Помешательство

— Короче, ты как всегда просто заистерил на пустом месте. — Иди нахуй, Тэй. Ты ж мой друг, какого хрена я не чувствую поддержки? — Никакой поддержки, пока ты ведешь себя, как течная омежка. Скажи бы такое Чимин, когда Тэхен плакался ему в жилетку после огромной драмы и самого подавляющего расставания (ха, еще посмотрим — надолго ли) в его жизни, он получил бы по носу вымазанным в соплях кулаком. Но, конечно, сейчас, когда это Тэй — тот, кто ведет себя, как последний подонок, Пак не станет его бить. Потому что Ким все еще не отошел от той самой драмы, и Чимин все понимает, правда. Ну, еще, может быть, и потому что у него плохо поставлен удар. Тем более, даже если его мини-кулачок прилетит куда надо, ему явно не поздоровится, ведь Тэхен и в адекватном состоянии неадекватный. Этот маленький задрот, горел бы он в аду, видимо, совсем забыл, как сам пнул сердечко Чонгука полмесяца назад, раздувая огромную драму на почве обоюдных разногласий. И это Чимин — течная омежка, ну да. Какое лицемерие. Но несмотря на внутреннее возмущение хрена с два Чимин напомнит ему о ситуации с Чонгуком, потому как несмотря на то, что, по сути своей, это Ким во всем виноват, Чон — больная тема. Пак просто надеется, что их ссора разрешится раньше, чем ТэйТэй успеет перепортить всем настроение своим недовольным лицом и едкими репликами. — А как я должен реагировать? — пищит Чимин. — Да от него никогда даже присутствующего взгляда не дождешься! А теперь, — взвизгнул он с большим негодованием, — когда я не у него под боком, он вдруг задёрся от неудовольствия, что никто не следует за ним от аудитории к аудитории? Гневно подышал, потому что дышать необходимо. И выпускать пар тоже необходимо. А затем с самым что ни на есть драматическим лицом заявил: — Чувствую себя использованным. И ненавижу его. Да. Звучит, словно он заставляет себя ненавидеть Юнги. В самом же деле, он даже не пытался. Заранее тщетно. Тэхен зло закатил глаза — унюхал в его жестах театральность. Последнее время все, что он делал, отдавало злой раздраженностью. Скорее бы уже Чонгук прижал его к какой-нибудь твердой поверхности. Общения с недотраханным Тэхеном никто долго не выдерживал. К тому же, наш Чимин — не из стойкого десятка. Уничтожить себя влюбленностью в неотесанного, саркастичного ублюдка — ха! да у запрелой тряпки найдется больше гордости. — Наш всеми уважаемый Сахарок плавится при одном взгляде на тебя, а ты просто смущаешься, когда здороваешься с ним, и слишком поспешно отводишь взгляд, чтобы вовремя это заметить. Джин, вошел в комнату с металлическим подносом зеленого чая в руках, кивнул, продолжая тем временем концентрироваться на аккуратно нагроможденном шоколаде с краю, что грозился тотчас же развалиться, если он неаккуратно ступит. Тэхен уже долгое время заводил свою шарманку, что якобы Юнги сам в одиночестве дрочит на образ Чимина. Но это было реально так тупо — даже одна возможность того, что Юнги может хотеть кого-то, вроде Чима, — так что Паку не оставалось ничего, кроме извечного недовольного фырканья. И еще Джин. Он так проникся идеей ободрения Пака под впечатлением того небольшого срыва в сквере, что даже согласился с чудаковатым, недалеким Тэхеном. Такого, к слову, не случалось никогда. Ведь Джин — рассудительный (не холодно, по-доброму). Чимин лишь надеялся (напрасно), что его добродетель однажды не уступит тупизму. Даже во благо. Если у него и есть черта, за которую он никогда не заходит — точнее, не заходил — тогда это солидарность с Тэхеном. Джин считает, что быть согласным с ним — ниже его достоинства. И дело не в завышенной самооценке и гордости (которые тоже имеют место быть). Просто Тэхен — тот тип людей, которые сначала пускают все на самотек, а потом удивляются, почему все пошло по пизде. А еще отказываются следить за языком и думать. Категорически. Так что да, от этой явной жалости и заботы Чимина начинает подергивать злость. — Ты серьезно только что упрекнул меня в том, что я мало смотрю на Мина? Черт возьми, звучит, как вызов! Юмор — единственное, что может помочь ему перестать выглядеть таким жалким и жаждущим внимания. Напряжение постепенно сходит, Тэхена отпускает, и он неуверенно улыбается. За что Чимин его любит, так это за то, что он умеет сбавлять обороты, даже если зашел уже слишком далеко, и ценит то, с какой добротой люди относятся к нему, даже тогда, когда он этого не заслужил. — Что, собираешься побить мировой рекорд?

