лёгкие, невесомым шелком касаясь рёбер. Он просто выделял Мина из толпы, наблюдал за его густыми — несмотря на экзотичность цвета — волосами и движением венистых пальцев, когда он вынимал руки из карманов джинс.       Сейчас он не способен долгое время думать о чём-то действительно важном, потому что его концентрация и внимание значительно ослабли, и Чимин всё так же (безуспешно) пытается запихнуть эту окрепшую горящую птицу в район солнечного сплетения, ибо она реально мешает ему: заставляет иногда вести себя не так, как обязывает дружба.       И вот, пожалуйста, не нужно думать, что Пак такая влюблённая студенточка, которая краснеет каждый раз, облизывая ненамеренным взглядом предмет своего обожания... хотя подождите-ка.       Ох, ну, по крайней мере, он хотя бы не прячет взгляды, потому что, знаете, друзья вроде как имеют право смотреть друг на друга. Разве нет? Возможно, не так пристально. Но ведь есть такое понятие, как очень близкие друзья.       И, как бы, Пак сделал бы себе поблажку, ибо его можно понять — он же озабоченный девственник, уже измотанный своей первой в жизни привязанностью к кое-кому. Но это всё реально начинает напрягать.       Посему Пак ведёт себя с ним, как настоящий друг, старается держать свои ладони и вообще все конечности при себе, чтобы, знаете, не натворить всякого недружеского дерьма. Первое время было, конечно, достаточно тяжело. Приходилось строго следить за всем собой и за своим языком: и в «Наверняка, друзья не делают друг другу столько комплиментов, мне кажется или всё-таки стóит остановиться?», и в «Чёрт, ещё немного и я прочерчу влажную линию от твоей ключицы до скулы… Оу, э-эм» смысле.       Он бы обязательно дал задний ход, вернулся на пару тысяч километров назад, не смея обернуться и взглянуть из-за плеча, будь он достаточно сильным. Сказать всегда проще, чем сделать — он бы перестал неумолимо влюбляться в Юнги и вообще бы отмел любые чувства, но увы, никто и никогда не был способен на это, так что Пак не станет даже и пытаться.       Он уже давно перестал убеждаться, что он вовсе не влюблен — камон! он не совсем полный идиот, чтобы думать так и дальше. И даже для этого ему потребовалось время, ведь признать и принять — это тоже очень большой шаг, насколько бы очевидным это что-то не было.

***

      Обидно, когда ваша дружба вроде бы крепка, и ты задницу рвёшь, дабы вести себя как истинный друг, а тот, кто, вообще-то, является причиной этих недюжинных стараний, просто берёт и затыкает наушниками уши за ланчем вместо того, чтобы потрещать с тобой о всякой дребедени. (И, ладно, может быть, разговоры ни о чём — не самое лучшее занятие, но это составляющая часть адекватной дружбы, понимаете? Типа необходимость.)       — Слушай, я знаю, ты весь такой до напускного чёрствый, — начинает Чимин, внимательно смотря на Юнги — если тот уже врубил музыку и знать не знает, что Чимин ему тут проповеди читает, Пак просто сгорит от отчаяния стыда. — И не нуждающийся в разговорах с друзьями, но может хотя бы притворишься вежливым?       (Юнги даже не пытается поменять уставшее от всего выражение лица на что-то другое.)       О, Чимин в курсе, как Юнги любит музыку и всё с ней связанное, но тот может заняться её прослушиванием после пар, — что он, собственно, постоянно и делает, — когда он и Чимин будут по разные стороны города, на внушительном расстоянии друг от друга.       И он подумает позже об этой иррациональной ревности к тому, чему Юнги наверняка посвятит всю свою будущую жизнь — сейчас намерен психовать.       — Мы разговаривали, когда шли сюда.       — Нет, говорил только я, — Чимин сужает глаза.       — Тебе этого недостаточно?       