Помешательство

      В это утро Чонгук уже успел куда-то улизнуть. Возможно, в библиотеку. Только, конечно, до неё он так и не дошёл. Чимин называет это «захватывающим поиском выхода из общежития»: его Чонгук-и никогда не находит, однако по какой-то удивительной случайности всегда оказывается перед дверью в комнату Джина и Тэхёна. Поистине невероятно. Он вообще крайне редко остаётся в комнате, иногда даже ночует черт знает где — хотя когда к Чимину посреди ночи заявляется заспанный Джин, сомнении, где этот маленький чертёнок, не остаётся.       Чимин не такая чистоплотная ханжа, как Джин, но порядок любит. И Чонгук — который, как только видит, что Чимин берётся за уборку, достаёт конфеты из закромов, ест их, как не в себе, и разбрасывает повсюду масленые фантики — только подкрепляет упорство Пака в этом деле.       Чимин и Чонгук находятся на какой-то намеренно не очерченной грани между стёбом и подсознательной заботой. Чимин не нуждается в донсене, который пользуется любой возможностью унизить его, оперируя существенной разницей в росте, который припоминает своему хёну о каждой оплошности и даже не называет его хёном. Но он получил именно такого. И, если честно, очень этому рад.       Устраивать генеральную, пользуясь отсутствием младшенького, Чимин не стал, небрежно постряхивал отовсюду пыль влажной тряпкой и уселся за книгу про космонавтов. Он почти заканчивает историю абсурдного и явно сфальсифицированного пребывания американцев на Луне, когда в дверь коротко стучатся. Это абсолютно точно не Чонгук: тот имеет пагубную привычку открывать дверь без стука и исключительно ногой. (Однажды из-за этого Чимин едва не проткнул себе глаз маникюрными ножничками, схлопотав микроинфаркт.) И не Тэхён: его слышно, как только он поднимается на этаж, а у Джина и без того хлопот хватает, чтобы устраивать визиты налево и направо, тем более в выходной-то день.       Чимин вздыхает.       Вздыхает ещё разок и плетётся-таки к двери… Вспоминает, что она всегда не заперта, спасибо малышу Чонгуку, который своей каменной икрой снес бы её с петель, будь оно иначе, вздыхает снова, погромче и вымученнее на этот раз, ведь это значит, что он мог просто крикнуть: «Войдите!», не вставая с постели. И, в общем, продолжает плестись и дальше, что же ему делать-то.       Увидев перед собой Юнги, он снова жалеет, что встал, ведь, укутанный в одеяло, он мог бы хотя бы попытаться скрыть тот факт, что опять выряжен в эти злосчастные пижамные штаны с коллажем из лиц Капитана Америки (ему серьезно стоит задуматься над тем, чтобы взять за привычку хождение по комнате в чем-то, кроме них). Но вновь не вздыхает. Угрюмое выражение Мина и так даёт Чимину понять, что не один он столь недоволен обстоятельствами. Хоть они подразумевали разные обстоятельства: Чимин — что был одет подобным образом, Юнги — очевидно, что ему приходится видеть ни сколько Чимина-в-этих-шароварах, сколько просто Чимина.       — Собирайся, мы едем в парк аттракционов. Даю тебе 10 минут.       Пак едва одергивает себя, чтобы не бросить тому в спину: «Хах, и тебе доброго утречка!» Это определённо выведет Юнги из себя, а Чимину хотелось бы умереть в чём-нибудь от «Луи Вуиттон», а не в этом.       — Свидание, а? — облизывается Чимин, шутливо поигрывая бровями и закрывая за ним дверь.       «Прежде уясни-ка, Чимин-ши, «доброе» и «утро» не могут стоять рядом» — да-да, Юнги, всенепременно!       Невпечатлённый, Мин смотрит прямо ему в глаза, не мигая, и Чимину тотчас хочется забрать свои слова обратно. Утренний Юнги, очевидно, не в силах распознавать юмор.       — С удовольствием, только я, дурак, не подумав, пригласил ещё и Намджуна, Хосока, Сокджин-хёна, Чонгука и Тэхёна.       Чимин расплывается в улыбке, наткнувшись на едва заметные лучики смеха в его глазах.       Юнги проходит к окну, очаровательно жмурясь и прикрывая ладонью глаза, запахивает шторы, закупорив комнатку в полумраке, и удовлетворенно опускает веки. Чимина поражает, насколько он влюблён.       — Изначально за тобой должен был зайти Тэхён, но, как красочно выразился Джин-хён, тот запнулся о порог, упал на Чонгука, который как раз заглянул к ним, и больше хён их не видел.       Чимин фыркает: вероятно, всё именно так и было.       — Ты поедешь в этом? — Спрашивает Чимин, оборачиваясь к вальяжно развалившемуся на его кроватке Юнги, и поднимает брови.       — Да, что-то не так? — Едва заметно, но Чимин-то видит (для него никогда не было особо затруднительным замечать всё, связанное с Мином), ухмыляется Юнги, зная, что выглядит пиздецки горячо в полупрозрачной черной кофте с широким горлом и панамке.       — В этом ты замёрзнешь, — отвечает Чимин, на секунду задержавшись взглядом на его сильной шее, и продолжает копошиться в настежь раскрытом шкафу.       — Не переживай, я из хладнокровных.       — А то я не знал.       Он звякает одной вешалкой, другой и сжимает губы: «Всё не то». На секунду у него перед глазами мелькает мысль, что Юнги, вероятно, за ним наблюдает, и ему внезапно становится ужасно некомфортно стоять вот так и быть таким кошмарно избирательным. Быть таким неидеальным под его взглядом, недостойным.       Он смотрит и смотрит, перебирает всё до последнего лоскутка снова и снова, но то ли он слишком расфокусирован, то ли ему действительно придётся переться в люди в одной пижаме. «Ну, в ней хотя бы удобно».       — Поторапливайся, мы не можем проторчать тут до заката, — грубо бросает Юнги ему в спину.       Рука Чимина немеет над плечиком вешалки. Он стискивает челюсти, скрещивая руки на груди и притоптывая ногой, и совсем перестает искать. «Я научу тебя вежливости, придурок».       — Опять ты в своём репертуаре. — Закатывая глаза, цедит Мин, приближаясь к нему раздраженно ленивой походкой. — У нас и правда нет времени на твои ребяческие выходки, Мин-и, мы уже опаздываем.       «Не надо меня называть своим именем!..»       — Не надо меня торопить, я не собираюсь выходить на улицу в чём попало, ладно? Для меня важно выглядеть хорошо, — бурчит Чимин, и они вдвоём принимаются искать что-нибудь приемлемое. — Неужели у нас нет даже пары минут, бога ради! Джин-хён наверняка не ждёт, что мы придём вовремя, учитывая, что меня даже не предупредили заранее!..       — Ты такой нытик, ей-богу…       — Эй! — Чимин смущённо пихает его в плечо. — Ты это затеял, а решил сказать всем, кроме меня! Всегда знал, что я твой самый нелюбимый донсэн.       — Это настолько заметно?       Чимин вновь отвлекается от поисков, чтобы пнуть его под зад.       — Ох-х, тут действительно ничего толком и нет, что можно было бы надеть в парк развлечений. Как у меня может быть столько одежды, но ничего такого, в чём я бы выглядел хорошо? — бормочет Чимин под нос и почти — почти — пропускает мимо ушей, как Юнги говорит:       — Ты можешь надеть что угодно и будешь выглядеть идеально. — Он хмыкает про себя, — Ты даже можешь выйти нагишом и, я считаю, станешь ещё более сногсшибательным.       Чимин замирает, пялясь на его профиль с комично распахнутым ртом и глазами.       — Что ты такое говоришь?       Юнги разворачивается к нему лицом с насмешливо вскинутой бровью.       — Не притворяйся, словно не знаешь, как люди реагируют на тебя.       — А ты не говори то, что на самом деле не имеешь в виду!       — Я серьёзно считаю, что ты даже можешь прыгнуть в пододеяльник и остаться таким же красивым.       — Юнги, что ты?..       Он осекается на полуфразе: разговаривать с Юнги о таких вещах — нереально. С Юнги, который стоит почти вплотную к Чимину, с Юнги, который выглядит таким искренним и очарованным им, — тем более.       Конечно, это приятно. Чимин видит неподдельную честность в его глазах, но осознавать, что даже шарм и сексуальность не смогли привлечь Юнги настолько, чтобы они стали хотя бы немного, самую капельку больше, чем друзьями; что его, чиминова, раздражительность и инфантильность перевесили все эти преимущества, и Юнги не сделал ни шага ближе к нему — это… это трудно.       Юнги протягивает ему две вешалки, что Чимин заметил в его руках только сейчас:       — Надень это. Доверься мне, у меня превосходный вкус.       «Поэтому ты меня и не выбрал».       — Ага, и занебесная самооценка, — бубнит Чимин, бессознательно выхватывая одежду, даже не взглянув на неё.       Юнги цокает.       Чимин уходит в ванную, провожаемый смеющимся взглядом Юнги: «Ну конечно же, Чимин — самоуверенный и достаточно очаровательный, чтобы половина планеты на коленях просила его руки и сердца; о котором ходят вполне небезосновательные слухи, что он подрабатывает в элитном эскорте — стесняется переодеваться перед посторонними. Это такой абсурд».       Он впопыхах напяливает вещи, одновременно с этим пытаясь сделать дыхательную гимнастику. «Ты можешь надеть что угодно и будешь выглядеть идеально», — сердце грохочет у него в груди: «Не притворяйся, словно не знаешь, как люди реагируют на тебя.» Что.       «Какого хера, Юнги?..» — Чимин со свистом выпускает воздух из лёгких: «Что за чертовщина?»       — И надень это, — Юнги протягивает ему чешуйчатый кожаный браслет, снятый с собственного запястья, когда Чимин, наконец отдышавшись, возвращается в комнату. — Он будет хорошо со всем этим гармонировать.       Пак слепо протягивает руку ладонью к потолку, неотрывно глядя на его жёсткие ресницы, пока тот застёгивает украшение на чужом карамельном запястье. Мин поднимает взгляд своих полночно-чёрных глаз на Чимина. Он не спешит отрывать пальцы от его обжигающей тонкой кожи, Пак тоже не двигается, лишь коротко облизывает губы и поджимает пальцы на ногах от желания броситься вперёд.       Так унизительно мечтать о человеке, который смотрит даже не на тебя, а на твоё тело, грезить о ком-то, кто никогда не заинтересуется в тебе-тебе, только в тебе-тёплом-рте. Иногда, когда не способен думать о чём-то, кроме жалости к себе, он надеется, что в следующей жизни будет недостаточно горд и себялюбив, чтобы держать подбородок высокоподнятым, а спину чинно прямой. Стало быть, порой полезно быть неприметным внешне, чтобы тебя, если уж заметили, воспринимали серьёзно.       Чимин поджимает губы, глядя на Юнги из-под ресниц и склонив голову в подчинённой позе. Он знает, Мин в его ногах, стóит ему только вытянуться на носочках, и тот сгребёт его в охапку, но он не то, что о нём думают, ему не нужен только секс и удовольствие, он даже не знает, как это ощущается. Он не нуждается в этом, и если Юнги не захочет, чтобы они оказались в одной постели, Чимин абсолютно точно не опечалится. Только конечно, Мин, кажется, ничего, кроме секса, и не желает.       Чимин вздыхает, переводя взгляд на своё запястье, остывающее после непрошенных миновых касаний. Глянцевые змеиные чешуйки кричат о ценности и что подобное носит только Мин. Странно чувствовать эту вещь на себе, на Чимине она выглядит даже нелепо. Он оглядывает своё тело.       — Серьёзно, Юнги?       Весь в чёрном, ну конечно.