***

Это происходит после того, как Тэхен бубнит: «Давайте без меня — я собираюсь поработать, чтобы быть готовым к экзаменам». Он встает, оставляя на столе полный раскуроченной вилкой еды поднос, и плетется к выходу из столовой. Джин просто недовольно смотрит ему вслед, потому что знает, как именно Тэй займется подготовкой. Будет с максимально трагичным видом лежать на спине в маленькой кровати своей комнаты, бездумно пялясь в потолок и пускать скупые слезы, потому как они с Чонгуком уже не разговаривают действительно долго. Что отражается и на самом Тэхене, которого начинает заметно срывать с петель, и на Чимине, потому как на него давит не только отчаяние лучшего друга, но и тяжелый, пропитанный обидой взгляд экс-лучшего друга. Он преследует его, кажется, везде. Не только взгляд, но и до черта походящий на реального Юнги его фантом, унылый и заставляющий сожалеть. Чимин уже подумывает о том, чтобы начать с этим видением разговаривать, может, даже попросить прощения, чтобы хоть как-то восполнить дефицит сахара в крови, но не уверен, что, в конечном счете, не запутается и начнет диалог с реальным Юнги. В общем, у Пака основательно едет крыша, и ему, кажется, нужно плотно сесть на таблетки, чтобы дожить до окончания этого семестра. Дальше он даже не загадывает. Еще мгновение он мысленно хихикает над собственной никчемностью, а потом внезапно для себя самого перехватывает взгляд Чонгука. Он направлен не на него, а на Тэхена, само собой. Тому осталось всего ничего до выхода, когда Чонгук уверенно подымается со своего места и делает к нему несколько шагов. Тэй явно заметил его, потому и увеличивает темп ходьбы, чтобы выскочить в коридор раньше, чем его остановят. Тут-то Чимин решает, что без него эта заварушка не разрешится. А Джин продолжает увлеченно разделывать фрикадельки в своем супе и, даже если бы сидел к выходу лицом, вряд ли отвлекся бы от своего занятия — Чимин-то его знает. Иногда Сокджин может быть даже более безынициативным, чем Намджун. Его друг — явно профессионал своего дела. Чимин подлетает с места и спешит к разворачивающемуся пиздецу. Он поспевает как раз в тот момент, когда Тэхен шипит: «Не смей прикасаться ко мне!» на Чонгука, что крепко схватил его за запястье. Чон испытующе смотрит на Кима с разбитым выражением лица, тот смотрит на него в ответ. В одно из мгновений они оба выглядят так, будто безумно жаждут забыть все случившееся и перестать избегать друг друга. Чимин не может вовремя остановиться себя и пыхтит: — Чонгук-и, просто отпусти его. И, по ожиданиям, это должно возыметь меньший эффект, но, к его огромному удивлению, Чон слушается, низко понурив голову. Тэхен с секунду смотрит на него тоскливым взглядом, а потом спешит прочь. В этот же момент Пак видит, как мягко встает из-за стола Юнги и неторопливо идет по направлению к ним, угрожающе расправив плечи и теребя массивное кольцо на указательном пальце. Провалиться сквозь землю сейчас совсем бы не помешало. За ним следом встает Джун и Хосок, реагируя на этих двоих, из-за противоположного стола подрывается Джин. Чимин так устал. У него уже просто нет сил на разборки. Может ли он сразу тактично свалить, пока все не подошли? Наверняка Джин знает, почему сейчас Чимин, будучи настолько настроенным на скорейшее примирение, вот так грубо попросил Чона отъебаться от Тэ и дать ему уйти. Знает, правда же?.. Он же все объяснит Чонгуку, ведь так? Ну пожалуйста. — Ты дал ему достаточно времени. Подвел и его, и себя к грани, и теперь тебе стоит начать действовать, но не здесь, — Чимин понижает голос до низкого шелеста, поглаживая предплечья Чона. Батюшки, этот здоровяк на голову его выше, но с понурыми плечами выглядит таким маленьким и беззащитным. — Все эти крысы, — он бросает мимолетный взгляд на полное студентами помещение и чувствует всем своим телом, когда Юнги останавливается прямо за его спиной. — Ждут не дождутся подробностей вашей разлады, — напрягается, когда слышит проникновенный шепоток «кого же мне это напоминает?» позади себя. — Но это только между вами, ты же понимаешь. Я, может, тоже хочу знать из-за чего такая драма, но сначала вам вдвоем стоит поговорить. Вот поговорите, помиритесь, проведете вместе ночь, и тогда я буду ждать вас у себя в комнате в вечер «незабываемых историй»! Чонгук с благодарностью и вымученно улыбается, притягивая Чимина в неловкие объятия: ведь прямо за Паком на стороже стоит Мин. — Как насчет того, чтобы и вам обоим обсудить то, что произошло, и почему это произошло? — Чонгук отстраняется, с небольшой улыбочкой глядя прямо на Юнги, который, похоже, угрожающе хмурит брови в ответ. Чон улыбается шире. — Как насчет того, чтобы перестать, нахрен, лезть не в свое дело? — Как грубо, Чимин. — Учился у лучших, — Пак оборачивается, стреляя взглядом в Юнги и выискивая Джина у колонн при входе. Тот что-то интенсивно шепчет Намджуну, зажимая мочку его уха меж пальцев, а он все кивает и кивает, сосредоточенно перескакивая взглядом то на Чимина, то снова на Юнги. Пак приближается к выходу, надеясь, что Джин сам его заметит и Чимину не придется оттаскивать его от Джуна. Наконец Кимы обмениваются кивками, Джин идет к Чиму и, проходя мимо Хосока, заявляет: — Чимин-ши, слышал, как ты моему сыночку что-то там насчет университетских крыс наставлял, — (Хосок зыркает на Сокджина, обиженно скрещивая на груди руки, заранее зная, что тот скажет). — А что насчет этой? — и ухмыляется в оскорбленное лицо напротив. И ладно, Чимину ой как неприятен Хосок, но согласие с другом заставит его чувствовать себя грязным. Жить было бы проще, если бы родители не взрастили в нем такое огромное чувство вины. Пак уже хочет ответить Сокджину недовольной миной, когда Юнги хрипит за его спиной: — Следи за языком. Он, по крайней мере, не работает на два фронта, дрожа над своей репутацией. Неудивительно, что Чимин тотчас же меняет свои намерения. Он поворачивается к Юнги, краем глаза улавливая, как Джин сжимает губы и готовится бросить что-то едкое в ответ, потому как уже долго ждет удобного момента, чтобы дать Мину пинка под зад. Но Джин мудро уступает Чимину, зная, что тот куда больнее может надавить на сахарные раны. Он молчит за его спиной, Чимин дышит через раз, пытаясь сдержать гнев меж легких. Юнги смотрит ему в глаза, упрямо выставляя подбородок вперед, потому