Пак сжимает челюсти, потому что, Юнги что, серьёзно считает Чимина болтливой сучкой, потребность которой состоит только в том, чтобы выговориться о тягостях жизни первому встречному?       Чимин не жалуется, да, но когда он пересекает половину университета, просто, чтобы подождать Юнги у нужной аудитории, как верный щеночек, он хорошенько думает о том, как бы можно было сократить его рассказ обо всём и ни о чём так, чтобы не наскучить им Сахарку. И после этого Юнги позволяет себе?.. Что ж, ладно.       Намджун прекращает жевать в абсолютно отсутствующей позе, поднимает на них взгляд, чего не сделал даже тогда, когда они сели напротив, и фокусирует взгляд на Чимине. Вау, вот это отклик.       — Я, может быть, и могу не посвящать тебя в свою жизнь, но хотел бы знать хоть немного о твоей, — Пак немного сильнее, чем нужно, сжимает стакан пальцами. — Если ты, конечно, сочтёшь нужным рассказать мне.       Немного преувеличенно — Чимин и так много знает о Юнги и его жизни. И судя по извечно-подозрительным взглядам Намджуна, знает действительно много, настолько, что Ким даже иногда начинает с присущей ему легкой дружеской ревностью слегка упрекать в этом Юнги.       Как бы Юнги не привлекал Пака, он может быть таким невыносимым говнюком иногда, а Чимин определенно не собирается спускать такое с рук. Он (рисковый парень, да-да) спорит, если Юнги в настроении для конфронтации, но всё это обычно кончается Сахарком во всей своей хмурой красе и Чимином в состоянии между «взрывать галактики прикосновением, о да, вот чем я займусь в ближайшую прожитую жизнь» и «дышать с максимально агрессивным видом».       — Я неинтересный.       Пак заметно расслабляется, коря себя за то, что одну секунду ожидал ответа «тебя не касается моя жизнь», ведь мало ли что может бахнуть в голову кого-то, вроде Юнги.       И прежде чем Чимин собирается сдаться — ответить что-то подбадривающее или сглаживающее этот напряжённый разговор, — Юнги вынимает один наушник из уха и протягивает его Чимину.       Чимин думает, что это не совсем гигиенично, но продолжает пялиться на наушник, будто тот соткан из лепестков астры.       Где-то слева как-то по-странному вперёд сдвигается Намджун.       Пак сначала прикипает взглядом к пальцам Мина, изящно обхватывающим глянцево-черный наушник, а затем медленно переводит взгляд на полуулыбающееся лицо Юнги.       — Только если тебе не понравится, не говори мне об этом, хорошо? — Шуга мягко моргает. — Ну, знаешь, типа ранишь мои чувства и всё такое.       Когда Чимин начинает яростно вдавливать наушник в ухо, боясь выронить этот дар небесный, упаси Боже, Намджун с явно задорной усмешкой говорит:       — Ты же не позволил бы никому прочесть свой плейлист? Ведь это слишком личное, — явная цитата, Ким даже показывает мимолетные кавычки; и Чимин всё-таки роняет наушник, а когда снова его ловит, резко поднимает взгляд.       Но осязаемый момент странной неловкости и истины упущен, и Юнги уже уткнулся взглядом в дисплей телефона, тщательно пересматривая названия песен, и его лицо, идеальное, чёрт возьми, не выражает ничего кроме полной сосредоточенности. Намджун тоже склонил голову слишком низко, подставляя под взгляд Пака только одну явно вырисовывающуюся ямочку на щеке. Которая появляется только тогда, когда он не может перестать скалиться. А происходит такое редко.       Их с Шугой лица так близко, и Чимину даже не нужно придумывать причину, чтобы оставаться в таком положении, ведь шнур наушников недостаточно длинный, а они слушают музыку вместе. Ему же, как другу, позволительно.       Так что он отвлекается и забывает о маленьких капельках озарения, испаряющихся на его ладони.