***

      — Кто вообще ходит в парк аттракционов в чёрном?       Юнги просто пожимает плечами.       — Я.       — Кроме тебя.       — Теперь и ты.       Чимин показывает ему средний палец.       — Потому что это твоих рук дело. Мы оба выглядим ультраскучно.       — Фактически, чёрный — это объединение цветов, — возражает Юнги.       — То есть, ты говоришь, что это самый эмоциональный цвет? — Рассуждает Чимин, Мин кривится от формулировки. — Ты же всегда носишь чёрный. Авось каждый вечер с ведёрком мороженого в руках рыдаешь над дорамками, а, признавайся.       Юнги щурится в своей самой мягкой улыбке, солнечные лучи ворошат его чёлку, и Чимин даёт себе секунду, чтобы сделать вдох-выдох.       — Ну, я бы так не сказал.       — Вот именно, твои аргументы на тему: «чёрный — навсегда» — полное фуфло.       — Прошу прощения, совсем забыл, что ты из команды «пастельные оттенки — тамблер — эстетика».       — Сдаётся мне, ты только что пытался задеть меня за живое, но что-то я не особо тронут.       Так они доходят до места, где Юнги останавливается, и Чимин оборачивается в поисках остальных. Они опоздали где-то на полчаса, не может быть, чтобы никто не пришёл раньше них. Чимин достаёт телефон, чтобы связаться с Тэхёном, но тут из машины, что стоит неподалёку на аварийке, выглядывает Хосок и горланит:       — ЧЕМ ВЫ, БЛЯТЬ, ЗАНИМАЛИСЬ ВСЁ ЭТО ВРЕМЯ?       Не оборачивается только ленивый. Даже какая-то сморщенная барышня в наушниках зыркает на него.       — ДАЙТЕ-КА УГАДАЮ! — Вопит Тэхён из машины.       — ИСКАЛИ ОДЕЖДУ! — Раздражённо орёт Чимин (без всяких умыслов). Юнги поражённо оглядывается на него, а Хосок чуть не вываливается из окна от хохота. И тут до Чимина доходит. «Застрелите меня».       Джин за шкирку вытягивает Хосока из окна и толкает отъезжающую дверь. Машина просторная и удобная — семейная, с небольшим проходом. Юнги оглядывает её изнутри и косится на Хосока:       — Пожалуй, не хочу знать.       — Не знал, что у тебя есть машина, Чон-хён, — Чимин лезет на заднее сидение, прямо за Юнги, к разлёгшимся Тэхёну и Чонгуку.       — Она не его. — Вставляет Джин.       — Сынри-хён отдал её ему, — добавляет Намджун, дожидаясь, пока они с Юнги пристегнутся.       — Я так удивлён. — Юнги совсем не звучит удивлённым.       — Он отдал тебе целую машину? — Поражается Чимин. — Вот это да!       — Не удивлюсь, если они трахаются, — шепчет Тэхён. «Он знает Сынри-хёна?» И как они только пришли к тому, что Тэхён может не знать тех людей, которых знает Чимин?       — Не всё сводится к этому, чтобы ты знал, — цокает Чимин.       — Не тебе такое говорить, дорогуша, — смеётся Тэхён. Чонгук хихикает рядом с ним — подкаблучник.       — Заткнитесь.       Юнги садится на сидение перед Паком, пристально глядя на Хосока:       — У него будут проблемы с Джиёном из-за этого?       Джин резко оборачивается к ним с пассажирского места:       — Ты хотел сказать, будут ли у нас проблемы с Джиёном из-за этого?       Юнги не одаривает его и взглядом. Хосок тоже.       — Даже если и будут, он должен был понимать на что идёт.       Это звучит таким бессердечным и непохожим даже для Хосока голосом, что Чимин с Тэхёном переглядываются, удивлённые такой переменой его настроения.       — Тебе не следует так говорить. — Отрезает Юнги. — Очевидно, что хён не раздаёт такие жестянки всем своим друзьям. Он сделал это только для тебя и явно пренебрёг доверием Джиёна тоже только ради тебя.       Хосок оглядывает его смеющимся взглядом:       — Он постарел, но не настолько, чтобы начать распускать нюни и делать поблажки своим любимчикам, к тому же.       — Какая экзотичная метафора такого элементарного понятия, как дружба. — Мин качает головой.       — Змеи не заводят друзей.       — Ну, ты же сделал исключение для нас, — вклинивается Чимин. Хосок оглядывается на него.       — Я не змея.       Чимин не может сдержать улыбку оттого, что услышал не «вы мне не друзья».       Тэхён фыркает:       — Нет?       Хосок оглядывается и на него тоже:       — Ну, я могу сделать исключение и укусить двух молокососов, капающих мне на нервы, если вам так не терпится.       Сынри — точно не та тема, которую Хосок охотно поддержит. Он начинает раздражаться, явно не желая говорить о нём, словно если они не замнут это, то неизбежно выйдут на самого Хосока. Другой причины избегать Чону этой темы Чимин, честно говоря, совсем не видит. Даже Чимину становится некомфортно участвовать в этой беседе, он понятия не имеет, почему Юнги и Джин продолжают так упорно возвращаться к ней.       И ещё. Юнги и Джин не сотрудничают. Удивительно, как умело они избегают общества друг друга, когда им постоянно приходится отстаивать интересы на Намджуна. Хосоку понадобилось одно доброе слово в сторону Чимина и нелепая подколка, чтобы заполучить расположение Джина, а Юнги достаточно просто дышать в присутствии Джина, чтобы заставить его напряжённо сопеть. Обычной взаимной неприязни недостаточно для такой монументальной пропасти между людьми.       — Воздержусь, пожалуй. — Вдруг Тэхён поворачивается к Паку, которому просто не терпится сменить тему разговора. — Чимин, сладкий, как случилось, что ты выглядишь так?       Тэхёна, откровенно говоря, считают охренительно тупым, но знаете, на самом деле он удивительно чуткий парень. По крайней мере, с Чимином. И тот, по правде говоря, его чертовски любит за это. И за другое. За всё.       — Это его вина, — он тычет пальцем в Юнги. — Он воспользовался моей рассеянностью и почти что заставил меня это напялить на себя.       Мин разворачивается к ним всем корпусом, отстёгивая ремень безопасности. Намджун недовольно косится на него в зеркало заднего вида.       — Воспользовался твоей рассеянностью, — повторяет Юнги, обращая на это всё тэхёново и без того хлипкое внимание.       А вот Юнги Чимин ненавидит.       — Что он сделал? — спрашивает Тэхён, а потом переводит взгляд на Юнги. — Ты что, наконец поцеловал его?       — Что? — пищит Чимин.       — Ну, а почему ты, да и он, собственно, тоже, тогда выглядите такими довольными? — хмурится Тэхён, но его лицо вовсе не выглядит хоть немного серьёзным.       — Вот этот браслет на запястье Чимина, видишь? — шепчет Чонгук ему на ухо, будто бы так никто, блять, его не услышит. — Оно принадлежит Юнги-хёну.       — Чимин-хёна, — поправляет его Пак. Конечно же, он остаётся проигнорированным.       — А, так вот оно что, — шепотом тянет Тэхён. Чимин вздыхает, его действительно держат за идиота.       — Как бы там ни было, он выглядит потрясающе. — Гордо замечает Юнги.       Тэхён ничего не отвечает, его лицо и без того такое говорящее. Паку хочется провалиться сквозь землю, без шуток:       — Остынь, Юнги, чёрный не спасёт человечество.       — О да, Юнги-хён, остынь. — Глумится Тэхён. Чимин забирает свои слова обратно: его он тоже ненавидит.       — Тогда что?       Чимин принимается загинать пальцы:       — Доброта, честность и молодость.       — То есть, ты? — Юнги наклоняет подбородок.       — Я щас блевану, — внезапно стонет Хосок.