что, блять, знает, как Паку дорог Сокджин. Он же, черт побери, знает, как Джин отрывает Чима от конспектов поздней ночью, мягко укладывая его сонное тело в кровать, готовит ему одежду на утро и засовывает в карманы джинсов шпаргалки, приготовленные впопыхах, но на славу, а если очень попотеть, то и готовые ответы на все возможные тесты, за которые он рвал зад. Может, он и не знает, что иногда даже Джин, стойкий и самодостаточный Джин, сворачивается клубком на матрасе, безумно сожалея о всех косых взглядах и саркастичных репликах, которые имел неосторожность бросить, так как из-за его ненамеренных ошибок люди проклинают его. Но даже если гребанному Юнги плевать на Пака и то, с кем тот корешанится, то он должен же видеть, как близки Джин и его самый близкий друг Джун. Это же должно ему о чем-то говорить. Должно его останавливать. Хоть иногда. — Конечно, ты будешь защищать сучку, которая дрожит над твоей репутацией, — плюет Чимин, пихая руки в карманы штанов, чтобы скрыть их дрожь. — Знай с кем, блять, разговариваешь, Юнги. И кого выгораживаешь. — Я «выгораживаю» человека, который трясся от нервозности, когда ты просто забил на меня. Его это никоим образом не касалось, но почему-то он боролся за твое чистое имя, пытался объяснить мне, что же, сука, все-таки произошло. А ты нет. Конечно, тебе же плевать. На нас обоих, — Юнги стискивает челюсти, Чимин сглатывает. — И с кем, позволь узнать, я разговариваю? — его губы растягиваются в мерзейшей из ухмылок. — Пытаешься напугать меня? Как? Заигнорируешь до смерти? Чимин стоит с приоткрытым от возмущения и шока ртом, осознавая, что вся столовая буквально замерла в попытке урвать часть их разговора. Его лицо настолько близко к сахарному, что он может разглядеть каждую скромную родинку, что ютится на светлой коже. Его глаза выглядят измученными, темный оттенок сейчас больше кажется блеклым, отбрасывает всякое желание в них смотреть. Сокджин тянет его за предплечье, оттаскивая к выходу, разочарованно качая головой в сторону Мина. Чимин ссутулится, его сжирает вина. Оттолкнуться от Юнги было очень эгоистично с его стороны, но он просто не мог больше выдерживать. Слышно, как Хосок громко рявкает: — А ты, я смотрю, у нас такой правильный! Пальцем не пошевелил, чтобы добиться ответа. Только и делал, что наблюдал и жалко скавчал мне под руку! — его голос приближается, наверняка он тоже спешит покинуть столовую. — Прежде чем обвинять, хотя бы убедись, что сам не грешен в том же! Джин гладит Чимина по голове. Проходя мимо них, Хосок заботливо произносит: — Не позволяй ему сбросить всю вину на тебя. Пак смаргивает слезы и наблюдает за уверенными удаляющимися шагами Чона — некоторых людей слишком трудно понять.

***

Джин еще долго настаивал на том, чтобы не делать этого. Теперь он вообще не хочет и близко находиться с Юнги, потому как не уверен в том, что при первой же возможности не выскажет ему все как на духу. Чимин поэтому так долго и медлил, опасаясь того же, ведь если Джин начнет, то вряд ли сможет себя остановить и ненароком выдаст всю ситуацию со стороны Чимина. То бишь выдаст его влюбленность. Ну нахер, он не собирается так рисковать. Он мусолит свой план несколько дней, но вскоре уговаривает Сокджина не смотреть на Юнги, пытаться игнорировать его существование вообще и в общем, выклянчивая хиленькое обещание сохранять непоколебимость. Все продумано с идеальной точностью: Тэй задержан у преподавателя насчет темы реферата, и это значит, что у них есть от силы минут десять, прежде чем Ким кинется на поиски своих друзей. Чимин громко шлепается на стул рядом с Чонгуком, приветствуя его и желая приятного аппетита. Чон неуверенно отвечает, бросая сконфуженный взгляд на Юнги и Джуна по другую сторону стола, которые тоже мгновенно отвлекаются от еды. Точнее, только Намджун, ведь Мин к своему обеду даже пальцем не притронулся. — Сразу к делу, — пыхтит Чимин, отказываясь смотреть куда-либо, кроме глаз напротив. — Мы уже который раз зовем Тэя на ночевку с чаепитием — ну ты знаешь, как это у нас происходит — но он каждый раз отказывается, так как якобы «не в том настроении», — Пак красноречиво поднимает брови, Чонгук угрюмо моргает. — Короче, мы с Джин-хеном решили, что эту ночевку мы проведем в его комнате, чтоб у него не было возможности сбежать, и позовем гостей. Он секунды две ждет, пока до Чона дойдет, но вместо того, чтобы хвалить их с Джином за такую умелую уловку, Чонгук мрачно говорит: — Не думаю, что мне там будут рады. Чимин сжимает челюсти, Джин тянет «го-осподи» и бьет себя ладонью по лицу. — Чонгук-и, будь добр, не беси меня. Мы правда старались, цени чужой труд. Хосок поднимает руку, чтобы привлечь внимание. — Можно ли огласить список приглашенных? — Мы рады всем! — Что? — квакает Сокджин. — Нет. — Расслабься, Джин-и, я принесу сладости, — лыбится Чон, а Джин отворачивается в попытке спрятать маленькую улыбку. Намджун приобнимает его за плечи, подмигивая. Отвечают ему тычком под ребра. — Окей, тогда я позабочусь о развлечениях. Может, у Юнги в закромах кладовки найдется что-то стоющее, — без задней мысли бормочет в тарелку Чонгук, все еще не уверенный в том, что это хорошая идея. Хосок кивает вдогонку его словам, будто бы абсолютно точно собирается сделать это за него, ведь у малого сейчас голова совсем не на месте. Чимин молчит — собирался игнорировать его присутствие так долго, как мог, и, видимо, вот тот самый предел. Пак переводит нервозный взгляд на Юнги. — В последнее время твоя кожа выглядит болезненно-белой. Ты вообще ешь? — Мин пытается звучать заботливо, но извечной насмешки из голоса убрать ему не под силу. — Это я-то болезненно-белый? Ты себя вообще в зеркало видел? — удивляется Чимин, Хосок давится смешком. — Мы оба — совершенно разные люди, — грубо замечает Юнги. — И то, как выглядишь ты сейчас — ненормально. И подталкивает к Паку поднос с едой. Она, наверняка, совсем уже остыла, но своей питательности явно не потеряла. — Я поем только тогда, когда и ты тоже, — Чимин тянется к самому безобидному — яблоку, надеясь, что Мин перекусит чем-то более масштабным, вроде каши или салата. Яблоко крадут прямо у него перед носом. — Это жульничество! Юнги смеется одними лишь глазами и парирует: — Тем не менее, теперь оно мое. Пак закатывает глаза, забирая с подноса салатницу и столовые приборы.