***

      — Так они снова игнорируют друг друга? — Чимин топчется туда-сюда вдоль и поперёк звукозаписывающей студии, если так можно назвать маленькую пыльную комнатку с дерьмовой аппаратурой и освещением, за которую Юнги отдал всё своё состояние.       — Ага, игнорируют, — у подведенных глаз Юнги появляются смеющиеся морщинки. — Мелкий демонстративно виляет задницей под носом Чонгука, а тот хмуро дышит ему вслед.       — А из-за чего поссорились-то?       — Из-за очередной фигни, они только из-за неё и ссорятся.       Чимин поворачивается и упирается мягким взглядом в спину Юнги, ибо знает, как тот волнуется, несмотря на непринужденный тон.       Из-за тех двоих волнуются все и всегда, они же два взрослых ребёнка, чей брак был явно закреплён на самих небесах. Отталкиваются, потому что слишком близки, потому что нужна некоторая встряска их идеально сглаженному течению отношений. (Будто бы им не хватает интимностей на скорую руку в комнатке вахтерши, ключ которой Тэй тактично не вернул, когда она доверила его ему и забыла забрать, слепо веря этому солнечному и отзывчивому мальчику. Какая наивная женщина.)       Чимин смотрит на него и дальше, думая о том, как волновался бы Юнги из-за ссоры с девушкой, будь она у него.       Может, он так переживает за другие отношения, потому что у него самого оных нет?       Вторая половинка Юнги уж точно будет укутана его собственным потаенным теплом (Чимин даже не понимает, почему так уверен в этом; он просто знает и всё, что оно — то самое тепло — просто есть), что Пак никогда не прочувствует. Но он хотя бы может помечтать, окей? Никто не против. Никто понятия не имеет о том, что он вообще это делает.       — Я думаю, им просто нравится ссориться, — сглатывает Чимин, продолжая смотреть.       — Ну, во всяком случае, они должны, чтобы однажды не распрощаться окончательно, — отвечает тот спокойным голосом, а затем крутится, поворачиваясь лицом к Паку, на стуле и ухмыляется. — Да и примирительный секс просто невыносимо прекрасен.       Чимин держит его взгляд и надеется, румянец обиды не проступает на щеках, потому что он ох как не хотел знать, что и кто был у Юнги до него.       То есть, не до него, а просто уже, ведь между ними ничего нет, чтобы можно было так выражаться.       — Засунь себе это хвастовство куда подальше.       — А нечем хвастаться.       — Я знаю, что ты не девственник.       — Допустим. Но в отношениях я не был.       Чимин взрывается глубоко в душе счастливыми криками, так как Юнги действительно сказал, что никто не был достаточно хорош для него и отношений с ним, и, конечно же, Чимин точно не станет этим самым человеком когда-либо, но он может совсем немножечко порадоваться, словно это касается и его тоже. По-дружески, да.       И ещё Чимин злится, потому что уже кто-то касался Юнги не в повседневном смысле, и это подтвержденная информация первым лицом. (А не каким-то там Намджуном, которым был слишком увлечён ничем, чтобы задаться вопросом, почему Чимин вообще однажды спросил. Ким тогда в своём излюбленном отсутствующем амплуа сказал, что это было ничего незначащим действом. Просто опыт, выведший галочку у одного из пунктов списка Юнги по невыполненным делам. Чимин тогда чувствовал такое пронизывающее его счастье, какого никогда раньше не было.)       Всё это смешивается в бурлящий коктейль, и Чимин, не в силах с собой справиться, рявкает:       — Ну и мне что с этого?       Он зло смотрит на Юнги в ответ и сжимает челюсти. Если он не возьмёт себя в руки и не покажет всё своё раздражение достаточно хорошо, Мин увидит смущение.       Для пущего эффекта Чимин скрещивает руки на груди.       