***

      Довольно интересно, как так случилось, но в итоге Чимин и Юнги оказываются наедине спорящими о том, на что им взять билеты. Они отстали от Тэя и Чонгука, которые стремительно уволакивали сопротивляющегося Хосока на американские горки, тот шипел: «Чёртовы предатели», показывающим ему большие пальцы Юнги и Чимину и тщетно пытался уцепиться за проплывающие мимо него фонарные столбы, в то время как Намджун и Джин отпочковались от компании сразу же, как вывалились из машины.       Поэтому, опять же, они остаются одни, и по правде, Чимина немного коротит от этой мысли. Он ошалело глядит на расплывающееся табло с аттракционами, пока Юнги что-то бормочет себе под нос, и думает: «О Боже, мы будто на свидании!.. Окей, я сейчас, кажется, в обморок упаду». Девушка с подругой, заказывающей билеты на кассе, оборачивается, глядя на них, и Чимин едва не переводит на неё взгляд и не шепчет: «Мы выглядим, как парочка?»       Он оглядывает их с Юнги — определённо выглядят: оба с ног до головы в чёрном, в слишком похожем стиле. «Спасибо, Юнги, что одел меня по своему вкусу. Теперь мы выглядим, как парочка, ты в курсе? Да даже если ты не в курсе, мы всё равно выглядим как парочка, и знаешь, я просто!.. Как же я, чёрт возьми, люблю жизнь!» Чимин надеется, что Юнги не возьмёт билет на какую-нибудь там лодочку, потому что его и так вот-вот вырвет от восторга. Это просто смешно, что Чимин уже почти отключился, пока Юнги перебирает варианты.       Всё заканчивается тем, что к тому моменту, как Чимин вот-вот бухнется в обморок, Юнги поворачивается к нему и говорит смущённым тоном и ужасно покрасневшим лицом:       — Не думаю, что мой организм выдержит хоть что-то из этого. Может, просто погуляем по парку?       Чимин прикладывает все свои душевные силы, чтобы не зарыдать: «Боже мой, Юнги, ты прям прочёл мои мысли! Я действительно думаю, что мы созданы друг для друга», — и вместо этого с раздирающей лицо улыбкой отвечает:       — Только что сам хотел это предложить, честно.       Они доходят до пруда. Юнги рассказывает ему про Зико и Мино и в принципе про некоторых людей из андеграунда, обходя стороной тему, как Хосок решил конфликт с той якобы изнасилованной девушкой. Раньше он так не распространялся о «подполье», чтобы, наверное, уберечь Чимина от последствий знания во всех подробностях того, что там происходит. Но тут он рассказывает. Затрагивая темы, которых они прежде никогда не касались. И особо не фильтруя правду. Это своеобразный жест доверия. Его ни с чем не спутаешь, имея дело с человеком, таким же недоверчиво настороженным, как Юнги.       Чимин в благодарность за это не язвит и говорит, только когда Юнги от него этого ждёт. Всё-таки приятно — разговаривать. Просто болтать. Без сарказма и агрессии и без этого постоянного сексуального напряжения, которое ещё немного и начнёт сбивать с ног. Они редко просто сидят вот так и болтают. В тёплом вакууме защищённости и доверия. Может, только когда Чимин лежит с закрытыми глазами, полуживой, ослепший от тонны прочитанных конспектов, на диване в крохотной студии Юнги поздним вечером, настолько поздним, что уже умнее будет остаться ночевать тут, вдвоём. Или когда Юнги делает первый огромный глоток только что приготовленного кофе, слишком сонный, даже чтобы поморщиться, обжёгшись, и они сидят в обнимку у окна в уютной университетской кофейне ранним утром.       Но сейчас они не вымотанные, они стоят, опёршись о стволы деревьев и поглядывают на прозрачную толщу воды в пруду, но по большей части глядят только друг на друга. И это… хорошо. Это чертовски приятное чувство.       — В то утро, после ночёвки у Джина и Тэхёна, ты сказал Хосок-хёну, что не так уж близко знаком с Зико-хёном, но… мне показалось, что вы с ним довольно-таки хорошие друзья.       Юнги задумывается. Он, что совсем не соответствует мировоззрению Чимина, частенько не может сказать конкретно, кто его друг, а кто враг. Это странно: как можно не знать, кому бы ты доверил свои тайны и даже жизнь, а кому хочется плюнуть в лицо?       — Я не знаю… Я так уверенно сказал Хосоку, потому что он любит определённость и конкретику, но на самом деле я не знаю… Зико-хён — хороший человек, но только для тех, кто ему нравится. Хотя… Не знаю. У меня нет такой уверенности во всём, как у тебя. Зико-хён — просто хороший человек, который живёт по своим правилам и не любит, когда кто-то лезет в его решения и дела. И он редко делает что-то просто потому, что ему так хочется.       — Но ты сказал… тогда Мино, что Зико ставит палки в колёса перспективным новичкам. Это нехорошо.       — Разве? Такой опытный репер, как Зико, лучше многих видит, у кого действительно есть будущее на нашем поприще. Как бы литературно и напыщенно это не звучало, но он делает только лучше: сейчас Мино очень тяжело, но позже он наберётся опыта и станет сильнее. И я не думаю, что кто-то когда-нибудь сможет унизить его больше, чем Зико, но уже сейчас Мино с этим вполне справляется, так что… Зико только надеется, что когда-нибудь Мино поймёт, что всё это было для его же блага.       — Хм.       Юнги щурится.       — Хм?       — Не думал, что в андеграунде всё… так.       — А как ты думал?       — Ну, знаешь, наркотики, дебоши, пьяницы и отбросы общества.       Юнги не сдержал фырканья:       — Вот как. Даже я?       — Сначала — особенно ты. Из-за тебя я как раз-таки и узнал обо всей этой подпольной жизни, а я, ну, тепличный цветочек, поэтому представь себе, что у меня были за мысли о том, чтó ты из себя представляешь.       Юнги ухмыляется, смотря себе под ноги.       — А сейчас?       — Ты знаешь.       — Знаю? — (Чимин только смотрит на него.) Юнги качает головой, поднимая взгляд к небу. — Во всяком случае, просто не обманывайся насчёт остальных. Просто потому, что ты знаешь хороших людей, которые хотят выглядеть и действительно выглядят плохими, не значит, что это работает со всеми.       — Я понимаю.       — Я серьезно, Чимин. Я знаю тебя, ты постоянно бросаешься из крайности в крайность. Раньше ты за каждую оплошность винил незнакомых тебе людей и судил их в соответствии со своими стандартами. Взять того же Хосока. Но сейчас, когда ты встретил и разобрался в таких людях, как Зико-хён, Хосок и Сынри-хён, ты начнёшь всех идеализировать, а-ля: «Он просто ошибся. Он всего лишь человек». Но нет. Люди не ошибаются, они совершают плохие, ужасные поступки, и этому нет оправданий, ясно?       — Ты забыл упомянуть Намджун-хёна.       — Что?       — Ты сказал, что Зико-хён, Сынри-хён и Хосок-хён — хорошие люди, которые только кажутся плохими, но что насчёт Намджун-хёна?       — Намджун — нехороший человек.       Чимин не может не уставиться на него.       — Как так? Он же твой лучший друг.       — Да.       Они молчат. Спустя несколько минут, кажется, не выдержав напряжения, Юнги отталкивается от дерева, бросая через плечо: «Я пойду куплю нам мороженого», и, даже не спросив, какого именно хочется Чимину, поспешно уходит вглубь сквера. Паку нестерпимо хочется догнать его и выпытать, что он имел в виду, а если именно это, то как это понимать. Хочется, но он знает, что всё будет бесполезно: если Юнги молчит о чём-то, значит он не выдаст это даже под угрозой смерти. Вот почему Чимин так любит Тэхёна. Тэхён — открытая книга, он говорит всё, как на духу, и с ним, ну, знаете, просто и легко, комфортно и без второго дна.       Чимин вздыхает, оглядываясь и осматривая ухоженное побережье у водоёма. Недалеко от себя, справа, он замечает парочку. Они сидят лицом друг к другу очень близко, и так, что становится ясно, что они выбрали это место не для любования природой, а чтобы максимально отгородиться от внешнего мира. Он присматривается и… «О, это что, Джин-хён и Намджун-хён?» Он не знает, что дёргает его пойти к ним. С ближнего расстояния ясно, что они вовсе не хотят быть потревоженными, и тут Чимин осознаёт, что понятия не имеет, зачем вообще пришёл. Вздыхая от тупости самого себя, он уже разворачивается, чтобы вернуться к месту, где будет ждать Юнги, но его внимание захватывают предплечья Намджуна, которые Джин гладит, держа в руках. Так нежно. Чимину определённо нужно будет обидеться на Джина, что он ему не рассказал, что они встречаются.       Джин касается его предплечий как-то по-особенному, словно выводит узоры. Чимин приглядывается. Джин вторит узорам на руках Намджуна. Эти узоры какие-то странные, они белые и постоянно обрывающиеся. «Татуировки эти неразборчивые и, по-моему, вообще не имеют смысла. Неудивительно, что Намджун-хён их вывел». Но чем дольше он на них смотрит, тем больше он понимает, что это не татуировки. Чимин снова вглядывается, и чёрт, да, это не его дело, он не должен совать в это нос, но…       «Это?.. Укусы?»       Всё его тело костенеет от ужаса — если это и вправду укусы, то выглядят они так, словно нанёс их сам Намджун.       «О Господи, это — укусы…» Он отшатывается. Его хватают за воротник и тянут назад, он легко поддаётся, не отрывая взгляда от истерзанных предплечий Намджуна. Сердце, кажется, перестаёт биться, и внезапно его пронзает болью где-то сзади и слева, в рёбрах. «О Боже, он разорвал запястья своими собственными зубами. Боже мой».       — Чимин. — Рявкает Юнги, грубо хватая его лицо и заставляя посмотреть в свои глаза. — Успокойся. Что ты успел увидеть?       