***

Проблем с «бронированием» комнаты Кима не обнаружилось, так как это и дом другого Кима тоже. Джину, видимо, уже осточертел истеричный вид Тэя, который, знаете, не то чтобы играет особую погоду в настроении кого-то, такого же сдержанного, как он, но все же немного портит кровь. Чимин же не мог больше этого выносить. И несмотря на то, что Джин все-таки проникся некоторым уважением и приязнью к Хосоку, он все еще не был готов смотреть на Юнги чуть более мягче, чем убийственно. Он также немного побухтел о том, что приглашать всех друзей Чонгука — так себе идейка, но зная, что только его родное окружение сгладит всю неловкость происходящего для Чона, отступил. Какими бы поддерживающими и дружелюбными не были Джин и Чимин, там, где дом Юнги и Намджуна — и его дом тоже. Пак это понимал и не собирался пренебрегать удобством друга, просто чтобы не выходить из своей зоны комфорта. Когда они впятером — не считая Джина, который был ответственен за незапертую дверь и обилие одеял — шли уже непосредственно с пакетами, полными едой, каждый представлял себе скорее сцену в театре, а не обычные приятельские посиделки. Так или иначе, им всем придется вести себя ненавязчиво, чтобы сотворить ауру спокойствия, которая, если Бог будет к ним добр, способствует к скорейшему воссоединению одной очень глупой парочки голубков. И пусть хоть кто-то попробует этого не делать. — Акт первый, действие первое, — насмешливо прохрипел и цокнул языком Юнги, когда Чимин занес кулак в сантиметре от поверхности двери. Чонгук ограничился раздраженным взглядом, а вот во всем теле Чимина разгорелся настоящий пожар. — Если ты собираешься весь вечер быть саркастичным мудаком и никоим образом не проявлять уважения к происходящему, — продолжил наступать, довольствуясь смурным выражением лица Мина. — Если для тебя это очередная игра, тогда проваливай прямо сейчас, — сам не осознавая, как близко привстал к его лицу, Чимин продолжил: — Я хочу получить от этого вечера хоть немного удовольствия, а твой язык мне в этом совсем не помощник. К-хэм, ага. Это было самое худшее, что я мог сказать. Стоило ему сорваться с цепи — так он сразу завел речь о сахарном языке. Ха, чего же еще ждать. Очень важно иметь выдержку, чтобы не лажаться так по-идиотски, как Чимин. Как можно скорее свалить отсюда теперь захотелось именно ему. И он не мог его винить, но Юнги сощурился, сияя трещинками тонкой кожи губ. — Я могу это исправить, — мурлыкнул Мин в ответ, едва заметно склоняя голову влево. Только он мог выглядеть таким честным, говоря вещи, которые в действительности не имел в виду. Чувствуя себя обжегшимся, Чимин нервно ответил: — Будто ты достаточно хорош, — и окей, сказать такое могло быть большой ошибкой, ведь если бы Юнги все еще воспринимал более целомудренный смысл — Чимин повел их совершенно не в ту сторону. Но именно Юнги был тем, кто первым сделал это, так что Чимину оставалось лишь не отставать. — Пытаешься взять меня на слабо? — с безумно остервенелыми глазами выдохнул Юнги. — И в мыслях не было. Бывали моменты и вне сцены, когда Юнги заводился, становился совершенно другим человеком. Он был падок на азарт, велся на провокации, хотя нужно было очень постараться, чтобы задеть его словами, которые не были зачитаны под бит. Ну, у Чимина, по крайней мере, получалось. Его лицо мгновенно преображалось: лисьи черты лица выражались четче, его голос становился хриплым и соблазнительным, потому что спор с каждым для Юнги был всего лишь забавой. Так и сейчас: он стоял, немного склонившись к Чимину, с пальцами, поддевающими незаполненные ремнем кольца его джинс. Вокруг пульсирующего зрачка горят золотые искорки игривости, а мышцы на предплечьях танцуют в напряжении. — Вы оба. Отвратительны, — выплюнул Хосок, неприязненно морща лицо. — Проваливайте отсюда и сбросьте наконец напряжение. Совершенно усталый от недомолвок и всего вот этого — чем бы то не было — Чимин оперся о дверной косяк, пронзительно пялясь на Юнги, и просто подождал, пока Чонгук сам сообразит постучать. Джин отворил дверь. Обобщенно всех поприветствовал, вежливо улыбаясь. Приметил угрюмо красного Чимина и прошептал: — Выглядишь раздраженным, — сощурил глаза, пригляделся, обреченно вздохнул. — И смущенным. Окей, мне уже хочется выпинать Сахарного за дверь. Поглядел на насторожившегося Тэхена. Тэй не пытался выгнать гостей, выглядеть злым, даже словом не обмолвился. Лишил бы кто его той половины гордости, которая вечно не позволяет ему вовремя прийти и просто по-человечески попросить прощения. Медленно поднялся с постели, в то время как все увлеченно чем-то занимались, тайком за ним поглядывая, и поприветствовал всех, кроме Чонгука. Что ж, ладно. Может, они преуспели в примирении не так сильно, как Чимин надеялся. Потом закипела работа. Чимин все бегал в поиске подушек. Чонгук, сам по себе аккуратный до тошноты, старался еще аккуратнее вытащить продукты, ничего не раздавив и не разлив. Джун и Юнги пытались настроить музыку для фона во избежание