Юнги поднимает брови и перерастает в вертикальное положение, даже на расстоянии вытянутой руки заметно возвышаясь над Паком и явно наслаждаясь этим. Каков ублюдок.       — Ничего. А что мне стоило ждать?       Чимин строит сучье лицо:       — Забавно, так как я сначала даже не подумал ни о чём таком, — едва ухмыляется. — Так, может, это мне стоило чего-то ждать?       Наступает та самая напряженная атмосфера, разряд которых Чимин всегда ненавидел. Но именно эта заставляет все его внутренности воспламениться, а ладони — покрыться коркой льда, и теперь он точно уверен, что покраснел, но всё ещё держит лицо.       В глазах Юнги так и читается «во что ты играешь со мной?» и ещё что-то, и Пак так хочет шагнуть вперёд и натворить какую-нибудь жуткую глупость, которая, определенно, позднее обернется большой бедой для него.       Юнги будто читает его мысли и делает шаг, Чимин набирает в грудь воздуха и впивается пальцами в бицепсы. Мин наклоняется, приближает лицо ближе к Чиминову и кривит рот в раздражающей усмешке:       — Тебе пора бы уже потрахаться — стóит мне упомянуть о сексе, так ты весь горишь от смущения.       Чимин просто теряется, он, отказываясь от контроля, не имеет понятия, что сейчас выражает его лицо. Но это делает Юнги ещё большим мудаком.       — Ты, небось, себя даже не касался никогда, что тут говорить о ком-то другом.       Чимин хочет закричать ему в лицо: «Каждую чёртову ночь я делаю это из-за тебя, так что ты не прав, придурок, ХА!». Но если он всё же сделает это, то не совсем уверен, кто действительно из них в итоге окажется проигравшим, а Пак достаточно уже втоптал себя в грязь со всей этой романтической хуйней, так что он хочет высосать все соки из Юнги прежде, чем они зайдут дальше дружеских отношений.       И уже совсем другой разговор, что они, само собой, не зайдут.       — Какая тебе нахрен разница, кто ко мне прикасается?       Именно в эту секунду Чимин ненавидит Юнги. Он стоит и прямо думает: «Я, блять, ненавижу тебя». И, может быть, ещё немного: «О Господи, да лиши меня уже девственности наконец! Не надоело ли ещё играть в кошки-мышки?»       — Никакой. Больше потому, что никто.       Пак хочет вцепиться Мину в горло, вспарывая эту блядскую белоснежную кожу.       — Моё тело тебя не касается.       — Касается, — с оттенком собственничества рявкает Юнги, склоняясь к чиминову лицу, а потом будто бы понимает, что именно сделал. Тут же пытается исправить себя, превращая последнее сказанное им слово в шутку, плавно присаживаясь в кресло снова. — И часто.       Чимин корчит сложное лицо, думая: «Что это вообще было?..» Тут же начинает потеть из-за смущения и странного эфемерного чувства… чего-то.       Худшее, что он мог сделать, так это посмеяться над любовью Чимина к прикосновениям.       Допустим, Чимин готов признать, что слишком зависим от тактильных ощущений. (Не то чтобы Юнги знал, что, на самом деле, Чимин так жаждет тепла именно одного, определенного тела. Это все равно не дает ему права так насмехаться над потребностями других людей.)       Пак хочет сжать воротник его бордовой рубашки пальцами, а бедра — коленями, чтобы вытрясти из него реальные причины этого «касается». Ведь не касается. Не касается, так как они всего лишь друзья, вот почему. И кто как не, ха, Юнги должен это понимать.       Но Чимин отступает, как и в многие до этого разы. Выдыхает так тихо, как может.       — Это не смешно.       — Просто ты роза, я понял. Тебя нужно оберегать и лелеять.       Юнги закусывает губу, улыбается уютно и заботливо, хотя во взгляде его всё ещё проскальзывает остаточное плутовство и хищность. Трёт шею, словно стараясь смыть с неё въевшиеся чернила, чуть погодя, отводит взгляд от сощуренных глаз напротив.       «Мне нужен ты, по правде говоря, — думает Чимин. — Только ты».