Чимин распахивает рот, широко раскрыв глаза и, по ощущениям, забыв, как говорить.       — Его предплечья… Все в шрамах от, Господи, от укусов. — (Юнги сажает его на лавочку, играя желваками). Он глубоко дышит. — От укусов.       — Успокойся. — Жёстко повторяет Юнги. — На, поешь мороженого.       Чимин переводит взгляд на креманку с тремя шариками в протянутой руке.       — Ты что, издеваешься?! — Выплёвывает Чимин. — Твой друг пытался себя убить, а ты предлагаешь мне эту новость заесть мороженым?!       — Что было, то прошло.       — Что, мать твою?!       — Успокойся. Или мы с тобой не станем это обсуждать. А Джин тебе хрен что расскажет.       Это немного тормозит Чимина, он выдыхает и даже берёт мороженое дрожащими руками.       Намджун пытался совершить самоубийство. И, судя по количеству шрамов, очень настойчиво. «Это… просто немыслимо. Этого просто не может быть». Избивающий Намджун — да, даже убивающий Намджун — да. Это можно представить. Но Намджун, отчаянный настолько, что решается убить себя? Да ещё и таким способом? «Самоубийцы же слабые. Трусы. Разве нет? А Намджун… он кто угодно, но только не трус».       Чимин выдыхает. Юнги поднимает на него взгляд.       — Ты знаешь, что мы с Намджуном знакомы столько, сколько себя помним.       Вообще-то, он не знал, но можно было и догадаться.       — С Джином — столько же.       Чимин резко оборачивается к нему.       — С самого детства мы росли бок о бок и не имели даже понятия, каково это — жить друг без друга. Всегда втроём, взял одного — получи два в придачу, три по цене одного. Мы были абсолютно разными: Джин — ребёнком с феноменальным материнским инстинктом, Намджун утопал в книгах и не успевал выйти из депрессии прежде, чем снова в неё впадал, а я… Я лелеял надежду стать знаменитым.       Чимин сглатывает, наблюдая, как Юнги проводит языком по зубам, выглядя ужасно грустным из-за воспоминаний.       — Родители Намджуна никогда им особо не интересовались, он годами портил себе зрение от постоянного чтения книг, пытаясь впечатлить их наградами за олимпиады. Но потом просто… Ну. Сдался. Его мать застала его в ванне, проглатывающим горсть каких-то таблеток. Когда Джин-хён пришёл к ним домой как обычно делать уроки, мама Намджуна сказала, что собирается отправить его в психбольницу. Они, как и семья Джин-хёна, очень обеспеченны, так что он наплёл им с три короба, мол, с нами Намджуну будет лучше, хотя на тот момент мы уже оба понимали, что дела очень плохи. Он договорился с ними и своими родителями, попросил у них немного денег, сгрёб все свои сбережения, и они сняли квартиру. Сокджин-хён дал предкам по паре ключей, чтобы те периодически приходили в гости, если захотят, или проводили внеплановую ревизию, опять же, если захотят. Но и он, и родители Намджуна понимали, что это всего лишь для плюсика к доверию. Они дали дубликат и мне. Чтобы… не знаю. Чтобы я знал, что я могу прийти к ним в любое время дня и ночи, если не захочу быть дома.       Чимин вопросительно наклоняет голову.       — Родители настойчиво не признавали моё стремление стать знаменитостью. — Только и говорит Юнги, а затем продолжает. — Ну и в итоге я стал практически жить у них. Намджун постепенно переставал быть собой. Он… серел у меня на глазах. А я, я просто не знал, как ему помочь. Джин стал настороженным, перестал шутить и вести себя, как ребёнок. Он попрятал ножи, вилки и ножницы. Запирал медикаменты на замок и не спускал с Намджуна взгляда. Я же…       Юнги трёт руками лицо, глядя мертвыми глазами в никуда.       — Я сконцентрировался на музыке. Джин чуял неладное, а я всё пытался заверить его, что Намджун справится сам. Подсознательно я понимал, что это полная чушь, но думать так было очень удобно.       Он молчит. Проходит минута, и он продолжает. Задушенно. Тихо. И чертовски сожалеюще.       — Намджун, он… Он всегда был умным парнем. В какой-то момент, я думаю, он стал слишком умным. Но, наверное, по его собственному мнению, не настолько, чтобы стать кем-то… полезным, что ли. Он никогда не рассказывал, но мне кажется, он считал, что как бы он не старался, реакция общественности будет такой же, как у его родителей. Нулевой. Никакого признания и никакой любви.       Он закрывает глаза. Как закрывают глаза люди, которые устали плакать, но очень хотят.       — Я нашёл его в ванной. Джин-хён ещё не пришёл, а я по привычке заглянул на обед. Кровь была везде. Она чвакала под моими ногами, ею провоняла вся квартира. Намджун лежал, облокотившись о ванну. Неживой. Весь его рот был в крови.       Чимин сглатывает. От ужаса скручивает живот.       — Я просто… Меня… Я не помню, как позвонил в скорую помощь. Я только помню, как Джин отпихнул меня в сторону и, упав на колени, стал кричать и звать Намджуна по имени. Я помню, как он захлебывался рыданиями и липкими от крови руками пытался нащупать на шее пульс.       У Чимина холодеет во всём теле, он широко распахивает глаза. Он представляет Джина с белым как мел лицом и дрожащими пальцами, перепуганного до полуобморока, криком зовущего на помощь. Он представляет, как Намджун притворялся, словно ему не становится всё хуже и хуже, и в один день, одичавший от отчаяния, сбегает с уроков.       Он представляет Юнги, попятившегося от ужаса, забывшего, как дышать. Представляет, как эта страшная картина выжигается на внутренней стороне его век. Как он потом день за днём боится закрыть глаза и уснуть и бодрствует целыми сутками, лишь бы не встретиться с этим кошмаром снова, но уже во сне.       — Его еле спасли. Джин в одиночку поднял его на ноги. Намджун прошёл реабилитацию. Но я не знаю всего в подробностях. После произошедшего меня немного повело. Я впал в депрессию, хотя сначала этого никто даже не понимал: ни я, ни мои родители. Я перестал выходить из квартиры, почти не ел и иногда проводил целые дни, пялясь в потолок. Я только и мог думать, что это я, только я во всём виноват. Что это я почти убил его. Мне назначили лечение. Мама строго следила за приёмом лекарств. Я ненавидел себя: наблюдая, как надвигается катастрофа, я даже и пальцем не пошевелил, а когда она наконец нагрянула, я размяк и… и снова не пошевелил и пальцем.       Лицо заливает слезами, Чимин держится изо всех сил, чтобы не начать кашлять и хлюпать носом. Юнги постоянно делает паузы, его руки трясутся, а голос то и дело надрывается, словно готовый сорваться на отчаянный, гневный крик.       — Джин пришёл лишь однажды. Он выглядел на редкость равнодушным. Сейчас я привык к этому, но тогда это ощущалось как потеря. Я знал, что уже потерял его. Своего лучшего друга. Обоих. Но не знал, как это исправить.       Чимин всматривается в его лицо. Он выплакал столько, что, откровенно говоря, вот-вот должен свалиться от обезвоживания. Он облизывает дрожащие губы, наблюдая как первая слезинка скатывается ко рту Юнги. Сухому и улыбающемуся.       — Я постоянно знаю. И ничего не делаю… Джин тогда был очень немногословен. Он сказал только: «Ты ведёшь себя так, словно мы потеряли его. Даже не мы, а ты один. Но знаешь что? Он жив. Он живее тебя. Он жив после двух попыток самоубийства. А жалче почему-то выглядишь ты». И потом он просто ушёл. Я уверен, он хотел сказать больше. Что-то вроде: «Ты обязательно получишь по заслугам». И может быть ещё: «Прощай. Уверен, ты справишься сам». Но было достаточно и того, что мы оба об этом думали. Необязательно было говорить.       Юнги откидывает голову, закрывая глаза, слезинки соскальзывают с их уголков и скатываются к ушам. Чимин не может оторвать от него взгляда. «Так вот, как выглядит Мин Юнги. Вот какой он».       Юнги поворачивает к нему лицо, тщетно пытаясь скрыть ухмылкой гримасу беззащитности.       — Ну как? Ненавидишь меня?       Голос выходит булькающим, рыдающим, когда Чимин наконец находит силы ответить.       — Как я могу ненавидеть тебя?       — Даже я сам могу ненавидеть себя, так что ты тем более можешь.       — То, что ты сломался и дал слабину, не значит, что ты дерьмо, это значит только, что ты человек.       Юнги вздыхает.       — Вот об этом я и говорил. Чимин, мы все ответственны за то, что делаем, и если я облажался — а я облажался — то...       Чимин забирается к нему на колени, это, может, и не совсем по-дружески, но Юнги знает, что Чимин очень тактильный. (Только с ним одним очень тактильный, но этого Юнги не знает и не должен.) Юнги распахивает и рот, и глаза, Чимин обвивает руками его шею, прислоняясь виском к виску.       — Ты неплохой человек. Слышишь? Я не дурак. Я знаю. Я один из лучших учеников универа. Я много знаю.       Юнги мягко хихикает, оборачивая руки вокруг его талии.       — Ты один из лучших учеников универа потому, что чертовски очаровательный.       Чимин бьёт его кулачком по плечу, но только для вида. Он улыбается Юнги, Юнги улыбается ему.       Пак закрывает глаза и вздыхает.       — Мне так жаль, что тебе пришлось через это пройти. Мне так больно за тебя.       Юнги проводит рукой по его волосам в благодарность. Чимин немного сползает с его колен так, чтобы сесть лицом к нему, прижимаясь плечом к спинке лавки и оставляя ноги переброшенными через бёдра Юнги.       — Как так получилось, что вы оказались в одном университете? — Спрашивает Чимин. Он уверен, что ни Юнги не хотел сосуществовать с Джином и Джуном в шаговой доступности из-за огромного чувства стыда и вины, ни Джин с ним — из-за обиды.       — Ну, это хороший университет, и у нас были неплохие шансы сюда поступить, так что… — Юнги задумчиво чешет подбородок. — Вообще, мы бы с Джином не допустили бы этого, если бы не Намджун.       Чимин вспоминает, как удивлялся, что Джин с Юнги не общаются. При чём не просто не общаются, а явно игнорируют друг друга. Не здороваются, не разговаривают, даже не смотрят. Он бы смирился, ненавидь они друг друга. Ненависть легче понять. Хотя это так же сложно представить в отношении как Джина, так и Юнги. Они одни из лучших людей, которых он знает, и ему совсем не по душе мысль о том, что они вполне могли бы враждовать.       — Мы с Намджуном продолжили общаться. Много разговариваем, но никогда впредь не затрагиваем тему и его, и моей реабилитаций. Появились границы, о которых раньше даже и мысли не было. Тем не менее, я напрямую у него спросил, куда они собираются поступать — у меня не было ни единого сомнения, что поступать они будут вместе. Я хотел знать, чтобы сразу отмести этот университет. Намджун сказал, чтобы я перестал себя накручивать и шёл туда, куда хочу, независимо от их выбора. Очевидно, мы выбрали один и тот же универ, и Намджун попросил, чтобы мы вдвоём заселились в одну комнату.       — Хм, а почему он не захотел продолжать жить вместе с Джином?       — Ну, мне он сказал, что хочет, чтобы Джин-хён перестал циклиться на нём и наконец нашёл себе нормальных друзей, но… не знаю, может, так оно и есть, но честно говоря, я не верю, что из-за этого.       Чимин вздыхает и качает головой.       — Как это странно.       — Что именно? — Юнги поворачивает к нему голову, кладя руку на его колено и сжимая пальцы. Нога Чимина каменеет.       — Ты не веришь ему. Если бы я почувствовал, что Тэй мне врёт, или даже просто что-то недоговаривает, устроил бы скандал. Как вообще дружба может терпеть ложь?       — Ты доверяешь Тэхёну?       — Да, — ни на секунду не задумавшись, отвечает Чимин. И думать не надо.       — Почему?       — Он добрый. Искренний. И он любит меня.       — Вот, это самое главное — чтобы он любил тебя. Порой не обязательно знать правду. Мне и одной уверенности, что Намджун не желает мне зла, достаточно.       — Это странно. — Снова повторяет Чимин.       — Ну, — пожимает плечами Юнги, — дружба бывает разная.       Чимин шмыгает носом, грустно рассматривая его профиль.       — Мне жаль, мне действительно очень жаль, что всё так произошло. Но ты должен понимать, что единственный, кто мог это предотвратить, — это сам Намджун, поэтому, — (Юнги сжимает губы, глубоко вдыхая и явно собираясь его перебить). — Нет, послушай меня. Джин из кожи вон лез, чтобы исправить ситуацию, но это не помогло. Спасение утопающего — дело рук самого утопающего.       — Да, что было, то прошло. — Неуверенно добавляет Юнги.       — Да. Ты невиновен.       Юнги мотает головой, зажмурившись. Слёзы блестят на его ресницах.       Чимин берёт его ладонь в руки, разминая её и поглаживая. Иногда его минюнгиевая тактильность не такая уж и неуместная. Юнги, прищурившись, следит за его движениями. Лучи подсвечивают его волосы золотом, прохладный ветер румянит бледную кожу. Если бы совершенство хуманизировали, оно было бы им.       Так они проводят около получаса. Юнги сравнивает их ладони по размеру, как если бы ястреб мерялся ножками с воробьём. Чимин хихикает, пораженный различием, Юнги улыбается в ответ, медленно переплетая их пальцы. Чимин моргает. Он может сколько угодно притворяться, что не обращает на такие вещи внимания, словно это нормальное для них состояние, но это не так, и, вообще-то, он не может. Теперь, после сегодняшних потрясений, он наконец понял, что Юнги вовсе не из гранита, он тёплый и мягкий, как чистое золото, и он многое хранит в себе за вездесущими ширмочками и шторочками. Ему нужно иногда отдёргивать их, показывать свою привязанность и нежность, которую, как он думает, проявляй постоянно, и тебя сочтут слабаком. Но честно говоря, ему не стоит делиться ею с Чимином. Юнги что, не слышит, как у него от этого сердце заходится? Весь мир слышит, а он нет?       Чимин хочет, чтобы Юнги к нему так относился, он просто жаждет этого, но речь идёт не о том, чего он хочет, и, понятное дело, не о его счастье. Важно, чтобы Юнги не оказался по своей же доброте душевной в очень неловком положении. Есть Намджун, голодный до ласки. Есть Чонгук, не знающий, что делиться своими трудностями нормально, а держать всё в себе — нет. На крайний случай, есть Хосок, который не то что признать важность одного человека для себя боится, он даже старается и не заикаться о нём. Вот им нужна забота Юнги, а Чимину, который только из-за неё всякие небылицы выдумывает, она совсем ни к чему.       — Эй, голубки!       Они оборачиваются на Джина и Намджуна, идущих к ним навстречу максимально близко, но не со сцепленными руками.       — Идёмте в кафе! Дети ждут нас там.

***

      До кафе они доходят в гробовом молчании, которое Чимин прервал бы, но настолько смятён произошедшим, что не может вымолвить ни слова. Джин оглядывается на него на мгновение, обеспокоенный, но больше смотрит не на просто-Чимина, а на Чимина-и-Юнги, но у Чимина-и-Юнги всё в порядке, так что он просто едва уловимо ведёт плечом и переводит взгляд вперёд.       Кафе оказывается МакДональдсом, мелкие выбрали стойку, которая стоит аккурат в самом центре помещения на небольшом возвышении и каким-то образом кажется уединённой. Тэхён светится, любуясь детишками за угловым столом. Чонгук любуется им. А Хосок сидит с грозовой тучей над головой, с по-черепашьи зелёным лицом и сверлит взглядом стол, почему трудно сказать, потому что сердится или потому что пытается не вырвать. Или и то, и то?       Хосок обиженно зыркает на Юнги и Чимина, когда они подходят:       — Вы предатели.       Тэхён поворачивается, жизнерадостно ёрзая на стуле:       — На чём мы только не катались!       — Оставили меня с ними.       — Это было так круто!       — Я чуть не умер.       — Мы даже на самой большой горке прокатились!       — Я вырвал по дороге сюда, а они даже не заметили.       Чонгук закатывает глаза, хихикая и поддевая Хосока локтем:       — Да ладно тебе, хён.       — О, и потом они пошли фотографироваться со змеями.       — Вы бы видели его лицо, когда змея оплела его руку, — гогочет Тэхён. Они с Чонгуком опрокидываются на стол, заходясь в смехе.       — Очень смешно. — Хосок недовольно закатывает глаза и, оглядываясь на Юнги, повторяет. — Предатели. Чем вы вообще занимались, пока я страдал за нас всех, вместе взятых?       Чимин неосознанно прижимается к боку Юнги, а когда замечает это, едва не отскакивает.       — Разговаривали.       — А. — Хосок поднимает брови. — Разговаривали.       Тэхён ухмыляется:       — Разговаривали, значит.       — Да, разговаривали, — сердито повторяет Чимин.       В итоге они тратят около получаса, чтобы составить список еды на всех. Тэхён, который записывает все пожелания в телефон, в один момент отвлекается на поцелуи Чонгука, непроизвольно пару раз нажимает пальцем на экран и каким-то образом удаляет весь список. Хосок отвешивает им обоим подзатыльники, Джин вздыхает, доставая уже свой телефон. Очередь доходит до Чимина — он долгих две минуты не может определиться, что ему взять. В конце концов, Джин отмахивается и записывает и то, и другое. Они с Намджуном идут к кассам, заказ оказывается таким огромным, что, чтобы забрать его, приходится встать всем, кроме Тэхёна, который остаётся сторожить стойку. Когда Хосок собирается взять самый лёгкий поднос с картошкой фри, Юнги толкает его плечом и отдаёт поднос Чимину, а сам берёт тот, на котором одни напитки. Все рассаживаются, и Тэхён начинает тарахтеть о том, как на аттракционах было «охренительно, холодно, высоко», словно он чаша, переполненная восторгом, и судя по тому, как горят его глаза, так оно и есть.       Чимин говорит: «Ты же боишься высоты». Тэхён отвечает, что Чонгук держал его за руку, мол, так что всё ок. У Чона появляется то-самое-выражение на лице, кажется, будто он вот-вот запищит. Чимин испытывает странную нежность, глядя на них, и видит, что Джин смотрит так же, хотя постоянно ворчит, что Тэхён недостоин встречаться с его ребёнком. (Было даже время, когда Джин называл Тэхёна исключительно зятем, пока сам «зятёк» не завозмущался, что ему становится некомфортно жить с Сокджином из-за того, что тот действительно начинает восприниматься им как родная мать его парня. Чимин до сих пор шутит, что он накачал пресс, пока ухахатывался с нытья Тэхёна, который на полном серьёзе не мог найти себе места от неловкости.)       Когда Тэхён начинает по второму кругу рассказывать про «самые крутые американские горки на всей планете, вы бы только знали, какие они высокие», Хосок перебивает его словами: «Ага, настолько, что я мог, мать твою, разбиться в лепёшку. Это при том, что я чуть коньки не отбросил, ещё когда мы только пристёгивались!» и не прекращает жаловаться больше ни на секунду. Юнги вздыхает, а Намджун в ответ на что-то на лице Мина, что распознаёт только он, отвечает молчаливым «и не говори». Чонгук давится наггетсом от смеха, когда старший Чон произносит: «А потом ещё эта чёртова змея», Тэхён проливает колу, передавая её Чонгуку, и чуть не плюхается со стула от гогота.       — Она весила больше меня, какого хера все считают, что это прикольно — держать на плечах змею, которой не составит никого труда тебя задушить?       — И этот тот самый Хосок, от которого шарахается половина университета, — качает головой Юнги.       Хосок медленно растягивает губы в улыбке.       — Хён…       Вдруг Мин поднимает на него взгляд и цедит:       — Даже не думай.       — …Это же вроде бы у тебя маска для сна с кошачьими глазками и ушками. — Ухмыляется Хосок.       Чимин давится фантой, выпучивая глаза, Тэхён хихикает:       — Что, правда?       — Ты же мне её и подарил! — Защищается Юнги, тыча пальцем в Хосока и багровея от стыда.       — Я требую селфи, — хлопает по столу Чонгук. Юнги показывает ему средний палец.       Чимин берёт в руки бургер, настолько большой, что не может его нормально обхватить, и поднимает глаза, чувствуя на себе пристальный взгляд: Джин приложил руку к сердцу, выглядя так, словно ему чертовски тяжело.       — Что? — Чимин сглатывает, складывая губы в бантик.       — Ты такой милый, я не могу, — рыдает Джин. — Хосок-и, не, ну ты посмотри на него. Что ж он такой милый-то, а?       Хосок невпечатлённо осматривает Чимина, смущённого настолько, что пропал аппетит.       — Ну да, мне аж тошно. Но я не ценитель такого, знаешь.       — А ценитель чего тогда? — Быстро спрашивает Чимин, дабы отвести внимание от себя. Но это не помогает, Джин делает вид, что поражён выстрелом, и наваливается на Намджуна. Тем не менее, Хосок отвечает.       — Какая разница.       — Это что, секрет какой?       — Реально, что в этом такого, — влезает Тэхён.       — Да нет у меня никакого типажа, — ёрзает Хосок.       Он неправильно их понял — речь идёт не о типаже, им нет никакого дела до интимной жизни Хосока, но то, как ему явно некомфортно, делает это недопонимание только более интригующим, и Чимин не может не сощуриться. Они с Тэхёном на мгновение переглядываются.       — То есть как?       — Как можно не знать, кто тебе бы понравился?       Чонгук щипает Тэхёна, и тот хмурится. «Речь идёт не о Сынри, чего ты так заволновался?» — хочется сказать Чимину, но запинается о взгляд Юнги. Может, дело в том, что речь идёт как раз-таки о Сынри.       Они с Тэхёном снова переглядываются.       — Ладно, да.       — Это не наше дело.       — Извини.       — Да, извини.       «Нет, спасибо» — вот что мне нужно было сказать. Мне надо было остаться в кровати*», — раздаётся из колонок, и Чимин замирает с наггетсом у рта. «Но зов неприятностей у меня в крови, и они уже на подходе». Он начинает колотить Тэхёна по плечу и, когда тот оборачивается, недовольный, что его отвлекли от лобызаний с Чонгуком, жестом заставляет прислушаться к песне на фоне. «Глоток — вредно для меня, удар — смертельно для меня, поцелуй — губительно для меня». Тэй цепенеет с набитым картошкой ртом, одна даже свисает с уголка рта, и неотрывно глядит на Чимина.       — Что такое? — Волнуется Хосок. — Что случилось?       Джин тоже прислушивается, а потом вздыхает и закатывает глаза:       — Ну, щас начнётся.       «Но я так легко сдаюсь. «И нет, спасибо» — вот как я должен был ответить. Я должен был быть сильным». Хосок комично распахивает глаза, сгребая свой бургер, салат, наггетсы, картошку и соусы в охапку, и крутится на стуле так, чтобы защитить их собой, как будто на столе вот-вот должно что-то взорваться. Но вместо этого Чимин и Тэхён начинают во весь голос выть:       — НО Я СЛАБАК, И ЧТО С ТОГО-О? БОЖЕ, КАК ЖЕ Я ЛЮБЛЮ ОТДАВА-АТЬСЯ ТЕЧЕНИЮ! Я СЛАБАК, И ЧТО С ТОГО-О? БОЖЕ, КАК ЖЕ Я ЛЮБЛЮ ОТДАВА-АТЬСЯ ТЕЧЕНИЮ! Я СЛАБАК, У-А-А-И-Я-И-Я-Я!       Брови Намджуна взмывают вверх и пробивают потолок. Джин поджимает губы:       — Да-да, вот об этом я и говорил.       — Фух, у меня вся жизнь перед глазами пронеслась. — Хосок вываливает всю еду обратно на стол.       — Я СЛАБАК, И ЧТО С ТОГО-О? БОЖЕ, КАК ЖЕ Я ЛЮБЛЮ ОТДАВА-АТЬСЯ ТЕЧЕНИЮ!       Люди начинают коситься, и если бы в другой ситуации Джин попросил бы их угомониться, то сейчас он даже не пытается, заранее зная — без толку. Чимин покачивается, вытягивая второй куплет с наимилейшим акцентом. «Я должен был быть сильным». Тэхён набирает в лёгкие воздуха, горланя вслед за ним:       — НО Я СЛАБ! И ЧТО С ТОГО-О?       Чимин оглядывается на него на мгновение: Тэхён ёрзает на стуле в ритм, вскинув руки к небу и запрокинув голову назад. Вот почему он так его любит: с Тэхёном не то что не стыдно быть ребёнком, с ним хочется им быть.       Когда заканчивается песня, Чимин откланивается некоторым семьям:       — Извините, извините.       Чонгук аплодирует им, Тэхён сияет, утягивая его в поцелуй.       — Довольно-таки неплохо получилось, — скупо отзывается Хосок.       — У них есть целый список песен, которые они, услышав где угодно и когда угодно, замирают, а потом внезапно начинают горланить во всю. Но некоторые очень даже ничего, — Джин выдавливает соус в салат Намджуна, тот опускает руку под стол, чтобы, предположительно, благодарно сжать его бедро.       Чимин закидывает недоеденный наггетс в рот, бросая взгляд на Юнги и неловко отряхивая руки. Мин пялится на него со смешанной эмоцией на лице, может, раньше Чимин бы и огрызнулся, но сейчас он просто не может. И гадать, что это за эмоция такая, он тоже не будет, потому что… просто потому что нет, ясно? Достаточно и того, что эта эмоция явно хорошая.       Чимин выравнивает дыхание, зажмуривается, а потом снова смотрит ему в глаза, нагловато ухмыляясь:       — Что такое, хочешь попросить меня спеть для твоего трека?       Беда в том, что они по-другому не могут. Они кружат вокруг друг друга, оценивая и примеряясь, Юнги не может не сделать ему замечание, Чимин не может не съязвить, Юнги не может не усмехнуться, Чимин не может не огрызнуться. Это даже смешно — как сильно они зависимы от взаимодействия друг с другом, даже если оно включает в себя по большей мере только сарказм и яд. Точнее, включало. Теперь, после того, что Юнги доверил ему, нет ни единого шанса, что Чимин не обидит его, начни он нападать. Остаётся только флирт, он может то же, что и ругань, — раздразнить. А Чимину именно это и нужно. Ему и так теперь будет некомфортно с Джином, должны же хотя бы отношения с Юнги остаться прежними. Хоть самую малость.       Но, вопреки ожиданиям, Юнги тут же отвечает, ни на секунду не задумавшись, будто об этом и думал:       — А ты согласишься?       — Ты серьёзно? — Глаза Чимина выпучиваются настолько, что выпадают и шмякаются точно в соус.       — На все сто.       — Нет.       — Почему?       — Нет, Юнги, просто нет.       Это значит приходить к нему в студию, читать его тексты, сидеть рядом с ним за столом и непрестанно краснеть оттого, что он настолько плох, что им приходится бóльшую часть времени исправлять его ошибки, а не записываться.       — Почему нет? — Вклинивается Хосок.       — Нет, всё, нет и точка, — пыхтит Чимин.       — Но почему нет? Ты переломишься, что ли, если поможешь хёну? — Кудахчет Хосок в ответ не менее возмущённо. — Это же опыт, как-никак, кто вообще от такого отказывается? Ты в курсе, сколько людей хотят поработать с ним? А ты вот так просто!..       — Ладно, да, я так подумал, и правда не стóит, — Юнги взмахивает ладонью.       Хосок смотрит на него, настолько растерянный, что даже его рука, видимо, тоже чертовски растерянная, неловко падает на коробку из-под бургера. Чимин хмурится, смущенный, что нашёл в себе наглость обидеться. Сам же отпирался до последнего, Юнги что, упрашивать его должен? Не должен. Не должен и не стал.       Хосок вздыхает, переводя взгляд с одного на другого.       — Н-да, сами себе на уме.       Джин стонет, откусывая от бургера, который больше его головы раза в полтора. Намджун оглядывается на него с замешательством на лице:       — Хён. Чего ты так кайфуешь? Твоя еда в тысячу раз вкуснее.       — Моя стрепня меня уже достала, — легко отвечает Джин, а в благодарность за комплимент трётся щекой об его ухо.       — Ага, меня тоже, — соглашается Тэхён, Джин бросает в него картофелинку фри, тот намеревается схватить её ртом, высовывая язык, но Хосок даёт ему подзатыльник, и картофелинка прилетает Тэхёну в глаз.       За этим следует неприятный момент, когда какая-то небольшая компания быдловатых студентов, проходя мимо, начинают не так уж и тихо смеяться над тем, что Джин в этом розовом свитере и с ногой, закинутой на ногу, выглядит, как девчонка.       Тогда-то Намджун, Юнги и Хосок объединяются в Ким МинЧона.       Намджун переводит на парней взгляд, Юнги поднимает брови, Хосок говорит:       — Извинитесь, если не хотите проблем.       Тот, что выглядит совсем отбитым, гогоча, спрашивает:       — А ты типа его парень что ли?       Намджун кладёт вилку в салат, Юнги достаёт из заднего кармана складной нож (Чимин надеется, что из его разинутого рта ничего не вывалилось), Хосок повторяет:       — Извинитесь.       «Отбитый» сжимает губы, цепляясь взглядом за нож, но всё же извиняется, и они все разворачиваются, уходя к кассам. Чимин наклоняется к Юнги, как только они выходят из зоны слышимости, и кричит шёпотом:       — Поверить не могу, что ты взял нож в парк.       Юнги пожимает плечами.       — Суровый парень.       — Гангстер.       — Свэ-эг, — дэбнув, тянет Хосок с полным ртом картошки.       — Маска для сна с изображением кошечки. — Вставляет Чонгук, и на этот раз Тэхён точно сваливается со стула.