неловкой тишины и колдовали над плейлистом. Хосок доставал настольные игры из огромной сумки, которую сам лично тащил на спине все это время. Джин наградил его одобрительным взглядом, как только тот зашел, потому как Хосок молодец, Хосок сдержал обещание — принес и вкусняшки, и идеи для развлечения. Джин любит исполнительность. Даже в мелочах. Самой большой, кстати, оказалась матово-черная коробка без надписей и картинок, кроме изображения мультяшно перекошенного лица мужчины с золотыми зубами и толстой сигарой меж них. Пак аж завис на мгновение от осознания, что это на редкость ужасающее изображение на коробке — своеобразное превью к игре. Чимин не любил хоррор. А еще был Джин, мирный бедный Джин, который должен был сейчас стоять и выслушивать недовольства Тэхена насчет происходящего, продолжая покорно заваривать чай для всех и делать вид, что все в порядке, чтобы не привлекать к ним обоим внимание. Тэй говорил тихо, но было видно, что слова — громкие и едкие. Джин молча слушал с опущенной в замешательстве головой, ждал, пока волна спадет, и маленький дурачок Ким хорошенько пожалеет о том, что сказано. Но поток не прекращался, и рука Тэя сжималась на собственном бедре все жестче и жестче, так что в окончательном счете Сокджин бросил свое занятие и резко наклонился к Тэхену. Перебил его, зашипел что-то быстро и порывисто. Жесткую, грубую правду без приукрас. Когда он закончил, на Тэе не было лица, он отмер, и Чимин был уверен, что было задето что-то личное, может, что-то касающееся только Тэхена и Чонгука, но Джин не побрезговал в это влезть. Низко, но иногда и это необходимо. Думай, прежде чем связываться с Джином.

***

— Что ты ему сказал? — Какая разница? Заткнулся ведь. — Джин, я все понимаю, — мягко начинает Пак. — Чтобы он не сказал, тебе тоже было неприятно это слушать, но он же… Он устал, понимаешь? Мог бы просто сгладить его порыв — он всегда не мог держать язык за зубами, ты же знаешь. — Я знаю, Чимин. Но в отличие от тебя я также осознаю, что Тэхен явно заигрался. Ты не знаешь, что послужило причиной для такого затяжного раунда игры в молчанку с его стороны. И пусть. Не знаешь и не надо. Потому он к тебе не суется, ибо в курсе, что я буду очень зол, если он присядет тебе, наивному, на уши. Намного злее, чем если он начнет плакаться мне. — Не нужно быть таким категоричным. Ну, может, он ошибся, но это не значит, что ты не должен пытаться ему помочь. — То есть, по-твоему, я не пытаюсь? — Джин указал на педантично разложенные по конфетницам сладости и заваренный чай и поднял бровь. — Ни в этом. Я имею в виду, что… — Да знаю я, знаю, — Ким игриво закатил глаза, заставляя Чимина немного подрасслабиться. — Пойми, ты никогда не жил с Тэхеном, не знаешь всех его дуростей. А вот я знаю. Никогда не задумывался, почему я, несмотря на то что достаточно доброжелателен ко всем, не даю поблажек всеми любимому чудаку Тэю и по совместительству твоему лучшему другу, что, само собой, должно влиять на мое отношение? — Откуда я знаю? Ты сразу его невзлюбил. — Потому что он жил со мной с самого первого дня своего первого семестра — сдается мне, даже познакомился я с ним первее тебя! Может, если бы его поселили к тебе, ты бы меня понимал. — Представить не могу, чтобы Тэй самолично заставил себя ненавидеть! — Я не ненавижу его. Ненавидеть и быть строгим по отношению к кому-то — абсолютно разные вещи, — Джин фыркает, продолжая распаковывать фрукты и складывать их в одно большое блюдо. Он всегда заставляет Пака чувствовать себя таким неряшливым и недальновидным. — Просто такая ярая опека и потакание делает из него настоящую истеричную плаксу. Если каждый раз уступать ему, это до добра не доведет. Чимин глубоко задумывается. Его маленький Тэхенчик просто пользовался его добротой и все это время строил из себя жертву? — Как думаешь, его отношения с Чонгуком — тоже лишь прихоть? Сокджин молниеносно поднимает на него взгляд и отвлекается от дел: — О, нет. Ты что? Это совершенно другое. Я вел к тому, что именно эти отношения и делают его нервным и самонадеянным, а это нужно пресекать. Его неудачи на любовном поприще никоим образом не должны отражаться на нас. Иногда и Чонгук-и делает ошибки, но он исправляется, а Тэй даже не просит прощения, считая, что может, — Джин тепло улыбается себе под нос. — И Чон слишком его любит, чтобы честно и откровенно сказать ему, какая же все-таки сука его Ким. Они затихают, кажется, на минуту. — Могу я узнать, что произошло? — (Джин вопросительно на него зыркает). — Ну, молчанка. Из-за чего она? — Нет, — Джин кладет на стол нож, которым кромсал яблоко и наклоняется к Чиму. — Чимин-и, не забивай себе голову. Все позади, — он кивает на Чонгука и Тэхена, опасливо сидящих рядом и якобы разглядывающих коробки от игр, которые принесли Юнги с Хосоком, но, на самом деле, просто пожирая друг друга глазами. — Они определенно идут на поправку, — Ким внезапно берет нож и громко вонзает его в дощечку на столе. — Ты лучше подумай о себе любимом.