***

      Всё же, Чимин решает, что устал от этого.       Что устал шагать с постоянной тупой болью в груди, будто он яростно пытается вдохнуть, но не может, и потому лёгкие жжет разъедающий огонь. Словно всё, что он делает, так или иначе должно довести его к определенному конечному результату, но единственная цель, такая необходимая и желаемая, в достижении которой он измотал себя, всё ещё не обращает на него внимания в том самом нужном смысле. Словно вот-вот должно что-то произойти. Что-то, что поразит его маленькое по-детски наивное сердечко, сведёт с ума, но этого всё нет и нет, и в итоге Чимин устаёт ждать.       Устаёт притворяться, что в порядке, и делать вид, что его жизненный источник бьёт ключом.       Он думал, что сможет вынести это, держаться столько времени, сколько понадобится, просто чтобы находиться поблизости Юнги и наслаждаться его светом, кутаясь в собственной леденящей тени одиночества. Но сейчас я должен перестать врать хотя бы себе, решает он. Нужно признать, что я уже порядком ослаб.       Потому что под одним из изучающих взглядов Юнги Чимин подумал, что возможно что-то происходит в Юнги тоже. Что-то отдаленно похожее на ощущения Чимина, но стоит действительно хорошо присмотреться и… Ничего нет. Выдумка это, чем бы ещё заняться воспаленному любовью мозгу.       Но, знаете, иногда всё-таки подкрадывается это ощущение. Мерзкое ощущение неуверенности в собственном решении, будто бы Юнги мог действительно полюбить его.       Но это же Юнги.       Такой напыщенный и важный, и это отнюдь не напускное — как это часто бывает у других мачо-мальчиков. Поверьте, стоило бы кому встать ему на пути, он раскромсал бы его дрожащее тело на клочки, а позже, оборачиваясь в гигантского, покрытого изумрудной чешуей дракона, сжег останки до трухи. Обдувая ею своим могучим дыханием тех, кто позволил себе перечить ему. (Порой Чимина прошибает дрожь от мысли, как много бы он позволил властному по природе своей Юнги сделать с ним. Господи, да он согласился бы на всё, что угодно.)       Юнги, который покрыт мрамором. Непоколебимый и нерушимый. С величественной осанкой и искрящим золотом будущим. Недовольной гримасой лица и сахарной шеей.       Чувствующим — только на сцене. Там Мин дома, открытый и честный.       Только его музыка напоминала Паку о том, что Юнги ощущает, как и все остальные люди, что иногда тому тоже бывает не всё равно.       Но его выступления редки, потому что муза — это дело такое, непостоянное.       Чимин думает: что же будет, если Юнги полюбит. Будет ли он улыбаться? Поймет ли наконец разницу между терпением и безразличием? Будет хотя бы выглядеть так, словно счастлив?       А захочет ли он, чтобы объект его внимания знал о том, что занял особое место в сахарном сердце? Что если, Юнги не на самом деле такой бесчувственный, а просто им хочет быть, потому как единственное, что ты чувствуешь всегда, — это боль? Отгородиться — меньшее, что можно придумать.       Может, он просто ёж, с убийственной спинкой и нежным животиком?       Как бы то ни было, с Чимина хватит. Вот кто не железный, так это он.       Чимин не может держать чувства в себе и начинает замечать, что даже не может удержаться от того, чтобы не глазеть. С каждым вырванным календарным листом желание смотреть возрастает.       Ведь надежда растворяется, превращаясь в песок, уходит сквозь пальцы. Мысль, что он должен хотя бы успеть насытиться им, пока сам не съест себя изнутри, крепчает, набирая силу и основания. А чем больше он смотрит — понимает, что насыщение не придет. Ему никогда не будет достаточно. Покорный, он может жить годами с былыми эмоциями, наблюдая, как жизнь Мина проходит параллельно его. С принятием того, что есть.       Будь они друг другом, дела обстояли бы иначе. Грозным парням, вроде Юнги, проще разобраться с влюбленностью в такое мягкое дерьмо, как Чимин. Другое дело, что они почти никогда в таких не влюбляются. Только в каких-нибудь очень слезливых романах с трагическим концом.