***

      Прежде чем вернуться в машину и укатить обратно в университет, они заглядывают в фотобудку. Она оказывается такой маленькой для них семерых, что Хосоку, Намджуну и Джину приходится частично стоять на улице. Чонгук, чтобы попасть в кадр, опускается на корточки. Они долго смеются, пытаясь понять, как бы им так встать, чтобы вместиться. Перед отсчётом для последнего снимка Чонгук вдруг говорит:       — Э, хёны, я счастлив, что мы все здесь. Вместе.       Губы Джина надламываются в нежной улыбке, Тэхён размякает, становясь мягким и счастливым, и зарывается носом в чонгуковы волосы, прикрыв глаза. Чонгук забирает эту фотографию на правах младшего, но Чимину удаётся взглянуть на неё. На ней он смотрит на Юнги, а Юнги смотрит на него, и Чимин думает: «Вот чёрт, всё-таки щёлкнуло именно на этом моменте».       На обратном пути Тэхён с Чонгуком садятся вместе на одно сидение в обнимку и так и остаются. Намджун грозно зыркает на них, Чонгук понимает намёк и кое-как натягивает ремень безопасности. Юнги садится рядом с Чимином. «Вот чёрт» — снова думает тот. Не то чтобы ему некомфортно — он вполне мог бы уснуть на краю пропасти, будь Юнги рядом, — но обида всё ещё стелется по его телу. «Что значит «ладно, и правда не надо»? Зачем тогда было вообще предлагать? Зачем надо было так смотреть на меня?» Чимин прилипает к двери, садясь как можно дальше от него. Юнги отворачиваются к окну. Тэхён, извернувшийся в объятиях Чонгука, чтобы уткнуться лицом в его плечо, качает головой, глядя на них. Чимин скрещивает руки на груди. Тэхён приподнимается, показательно указывая взглядом на Юнги, мол, сделай что-нибудь. Мол, извинись. Чимин сужает глаза, мол, хрена с два. Тэхён закатывает глаза. Чимин закатывает глаза тоже. Чонгук ёрзает:       — Что там такое?       — Ничего-ничего, — небрежно отвечает Тэхён.       — Да, ничего, — добавляет Чимин. Тэхён указывает на Мина ещё раз, агрессивнее. Чимин сужает глаза, агрессивнее раз в сто, и почти перестаёт видеть. Хосок наблюдает за ними, вскинув брови.       Тэхён строит как-же-ты-задолбал-лицо и растекается по Чонгуку, прикрыв глаза. Чимин проводит рукой по волосам, оглядываясь на Юнги — возможно, Тэхён прав, и Чимину не стоило быть таким категоричным, особенно в чём-то настолько священном для Юнги, как его творчество, неплохо хотя бы объяснить Мину причину, но, учитывая, чтó это за причина, нет, просто нет — и тут же отводит взгляд. Тот вполне ожидаемо падает Намджуну на затылок.       Пережитая боль не даёт никому права быть монстром. Стать им или же нет — выбор, а не необходимость. И если ты мешок с дерьмом, это не значит, что у тебя за пазухой в виде оправдания тяжелоё прошлое, это значит, что ты всегда сам по себе был мешком с дерьмом, вот и всё. Простая, непреложная истина.       Но что должно случиться, чтобы почувствовать нужду разодрать собственное запястье зубами? Насколько истощенным нужно быть, чтобы не найти в себе сил хотя бы отыскать лезвие? Не говоря уже о том, чтобы попытаться жить дальше. Вот что чувствуют самоубийцы? Желание умереть настолько огромное, что человек готов, помимо того, что он и так жертва, стать ещё и орудием?       Плывущие по предзакатному небу облака отбрасывают на лицо Чимина тени, и постепенно он возвращается к мысли, что Намджун никогда не был монстром, он тоже тень, плотная и одинокая. Дёготь плещется, бурлит у него в венах, пузырится в зрачках, поэтому тень — лучшее, чем он может быть после того, что претерпел. Возможно, он никогда не расскажет, что именно это было, почему он стал самим собой. А Чимин впервые в жизни не против этого. Не желает слушать — не готов лишиться сна и тех крох нормальности, которые сумел приберечь. Не готов и точка.       Телефон Юнги в кармане его куртки начинает трещать совершенно неожиданно, Чимин дергаётся и прячет лицо от слепящих солнечных лучей. Мин хмурится, смотря на дисплей. Линии сжатых в раздражении губ как обычно грубы.       Он видел, как Намджун разваливался, своими собственными глазами. Как перестал бороться, постепенно отделялся от самого себя или, по крайней мере, от того, каким выглядел. Становясь одного оттенка с вогкими, облезшими от мороза деревьями.       Видел это, чувствовал и ничего не мог с этим поделать. Немыслимо.       — Доброго времени суток, Юнги-ши, — раздаётся знакомый голос из динамиков, спасибо большое, что Чимин слышит его так же хорошо, как, наверное, и сам Юнги. И почему он звучит так знакомо? — Веселитесь?       — …Да, — медлит Юнги, исподтишка поглядывая на Чимина, тот пялится на него в ответ во все глаза, чувствуя фантомную угрозу… чего-то. — Только не говори, что ненадолго.       — Ха-ха. Ты же в курсе, что прихвостни Джиёна таскались за вами всю неделю? Знаешь, всё ты знаешь! — Юнги снова оглядывается на Чимина, тот сердито хмурит брови: он, вот, не знал. — Разве есть хоть что-то, о чём не знают друзья Хосока? По этому мальцу сразу видно: детище Сынри-хёна! Так вот, к чему это я: вы их успели порядком утомить, поэтому сейчас они вас караулят на подъезде к универу. Их задача — припугнуть вас (после разговора с Сынхён-хёном Джиён-хён подуспокоился и решил обойтись без резни), однако. — (Чимин наконец понимает, кто на том конце провода: Зико будто бы торопится). Юнги крепче сжимает трубку. — Если вы и в этот раз сбежите из зоны видимости, они взбесятся, так что лучше бы вам направиться прямиком в их лапы. Не высказывайте презрения и будьте паиньками, чтобы они окончательно отвязались.       — Спасибо за информацию, хён. Я твой должник, хён, — серьёзно заявляет Юнги, когда тот останавливается, Хосок с Чонгуком тут же оборачиваются к нему.       — Ещё бы. — Хмыкает Зико. — Поможешь мне как-нибудь затащить Мино в постель.       — Он в упор не замечает твоих подкатов, я тебе в этом не помощник, — скалится Юнги.       Пауза.       — Это была шутка.       — Разумеется. — Недоверчиво фыркает Мин.       — Прикуси язык, Юнги-я, так далеко только ты метишь.       — Пошёл ты, хён.       Зико-хён тихо хихикает, а потом внезапно начинает бормотать:       — О, и кстати, они не в курсе, что вы рассекаете на тачке Сынри-хёна, посему держите язык за зубами, а то вы его крупно подставите.       — А откуда ты знаешь? А, ладно, неважно, понял, ещё раз спасибо, хён.       — До встречи, Юнги-ши.       И отключается.       — До встре… Минуточку, о чём это ты?       Мин недоверчиво вертит в руках телефон. Чимин в упор на него смотрит, Юнги бросает из-под ресниц ответный взгляд, который говорит сам за себя.       — Звонил Зико-хён, сказал, что неподалёку от въезда в универ нас дожидаются дружки Джиёна. Ничего криминального, у них задача — нагнать страха. Посоветовал пойти на поводу и не брыкаться, — он немного привстает с места. — Намджун-и, сворачивай на объездную, подкинем малых с Джин-хёном к черному входу и сюда же вернёмся вчетвером.       Пак натыкается на взгляд Тэхёна, в котором отчетливо читается идентичный его собственному протест и где-то там, глубоко-глубоко, булькает паника. Чимин вспоминает, как тот, всхлипывая, под тихий шелест ветра шептал: «Сколько он так продержится? К чему это его приведёт?.. Только лишь к тому, что он просто сломается».       Вдруг Тэхён говорит:       — Мы можем пригодиться.       — Тэхён-а…       — Чонгук-и, он прав. — Вклинивается Чимин, подобрав таки слова. — Держу пари, они думают, что мы — ваши болевые точки.       Намджун выруливает на обочину, останавливая автомобиль, и поворачивается:       — Так и есть.       Чимин смотрит в его полуприкрытые глаза: «Разве ты ещё способен чувствовать боль?»       — Они правы, — кивает Джин Чонгуку. — Вас ничем не возьмёшь, но нам-то даже не придётся притворяться, чтобы выглядеть напуганными.       — Ну пиздец. — Злится Чонгук. — По-моему, делать вид, что боишься, ещё более унизительно, чем бояться взаправду.       — Мне тоже придётся играть, Чонгук-и, — шепчет Тэй, мажа губами по его скуле. — Не только тебе. — (Чонгук прожигает его лицо взглядом.) — Придётся притвориться, что боюсь их, хотя на самом деле с тобой я не боюсь ничего.       Хосок разыгрывает пантомиму того, как блюёт.       — Мне не нравится, что вы всё глубже погружаетесь в это. — Ворчит Юнги. — Так не должно было быть.       Чимин закатывает глаза:       — «Это» — ничто. «Это» никоим образом не может причинить нам вред.       — До поры до времени.       — О, то есть ты допускаешь, что ваша с Хосок-хёном и Намджун-хёном защита недостаточно хороша?       Юнги задумывается. Господи, реально задумывается, Чимину хочется врезать ему за то, что он такой самодовольный.       — Хм, нет, не допускаю. Пожалуй, ты прав: вам не о чем беспокоиться.       — Ну конечно. Если кто и тщеславен настолько, что готов уступить в споре, так это ты, Юнги.       — Так что, едем? — Спрашивает Намджун и этот вопрос повисает в нерешительной тишине. — Вместе?       На Джина даже не смотрят, хотя он тоже, так сказать, в команде «малых»: он старший и, что самое главное, по нему видно, что он старший, он отлично держит лицо и явно не из тех, кого просто сломать. Теперь-то Чимин видит, теперь-то он в этом уверен.       Смотрят на Чимина и Тэхёна. Они же на секунду встречаются взглядами. «Ты справишься?» — спрашивает Тэхён, не раскрыв и рта. «Да», — выдыхает Чимин, а вслух говорит:       — Едем.       — Ты точно справишься? — Моргает Юнги.       Чимин закатывает глаза.       — Да, да.       — Ты уверен? — Давит Юнги. — Чимин. Ты точно...       — Да точно, точно. Неужели я такая проблема?       Юнги делает своё фирменное да-ладно-правда-что-ли-лицо.       — О, ты себе даже не представляешь.       Чимин кипит от возмущения.       — Знаешь что, Юнги!       — Давайте всё заранее обговорим, чтобы действовать максимально слаженно и не навлечь на себя проблем, хорошо? — Намджун выруливает обратно на дорогу.       — Чимин, ты заплакать сможешь? Для кульминации.       — Не знаю, в зависимости от того, что они скажут.       — Тэхён-а?       — Да, смогу, без проблем, хён.       — Чимин-ши, — зовёт Чонгук, — да будет тебе известно, что в андеграунде ты носишь славу роковой женщины, поэтому…       Чимин поднимает брови.       — Что? С какого...       — Он неправильно выразился, — влезает Хосок. — Не роковой женщины, а шлюхи.       — Что? — Шипит Чимин.       — Без обид, Чимин-а, — безразлично добавляет Хосок.       — Ты довольно популярен среди рэперов-хёнов, — извиняющимся тоном бросает Чонгук.       — Я почти уверен, что половины из них даже в лицо не знаю.       — Ну, это не мешает им обсуждать, эм, ну, тебя и, эм, твоё тело. — Мямлит Чон-младший и к концу предложения звучит так, словно понял, что говорить это было совсем ни к чему. Тэхён смотрит на него явно с такой же мыслью. — Я пытался объяснить им, что ты не спишь со всеми подряд, и вообще...       — Вот как. — Чимин зыркает на Юнги, увлечённо рассматривающего обивку сидения перед ним, которое занято Хосоком. — Ну, спасибо, золотой Чонгук-и, что пытался их разубедить. — Показательно цедит он сквозь зубы. — Хорошо, что есть хоть кто-то, кто готов отстаивать мою честь.       — Э, ну, Юнги-хён тоже.       — О, как великодушно с его стороны, — каркает Чимин. — Что ты, Юнги, это было совсем ни к чему.       — Вот уж и правда. — Хмыкает Юнги, так и не подняв взгляда.       — Вы оба, — поражённо говорит Хосок, таращась на них двоих, но почему-то по большей мере только на Юнги, — просто нечто.       Чимин скрещивает руки, отворачиваясь.       — Что требуется от нас с Тэ и Чимин-и? — Спрашивает Джин.       — Молчать и выглядеть напуганными, — отзывается Хосок, — но не перегибайте. В принципе, можете даже немного поязвить, но чтобы было заметно, что вам очково, а то они разозлятся.       — Я поязвлю немного, с вашего позволения, — бурчит Чимин и уже чуть тише добавляет. — Зол, как чёрт.       — Не переоценивай себя, Чимин-ши, ты запросто перегоришь, — издевается Юнги.       Не то чтобы Чимин такая бука и готов испортить этот замечательный день дракой, но да.       — Стебись сколько хочешь, а на твои курсы «Кирпич вместо лица» я ни за что не пойду.       Хосок с Чонгуком прыскают.       — Значит, плакать всё-таки придётся мне? — Тэхён выглядывает из-за чонгуковой шеи.       — Думаю, да, на тебя я больше ставлю.       — Всё-таки у тебя хреново с ясностью рассуждений. — Закатывает глаза Юнги. Чимин воображает, как выплёвывает огненный шар ему на лицо.       — Ладно, хён, уймись уже, — вдруг защищает его Чонгук. Наверное, это внезапное заступничество за Чимина, которого он сам стебёт в их комнате что есть сил, из-за Тэхёна — тот уже тоже начинает злиться.       — Чонгук-а, может, тебе с Тэхёном остаться в машине? — Предлагает Намджун.       — Это ещё почему?       — У тебя, случаем, башню не сорвёт, если кто-то из них заденет Тэхёна?       — А без этого, я думаю, не обойдётся, — по-странному сожалеюще добавляет Сокджин.       — Ага, они на каждого насядут, по отдельности, — кивает Хосок. А потом, задумчиво моргнув, тянется за мобильником.       — Да, — скользя взглядом по лицу Тэя, бормочет Чонгук, — есть риск, что я не выдержу.       — Мы не можем остаться в машине, Чонгук-и, они это увидят. — Тэхён поджимает губы. — Зато представь, какое на них произведёт впечатление, если ты сдержишься.       Чонгук вопросительно наклоняет голову.       — Они подумают, — объясняет Тэ, — что ты боишься ввязаться в драку.       — Это вряд ли, — Юнги отрицательно качает головой. — Золотой Чонгук-и как раз-таки и знаменит тем, что с удовольствием влезет в любую драку и надерёт зад всем без разбора.       Пак смотрит, как Тэхён досадливо прикрывает глаза. Ему всё ещё тяжело признавать, что человек, от которого он без ума, скорее мясник, чем заботливый зайчик, каким кажется. Чонгук в испуге мечется взглядом по его лицу.       — Как же мне хочется врезать тебе, Юнги, ты бы только знал, — Чимин клацает зубами.       — Что не так? Это правда.       — Иногда неплохо бы и промолчать.       — Угу-м, ты лучше меня поучи, — Мин закатывает глаза. — Сам-то никогда смолчать не можешь. Ходячая эмоциональная бомба.       — Да помню я, Юнги. Я ребёнок и всё такое, ага, можешь не утруждаться.       Ну, раз уж разделённый секрет такого масштаба не укрепил их отношения и не избавил от пагубной привычки постоянно ругаться, то их уже ничто не сплотит.       Чимин вздыхает.       Хосок продолжает крутить телефон в руке, смотря как-то сквозь него. Пак задерживает на этом странном зрелище взгляд, Юнги тоже обращает внимание:       — Хочешь ему позвонить?       Чимина подмывает спросить, кого Юнги имеет в виду, но он терпеливо молчит.       — Зачем? Его вмешательство абсолютно не обязательно.       — Я знаю, — неуверенно отвечает Хосок, — знаю. Но они ведь и правда надавят на каждого, и на меня тоже, вероятно, в особенности на меня, а я не знаю, как много могу выдать.       Тэхён вопросительно заглядывает Чимину в глаза, тот пожимает плечами, хотя начинает догадываться. «Нет, ну не может же быть, чтобы вся эта постоянная боязливость и подозрительность Чон-хёна была закручена на одном Сынри-хёне. Не может же?»       — Какая разница, даже если они узнают, что вы близки? — Вклинивается Намджун.       — Как будто это и так не очевидно, — поддакивает Юнги.       Чимин вскидывает брови. Кажется, речь идёт действительно о Сынри.       — Это только для вас всё просто, — цокает Хосок.       — Это на самом деле просто, — отрезает Намджун.       — Проще некуда, — снова поддакивает Юнги.       Хосок вертит телефон всё интенсивнее.       — Я позвоню ему.       Юнги хмыкает и выглядит так, будто бы, будь Намджун рядом с ним, начал бы вовсю сплетничать о Хосоке и его дурацкой нерешительности. Кто бы мог подумать, что он вообще может так выглядеть.       Хосок набирает Сынри, тот берёт трубку с колоссальной быстротой.       — Хён? — Робко начинает он. — Нас тут у подъезднóй сторожат псы Джиёна, я хотел бы спросить...       Его перебивают, Хосок начинает раздражаться.       — Нет, не нужно приезжать, я позвонил потому, что хочу узнать... Нет, хён. Ты никуда не едешь. — Его снова перебивают. — А я сказал, что ты сидишь на попе ровно и никуда не рыпаешься. Мне не нужна твоя помощь, я не маленький мальчик. Я просто хотел узнать, как много я могу рассказать, когда они станут отсылаться на твоё имя.       Ему что-то коротко отвечают.       — Нет, я же сказал, ты не должен приезжать. Так, всё, если ты не ответишь через пять секунд, я отключаюсь.       Трубка молчит, потом отвечает размеренно и постепенно, а Хосок кивает, и кивает, и кивает.       — Наблюдать за их диалогами — одно удовольствие, — вдруг говорит Юнги, и Чимину чудится, что это предназначается только для его ушей.       — Да, я думаю, этого будет достаточно, — соглашается Хосок с мобильником, а потом фыркает, — да меня не волнует, что они там хотят знать. Ещё не хватало, чтобы Джиён на тебя обозлился.       Лицо Чимина превращается в сплошной знак вопроса. Тэхён оборачивается к нему:       — Говорил же тебе, что они трахаются.       Пак закатывает глаза. Хосок кладёт трубку и переводит взгляд на Тэ:       — Ты же понимаешь, что я всё прекрасно слышал?       — Да ладно, что в этом такого, — Тэхён пожимает плечами.       — Что за молодёжь пошла.       — Свободных нравов.       — Бесстыдная.       — Раскованная.       Намджун притормаживает у небольшой полянки на обочине. Внутренности Чимина судорожно сжимаются. «Эти люди без пяти минут преступники».       — Поднаберитесь терпения, мальчики. Оно нам понадобится. — Холодно роняет Хосок. — Юнги-хён, следи за словами, Чонгук-и, следи за кулаками. Джин-хён, следи за Намджуном.       Чимин фыркает, но чувствует, как его начинает подташнивать от волнения. Намджун глушит двигатель. На них семерых через лобовое стекло пялится свора парней в тяжёлых кожаных ботинках и масках надменности. Юнги щурится и, завидев Зико чуть впереди основной массы, усмехается:       — Так вот оно что.       Чимин удивлённо распахивает глаза.       — Вот почему он сказал: «До встречи» и вообще знал, что нас ожидают.       — Ага.       — Странный он персонаж, этот Зико. — Задумчиво говорит Хосок, а затем открывает дверь. Он выходит, Чонгук с Тэхёном тоже, но с другой стороны.       Юнги поворачивает к Чимину голову. Они остаются сидеть, Мин — не ясно почему, а Пак — потому, что боится выйти без него.       — Я говорил тебе, что ты мой самый нелюбимый донсэн?       — Буквально этим утром.       Юнги тянется ладонью к его руке.       — Это абсолютная правда.       — Я и не сомневался.       И они выходят вслед за остальными, переплетя пальцы. *(п.а: AJR - Weak)