***

— Она очень популярна среди европейцев и американцев, — как бы между прочим говорит Хосок, читая инструкцию к игре, пока Юнги раздает всем темные массивные маски с ручками, закрывающие полностью все лицо и обзор для глаз по бокам. — Господи, что за тупизм! Доктор лечит раньше, чем мафиози стреляет, ну да, бла-бла-бла, еще чего, — Чон вырывает часть буклета и отбрасывает ее себе за спину в невиданном направлении. Юнги косится на него, выражая всем своим видом недовольство, так как на минуточку, это его имущество, за порчу которого грозит штраф. — Должна же она быть хоть немного приближена к реальности. — Потому это и игра, что все в ней — выдумка, — высокомерно замечает Юнги, подпирая тумбочку рядом с кроватью, где сидит Чимин и с сомнением рассматривает пластмассовую маску. Хосок грозно на него смотрит: — Закройся. — Это очень непрактично: в ней наверняка все лицо потеет, — кривится на Мина Пак. — Я выгляжу, как злобный говнюк, который ее выплавлял? — Юнги поднимает брови. Ты выглядишь, просто как говнюк, думает Чимин, закатывая глаза. — Короче, плевал я на правила, — небрежно отбрасывая листы в сторону, фыркает Хосок. — Если никто не против, ведущим буду я. Хотя конечно, никто не против, ведь вы, салаги, не умеете играть, — он противно скалится, Мин выставляет палец, чтобы сказать: «К-хэм, вообще-то, я знаю». Затем он быстро посвящает всех в суть дела, постоянно перебивая Юнги, который пытается исправить почти каждое его слово. И Чимин наблюдает за этим обоюдным подтруниванием с необъяснимой нежностью. А Джин, как особо дотошный, начинает спор. — Пусть доктору не будет разрешено лечить себя — так мы будем знать, кем он дорожит больше всего после себя любименького. — Господи, да это же всего лишь игра, успокойтесь уже! — стонет Чонгук. — Джаст чилл, мэ-эн! — тянет в догонку Тэхен, покачивая предплечьями в легком и размашистом танцевальном движении. — Если хорошенько вдуматься, то ее ход на многое открывает глаза, — обращаясь ни к кому, произносит Намджун с лицом глубокого раздумья. Чимин разглядывает его округлое лицо пустым взглядом. Намджун не то чтобы был очень важным звеном в жизненной цепи Чимина, но все же заполнял некоторую пустоту. Признаться, без него Юнги не был бы собой, Джин потерял опору и все бы чувствовали потребность в чем-то неосязаемом, но и необходимом. Хотя и уродливая статуэтка на прикроватной тумбочке — тоже иногда неотъемлемый атрибут интерьера. Джун не особо разговорчив, но всякое его молчание преисполнено смысла. Он предпочитает слушать и когда-никогда вставлять свою лепту, если уж дело совсем гиблое или он настолько погрузился в себя, что и не осознал, как начал говорить с самим собой вслух. Ким Намджун смотрит с необыкновенной осмысленностью, пахнет знаниями и любит прикосновения, когда дело касается Джина. Тем не менее, Чимин не может похвастаться привязанностью к нему. Они, скорее, просто притерлись. У них, в некотором плане, не было выбора — общие лучшие друзья и тесно сплетенные графики занятий не позволяли надолго выпускать друг друга из поля зрения. Намджун не был против Чимина в целом — как Хосок, который не мог обойтись без колючих комментариев в сторону Пака, просто проходя мимо по коридору — но и не обращал на него особого внимания, когда все собирались вместе в столовой и за несколько минут перед парой под дверью аудитории. Ну, есть и есть. Пусть. По сравнению с Намджуном Чимин был мерзко пахнущим пушистым хомячком. По правде, Намджун вообще мало на кого обращал внимание. И чего уж греха таить, Чимин в некотором плане боится Джуна. Ким всегда становится чуть поодаль Юнги и Хосока, если дело начинает пахнуть жареным. И это может выглядеть мерой предосторожности для себя, конечно, может. Если бы на самом деле он не беспокоился за окружающих. А точнее за то, как бы отреагировали Юнги и Джин, причини он другим хоть немного боли. Пак наслышан о жестокости Джуна: когда в университете происходило что-то из ряда вон выходящее, вроде грабежа или избиения, его запрягали просьбой избавиться от свидетелей. (Заставить их молчать, а не убивать, конечно же. Они разбирались с последствиями беззакония, а не вершили новое. Они не какие-нибудь там выходцы из дорам. Тем более, убийство не прикроешь листом фанеры в университете для младенцев в позолоченных пеленках.) Намджуна не пускали на месть — однажды Чимин по внезапной неосторожности Юнги узнал, что Намджун часто перегибает палку и не знает, когда нужно остановиться и безымоционально чеканить угрозы. Юнги потом, раз уже начал, рассказывал, что он привлекает его только тогда, когда ублюдка нужно позарез избить до полусмерти. Но даже в этом случае Мин не посвящал Кима в суть дела, просто спускал его с цепи без наставлений и с трудом оттаскивал, когда окровавленное тело переставало уворачиваться и периодически приподниматься от дыхания. Если бы Юнги рассказывал, за что именно отпрыска нужно наказать, Джун не позволял бы себя остановить. В его понимании смерть была перерождением. Шансом стать лучше, чем ты был раньше. И подарить этот