***

      Чимин поднимает подозрительный взгляд на Чон Хосока, на умного и наблюдательного мудака Чон Хосока, который в ответ смотрит слегка снисходительно.       — Что?       Не то чтобы Пак всегда был таким раздражительным и недружелюбным. Он стал таким.       Не разговаривать и, ох, не смотреть было так тяжело. Чимина аж выкручивало от желания подойти к Юнги, вцепиться пухлыми пальцами за ремень его джинс, а зубами за пупок, оттягивая папиросную кожу, словно какая-нибудь шавка.       Принадлежит мне. Гр-р.       В первый день своего воздержания желание коснуться было таким одурманивающим, что Чимин пошёл по привычному пути до аудитории, из которой вот-вот должен был выковылять Юнги. А потом накатило осознание, что ВОТ ЧЁРТ, ИГНОР, ТОЧНО, ДА, и Чимина унесло от двери так быстро, словно разразившейся бурей, а не его же коротенькими ножками.       Чимин даже думать и не мог о том, чтобы сломаться в первый день. Ха, то есть, естественно, он вообще не собирался ломаться, но, если бы он хотя бы одним глазком увидел Юнги, не подкреплённый уверенностью в том, что это необходимо, не проживший без Юнги на территории кампуса хоть одного дня, а Юнги сказал бы, как и всегда «привет» своим сиплым, твёрдым голосом, он бы передумал. Отдался течению всем своим естеством и никогда бы больше и не вздумал избегать Юнги.       Но бегал Чимин быстро, а Юнги, наоборот, был слишком толстокожим и неповоротливым, чтобы гоняться за Паком. Если, вообще, успел засечь его у двери.       Если ему было не плевать.       Затем, как само собой разумеющееся, расползлись слухи. Догадки, почему инь-ян парочка разорвала связи.       Говорили, что это потому, что Чимин, безответно влюблённый Чимин, увидел Юнги разговаривающим с некой девушкой в аудитории и, коль был ужасно ревнив и раним, бежал от того прочь со всех ног.       Кто-то на полном серьёзе клялся, что даже видел в этот момент на лице Пака слёзы обиды. Реально, так и было сказано, — слёзы обиды. Не, ну что за херня.       Чимин бы посмеялся, но был слишком занят тем, что пыхтел от очевидности ситуации со своей влюблённостью в лучшего друга. Безответной влюблённостью. То есть, интересно, как какие-то левые чуваки видели всё, а Юнги, мегапроницательный и суперумный, оставался слепым. Кхэ-м?       — Сегодня у тебя очень неудачный макияж, — взмахивает Хосок рукой где-то в районе чиминовых ресниц. — О. Так это же круги под глазами! И как я, дурак, сразу не заметил?       С самым наимерзейшим выражением лица Чон ухмыляется. Чимин чувствует, как средний палец оттопыривается самопроизвольно.       — Ты не заметил и то, что я вообще не крашусь.       Чимин с огромным усилием перелистывает страницу книги, пытаясь пустить в движения пальцев больше спокойствия. Хосок настойчиво выводит тебя на разговор — жди беды.       — Даже для Юнги? Или он любит естественность?       — Спроси его сам. Потому что мне плевать.       — Странно, что вы больше не разговариваете. Я даже заметил, что Сахарочек тоже в небольшом замешательстве от того, что происходит.       Вот только не это. Может, какая-нибудь второкурсница и назвала бы Чимина подстилкой для Юнги и со спокойной душой встала из-за стола и пошла своим путём, но не Хосок. Если тем, что случилось, точнее сказать, тем, что кончилось, заинтересовался этот хрен, значит каждая крыса института просто не может больше ждать подробностей.       На самом деле, Чимин не знает, что отвечать, если у него спросят: «Что случилось-то?». Он понял, что должен сделать это, вот что.       — Слушай, чего ты хочешь? Я пытаюсь подготовиться к зачёту.       — Нет у тебя никакого зачёта.       Чимин чувствует, как у него немеют кончики пальцев, потому как… ну ладно, окей, может и нет. Может кто и читает литературу по углубленному курсу квантовой механики из чистого интереса, так это он.       — С чего это ты решил?       — Я знаю обо всем здесь, — Хосок заметно ощетинивается, лицо принимает непоколебимое выражение, а худое тело угрожающе расширивается. — Тебе меня не обмануть.       Можете ли вы понять Чимина? Чон Хосок — уши и язык этого места, он знает всех и все. Он слышит всё и говорит обо всём. Вполне нормально опасаться обычного разговора с кем-то, вроде него.       — Ты знаешь, что я очень люблю Юнги-хена. И если он готов со всем своим хладнокровием принять тот факт, что ты макнул его репутацию в грязь, то я нет. Выкладывай, — Хосок чуть сбавляет хватку — заметил, как тревожно начала трястись нога Чимина. — Клянусь тебе: если он что-то натворил, я как можно более ненавязчиво поговорю с ним об этом.       «Он меня не любит». Ну так значит, давай, скажи это и беги так быстро, будто за тобой гонятся бесы. Будем молиться, чтобы ты смог сбежать от собственного стыда. (Не впервой Богу убавлять звук молитв.)       Самое забавное то, что весь институт встал на уши, а единственное, чем может отбиться Чимин, — это «э, ну потому что… ясно?»       — Хосок, просто, блять, не лезь не в своё дело! Иди лучше потрепись с какими-нибудь местными отбросами о том, какой миленькой подстилкой я был для Юнги.       На одну миллисекунду Чон выглядит потрясенным тем, что сказано, и просто пялится на Чимина круглыми — на сколько позволяет разрез — глазами. Будто обрабатывает то, что услышал. Едва видимо ухмыляется.       (Всё это происходит с такой скоростью, что Чим даже не уверен, было ли это взаправду и не почудилась ли ему неоднозначная реакция Хосока.)       Но уже через мгновение Чон заметно злится, и все мысли о его реакции улетучиваются, так как злой Хосок — быть беде.       — Закрой нахрен свой рот, Чимин-ни. Думаешь, я стал влезать, если бы волновался о тебе? Да мне плевать, как долго ты дрочил на Юнги и на то, что он делал не то, чего хотел ты, и потому ты заистерил, как девчонка! — шипит на него Чон, и у Чимина всё лицо горит, как от хлыста. — Мне плевать на тебя, слышишь? А вот на Юнги — нет. Если ты, чёрт возьми, не заметил, то спешу сказать: он сейчас в очень подавленном состоянии! Так что намотай сопли на кулак и признайся уже: в чём дело?       Книга в руках дрожит, Пак держит рот на замке, потому как сейчас, когда на враньё не хватает интеллектуальных и психических возможностей, ему лучше просто молчать в тряпочку.       Хосок гневно буравит его взглядом:       — Может тебе дать обет молчания? Сначала с Юнги, потом со мной… От возбуждения и страха язык немеет?       А затем тихо добавляет, раздраженно вздыхая и закатывая глаза:       — Что он в тебе нашел вообще?       Подтягивает за лямку рюкзак и прижимает к груди стопку бумаг, которую не так давно взвалил на стол:       — Я, знаешь ли, пришел сюда не просто оскорблениями сыпать. Мне не насрать на то, что случилось. Информация мне нужна была не для того, чтобы потрепаться, а чтобы попытаться разрешить то, что произошло. Ведь кто-то же должен.       Нет, не должен. Раз и я, и Юнги пустили всё на самотек, значит, на то есть причины. Высунь нос, пока я тебе его не сломал.       — Я не такой мерзкий, как ты думаешь, вообще-то, — Хосок бросает на него угрюмый взгляд. — Как у людей есть две стороны, так и точек зрения может быть несколько. Разуй наконец глаза!       Пытаясь до конца вникнуть в то, что он несёт, Чимин мельком озирается на входную дверь библиотеки.       Не нужно пропускать слова мимо ушей кого-то, вроде Хосока. Тем более, когда тот — один из лучших друзей Сахарного.       Что он во мне нашёл? А в тебе? Лезешь во всё, до чего можешь дотянуться, и разносишь сплетни по корпусам универа! Какого нахрен фига Юнги вообще подпустил тебя к себе?       Ах, ну да, как Пак мог забыть. У Юнги же своя свита. Свора золотых мальчиков, которые знамениты только тем, что полные ублюдки. Таким, как Чимин, и всем его дипломам уж не досталось в том почётном круге мест.       В последний раз неудовлетворенно вздохнув, Хосок поднимается из-за стола и, ногой задвигая стул, направляется к выходу.       К своему ужасу, Чимин понимает, что не просто так отвлёкся на двери, пока Хосок порол всякую глубокомысленную херню — прямо к его столу идёт Юнги, непоколебимо так. Как привык, в общем-то. Выражая надменность всем своим видом, он вопросительно смотрит на Хосока.       Не считая нужным даже останавливаться, будто Чимин был настолько незначителен, Чон отстранённо произносит:       — А ведь я изначально говорил тебе не тратить на него время.       