шанс такому отбросу было для него чуть ли не благородством. Ким Намджин носил псевдоним «Монстр». Можно подумать, что это связано с его недюжинными навыками читки на рэп-баттлах, но все уже давным-давно просекли, что это не совсем так. Сам Юнги признался, что чисто морально не смог бы забить человека до смерти. Каким бы уродом тот не был, насколько огромную ошибку не допустил, он все еще оставался личностью со своими страхами и привязанностями, первой любовью и матерью. На месть Юнги брал с собой Чонгука несмотря на то, что тот был невелик возрастом. Джин часто ругался с ним на эту тему, потому что «не смей втягивать моего ребенка в дерьмо, которое не можешь разгрести в одиночку». И, может, «тогда я возьму с собой Намджуна, а после ты будешь сжирать себя изнутри чувством вины, глядя на его окровавленные пальцы» было слишком жестким ответом, но зато честным. Сокджин затыкался, нарочито выглядя более чем оскорбленным ситуацией. Никто не говорил вслух, но Джин больше волновался за Джуна, чем за Чонгука. Хотя этот ребенок все равно был под особой охраной Джина — хорошо устроился под его крылом, за спинами Юнги и Хосока. Безоговорочная любовь Джина к Намджуну вводила Чимина в настоящее замешательство. Хосок устало трет лицо: — Ладно, какая разница — пусть лечит кого угодно, только не себя. — Это немного нечестно по отношению к самому доктору, — Мин поднимает брови. — Как сказал Чон-и, это всего лишь игра — никто же всерьез не обидится? — Что если я обижусь? — Тэй скрещивает руки на груди. — Сначала узнай свой статус, придурок, — смеется Хосок, ворошит волосы младшего и раздает всем по карте. Никого поблизости нет, шанс подсмотреть — нулевой, но Чимин все равно медлит и осторожничает в попытках узнать свою роль. Он аккуратно изгибает облитую пластиком картонку с изображением обычного жителя и сдерживает оскорбленный стон. Играют всего шестеро, из них один мафиози, шериф и доктор, остальные — мирные. Вероятность получить что-нибудь стоящее — один к двум, достаточна велика, но он все равно в пролете. Придется пытаться себя чем-нибудь занять, пока за его закрытыми веками будут проворачиваться черные делишки. — Город засыпает, просыпается шериф, — говорит Хосок заискивающим тоном. Чимин кладет голову на ладони и качается из стороны в сторону. Чем можно увлечься с закрытыми глазами? Воспоминаниями. Например, об осторожном — почти опасливом — взоре шоколадных глаз. Самое интимное, что когда-либо происходило с ним. Холод большого черного стола в студии Юнги, когда Пак залез на него, невинно болтая ногами и пробегаясь кончиками пальцев по ровным строкам рифм на листах, но не вчитываясь в текст, иначе Юнги был бы зол на него за такую наглость. Помнит, как Мин склонил тогда голову в немом вопросе. Засранец знал, что Чимин не мог ему отказать. Пойди он с такой просьбой к Хосоку, тот бы его высмеял, к Намджуну — да Ким бы просто перевел взгляд с него обратно на книгу, думая про себя, что это галлюцинация, побочный эффект постоянного приема успокоительных. Но Чимин его понимал. Нежный и послушный, он и думать не мог о том, чтобы сказать «нет». Юнги нагло воспользовался этим. В тот миг Мин подошел к нему, Чимин чуть развел колени, как дешевая блядь, чтобы быть ближе, и мягко коснулся ладонями его мятных волос, нежно проводя кончиками пальцев по коже головы. Эрогенная зона, черт ее побери. Юнги никому не давал дернуть себя даже за локон, ведь не дай Бог кто узнает, как он дрожит от любого прикосновения. Когда нужные, красивые рифмы все не идут, близится дисс-баттл, а тесты в универе валятся со всех щелей, отдых, разрядка просто необходимы. Чимин не стал спрашивать, почему Юнги просто не пошел и не трахнул какую-нибудь шалаву у стены жилого корпуса. (Или почему не трахнул его.) Не был уверен, что сможет принять ответ без неконтролируемой истерики. Перед этим, неловким и незабываемым опытом, Юнги пообещал, что не станет распускать руки и постарается быть максимально тихим. Одна только мысль о том, что Сахарный собирается сдерживать стоны, отражалась на теле Чимина явной рябью. Так хотелось попросить ни в коем, блять, случае не держать себя в руках. Позволить себя отпустить и получить так много удовольствия, сколько сможет вынести. И заодно доставить удовольствие Чимину. Да, какой отличный план. Юнги тогда не стерпел и пробежал пальцами по ребрам Пака, сжимая кожу чуть выше живота и цепляясь другой рукой за край стола. Словно бы его не держали ноги. Чимин тоже просто не мог уследить за своими действиями и жадно смотрел, как самовольно оттягивает его голову за мягкие пряди назад, а Юнги открывает рот в немом крике и распахивает глаза. Такой чувствительный. — У кое-кого кинк на насилие? — облизывая губы, шептал Мин и запрокидывал голову назад, пытаясь вдавить ее в ладони Пака. У Чимина аж заклокотало в животе от вида гибкой и сильной сахарной шеи. — Не можешь насытиться своей властью, да? — Ага, не могу сдержаться, знаешь ли, — хрипел Чимин. — Ты слишком податливый. Боже правый, он мог бы кончить именно в тот момент, когда в Юнги