Один из студентов за соседним столом поднимает на них расфокусированный взгляд со страницы учебника, которую он, кажется, не перелистывал часа пол. Чёрные круги под глазами, особенно контрастирующие на покрасневшем от напряжения и разразившейся мигрени лице — четвёртый курс, не меньше. Мало того, они, Хосок и Юнги, такие незаметные, метра под два и с тяжелыми походками, говорят через всю библиотеку, так ещё и выглядят наверняка немного неуместно. Они привыкли находиться в гуще толпы, на фоне, который оттенил бы их и сделал помассивнее, а здесь, среди книг они выглядят странно. И немного, как бы так помягче,.. да глупо, короче говоря.       Они проходят мимо друг друга, Хосок немного разворачивается лицом, тем самым, по всей видимости, выражая свою заинтересованность в диалоге. Юнги же продолжает идти прямо, уверенно, даже хоть немного не поворачивая головы, чтобы рявкнуть в ответ:       — Предлагаю затолкать эти слова себе в зад.       Когда Мин садится чётко напротив критично красного Чимина, Хосоком уже и не пахнет.       Зато так офигительно пахнет искусным одеколоном, что Чимина аж скручивает от желания вдохнуть глубже. Может, он бы это сделал, но Юнги так пронзительно пялится на него, что Пак боится дернуться лишний раз.       Не выдержав натиска, Чимин таращится в ответ. Никаких обвинений. На Юнги невозможно не обращать внимания долгое время. Несмотря на малоречивость, он заметный. Может, это потому, что иногда Паку кажется, что в этом человеке сконцентрировано всё его предназначение. Избегая глаз, Чимин скользит по изогнутым в усмешке губам и впивается взглядом в новый цвет волос.       Туманно-белый. Не смотря на экзотичность цвета, они какие-то до странности блеклые и будто бы…       — Пустой оттенок, да? — сипит Юнги, желчно глядя в ответ.       Чимин в замешательстве опускает взгляд в его глаза. Если раньше он думал, что безучастность у Юнги в крови, то теперь понимает, что ошибался.       Он кажется раздавленным. Чимин задыхается от осознания, что это, по всей видимости, его рук дело.       — Хотелось символичности.       Они продолжают пялиться друг на друга, а Пак всё острее чувствует подступающие к краям век слёзы.       Если Юнги не плевать, почему он был таким? Почему я должен был отступить, чтобы увидеть хоть что-то в его глазах? Почему раньше он даже не смотрел на меня, а теперь я должен корчиться под его взглядом?       Чимин взлетает со своего места, агрессивно сжимая подмышкой книгу.       Несётся по коридорам, зло стирая с щёк слёзы. Сокурсники шокировано смотрят ему вслед, ведь Чимина, любимого и уважаемого всеми Чимина, невозможно было сломать. Чим может долго кричать, сердито дыша в лицо тому, кто вздумал тявкнуть ему в спину, но чёрта с два он заплачет.             Ныне это не какой-то неправдоподобный слух. Сейчас все видят. Боже правый, он действительно рыдает так, будто ждал этого случая всю свою жизнь.       Джин, высокий и умиротворённый, ловит Пака в сквере, соединяющем учебный и жилой корпуса.       — Матерь божья, что с тобой приключилось?       Чимин отталкивает его протянутые в ожидании объятия руки и силится не зареветь с удвоенной силой.       Боже, стоило Юнги наконец-таки высказать небезразличие, так всё, что чувствовал Чимин на протяжении столь долгого промежутка времени, вырвалось наружу. И ещё в такой неудобный момент. Он просто ненавидит себя.       — Чимин? — Джин выглядит так, будто сейчас в обморок грохнется от абсурда происходящего. — Чимин!       Пак плюхается на землю, прижимая колени к груди, зарываясь лицом в ладони.       — Я ненавижу его, — скрипит он с характерным журчанием. — Как же, блять, я ненавижу его! Что за ублюдок!       Джин замирает, удивляясь, что кто-то смог добиться и ненависти, и слез Чимина.       Кивает сам себе: это Юнги. Само собой. Всё к тому и вело.       — Вставай. Тебя не должны видеть здесь. В таком-то виде. Вставай, говорю тебе!       Пак нехотя подымается, булькающе дыша. Взгляд в никуда блеклыми глазами.       — Что за урод! Каким же говнюком нужно быть, чтобы довести тебя до такого состояния. Он у меня ещё поплатится!       — Не н-надо. Он не сделал ничего. Совсем ничего, — пытаясь звучать защищающе, лопочет Чимин, но только и делает, что напоминает себе: ведь и правда, совсем ничего. А я кормил себя иллюзиями.