забурлила злость и он, весь возбужденный и смущенный, сжал оба запястья Чимина той рукой, что цеплялся за стол. Выглядя порядком оскорбленным, он зашипел прямо в лицо напротив: — Забавно, — его лицо стянулось ухмылкой. — Думаешь, я такой нежный, раз насладился твоими руками? Только посмотри на себя — касались моих чувствительных мест, но выглядишь изнемогающим от спермотаксикоза почему-то ты. — Да что б еще хоть раз я тебе помог, ты неблагодарный говнюк. Это бесценное воспоминание. Но также Чимину запомнилась довольная рожа этого придурка буквально тремя днями позже, когда они все стояли плотной кучкой у аудитории, куда вот-вот должны были пустить поток Хосока и Джина. Тэхен тогда пытался переспорить сразу троих и, по отстраненным наблюдениям Чимина, хорошо держался, но тут Юнги перестал просто на него пялиться — заговорил, и Пак в тот же миг полностью лишился последних крох внимания. — Я тут думаю о твоих деликатных ангельских пальчиках. Чимин сжал челюсти, уповая на невнимательность Хосока, потому что лишние уши им сейчас ой как не были нужны. — Тоже как раз вспомнил, какой удивительно чуткой к ласкам может быть твоя кожа. Мин не ответил, но прищуренного взгляда не стал отводить, на что Чимин ответил твердо поднятыми в вопросе бровями. Несмотря на все последующие издевки Чимин никогда бы не отказался от такого опыта. Когда его плеча едва касаются, он дергается. — Тише, Чимин-и, раскрой свою личность. — С чего бы вдруг? — Шериф ищет мафиози, дятел, ты вообще, чем слушал, когда я объяснял правила? — бурчит Хосок и грубо выхватывает из его пальцев выставленную карту. Может, эта партия не будет такой уж и скучной. Карту ему возвращают, Хосок продолжает: — Шериф засыпает, просыпается мафиози. Кого застрелишь? — через мгновение, когда он продолжает, в его голосе слышится улыбка. — Забавно. Я запомнил, засыпай. Теперь просыпается доктор и лечит того, кого считает нужным, — он почти смеется. — Это еще интереснее, чем я думал. Когда Чимин поднимает веки, свет почти ослепляет его. Хоть он и закрывал их максимум-то на минуту. Он замечает Юнги, который выглядит таким же недовольным, и хихикает. Мин не любит солнце. Он любит прохладу и пасмурность, проливной дождь. Чимин знает и не может заставить свое маленькое сердце не замирать каждый раз, когда смотрит на него жмурящегося. — Так! — хлопает в ладоши Хосок. — Вот, что мы имеем: как все уже поняли, сначала Чимину устроили допрос, а потом вообще завалили, ха! Давай сюда карту. Чимин возмущенно достает ее из-под бедра: — Да какого хрена? — Ты все равно был скучным мирняком, не истери, — цокает Хосок. — Но знаешь, даже доктор предпочел тебе Чонгука, так что соглашусь — ты реальный лузер. Чимин показывает ему средний палец, Хосок лыбится в ответ: — Что ж, голосуем: кто мафия? — Я имею право на последнее слово? — бодро спрашивает Чимин, и Хосок молниеносно отвечает: «Нет!». Пак его категорически игнорирует. — Юнги — мафиози. Ясно как день. — Юнги-хён не убил бы своего Чимин-и, — не впечатленный «правдой», фыркает Чон, и Мин одновременно с ним бормочет себе под нос: «Не стал бы я тебя убивать». — Ну да, конечно, — ворчит Пак. — Ты слишком очевидный. В итоге за кандидатуру Юнги выступает пожимающий плечами Тэхен, Джин, не в силах больше подавлять желание насолить Сахарку (даже таким детским способом), и Чонгук, просто потому что это действительно наиболее вероятно. Юнги приподнимает подол кофты, вытаскивает из-за ремня карту. Чимин некоторое время отвлекается на открывшийся кусочек белой кожи его плоского живота, а потом смотрит на картонку. Он был шерифом. Ну, конечно. Чимина сразу же проверили, и за этим стоял Юнги. — Забили полицая, — качает головой Хосок. — Что ж вы за граждане такие? — Стоп, что? — шепчет Чимин, пялясь на Юнги. — Если не ты, тогда кто? — Извини, Чимин, — хихикает Джин и показывает каждому свою карту. Хосок кудахчет: — Ну зачем палиться-то? — Ты? — визжит Чимин. — Да как ты мог? — Я должен был избавиться от него, — пренебрежительно тыкает Джин в Мина пальчиком, взор Юнги подскакивает к потолку. — Но если бы я это сделал, ты бы уж точно сразу понял, кто мафиози, — пожимает плечами Джин. — Так что я решил застрелить тебя, чтобы ты обвинил в своей смерти Юнги и посадил его за решетку. — Умно, — гордо хвалит Намджун. Джин любовно смотрит на него и хрупко улыбается в ответ, потираясь своим плечом о плечо Джуна. Чимин недоумевает, почему они вплотную сидят, если вроде как должны беспокоиться о скрытности своей роли. Может статься, Намджун и знал о причастности Джина, но помалкивал в тряпочку, так как не хотел его раскрывать. То, что происходит между этими двумя, всегда оставалось для Пака прикрыто ширмой. — Но, в конце концов, провернув такую схему, ты просто взял и раскрыл себя сам. Гениус! — саркастично отрезает Чон. Чимин хмуро глядит на них троих. Чонгук с сомнением смотрит на Тэхена и спрашивает после некоторого общего молчания, разбавляемого тихими битами из колонок: — Это ты вылечил меня? Ким пялится на него из-под ресниц и вытаскивает карту: — Да, это был я.