услышь меня и вытащи из омута

      Хосок встретился с взглядом Юнги и улыбнулся. Вышло чересчур ярко для его состояния, но в самый раз для роли, которую он играет. Юнги всегда замечал эту фальшивость в Хосоке, невольно задаваясь вопросами, отвечать на которые уже поздно. Какой период жизни стал решающим, где они свернули не туда, где их обманули?       Погода испортилась окончательно, мороз грыз неразумно оголенное лицо и пальцы. Хосок что-то говорил обмерзшими губами — даже псевдоанестезия не может остановить поток слов этого человека. — Скоро Рождество, — негромко сказал Юнги, но на удивление оказался услышанным. — Сходим куда-нибудь отметить? — воодушевился Хосок.       Познакомься они раньше на пару лет, все сложилось иначе. Сейчас же сожаление хватает глотку и дерет, как голодный волк. Глаза Хосока источают жизнь только с Юнги — мерзкая романтика, засевшая в глубине сознания, которую обычно скрывают сильнее, чем пороки, прописанные в той самой популярной фантастической книги.       А любовь-то только в голове. Это химическая реакция, чувство, надуманное физиологией или обязанностью перед обществом. И даже в таком простом, возвышенном эпитетами, правиле бывают исключения: пары расстаются, а родители бросают детей. Хосок устал от всего этого, когда каноны рушатся, руки опускаются, в голове пустота. Чем старше, тем сложнее создать себя заново. Человек не ящерица — новую часть себя отрастить не может. И Хосок хотел временами выйти в окно, чтобы больше не лезли под кожу со своими визгливыми правилами, доносящимися из пасти свиней. А Юнги все видел, продолжая искать лом и отмычку от Хосока. Отвинтить, заменить, смазать, починить. Спасти… — Лучше дома, — выдохнул с паром Юнги, — вместе.       Они с Хосоком были разными, но цель имели одну на двоих: спастись от разъедающей пустоты внутри. Сначала поодиночке, после того дня — вместе. Однако вышло так, что, ища опору друг в друге, они увязли в болоте еще сильнее и крепче. А где-то, наверное, беспристрастные боги смеялись над ними. Нелепые дети, нелепая жизнь, нелепые мысли.       Когда улица осталась позади, а квартира нежно окутала уютом, парни сидели на кухне и пили чай. Снова. Для них это как некий ритуал или просто еще одни повод сделать что-то вместе. Юнги закурил, он вообще курил везде. Хосок никогда не поднимал тему курения, просто смирился с тем, что дымящиеся сигареты — продолжение пальцев Юнги, а терпкий аромат, впитавшийся в парня, как приятный парфюм. — Думаю бросить курить, — заговорил Юнги, выкидывая окурок, — надоело — Странный ты. — Просто пора заканчивать, — выдержав слишком длинную паузу, добавил, — со всем этим…       Хосок не совсем понял к чему клонил Юнги, возможно, потому что парень говорил загадками, а возможно, потому что крышу начинало потихоньку сносить и тело ломить. Пустая оболочка требовала наполнения.

Услышь меня и вытащи из омута…

      По комнате разносились басы популярного ныне хип-хопа. Парень из колонок слово за словом читал рэп. Юнги вслушивался, осознавая, что какая-то его часть тянется к музыке. Юнги ощущал, что тоже сможет выудить из себя истории на множество песен, но быстро забыл промелькнувшие в голове мысли, когда из неоткуда появившийся Хосок, направился прямо в сторону, забравшегося на кресло и прижимающего к себе ноги, Юнги.       Для Юнги было все предельно понятно, он не сопротивлялся, не кричал, вообще никак не реагировал. Просто отключил мозг и позволял делать с собой что угодно. Психологи назвали бы это мазохизмом и были бы правы, но Юнги так не думал или не хотел думать. Песни сменяли друг друга, пока не закончился альбом. Хосок к тому времени успокоился и отрубился, отправляясь смотреть сны из другой реальности и оставляя Юнги одного с ссадинами да синяками.       Чувства не имеют ничего общего со словами, как параллельные прямые — лежат в одной плоскости, но не пересекаются. Здесь не нужны доказательства, математические вычисления, латинские буквы или что-то еще. Юнги смотрел на умиротворенное лицо Хосока, прокручивая в голове застрявшие фразы из песен. Под ребрами болело сильно. Юнги старался не двигаться, опираясь о кресло и давая себе минут пятнадцать, чтобы собраться с силами и дойти до ванны, и аптечки там. Сознание мутнело.

Еще дальше, еще дольше. Все не так, как раньше. И лед все тоньше. Нас все меньше. И хоть это тяжко, Выживает сильнейший — побеждает неваляшка.

      Образ Хосока, стойко держащийся в воспалённом сознании, яркими вспышками появлялся перед глазами. Кожа, обычно олицетворенная холодом, обжигалась прикосновениями чужих рук. Фантазия, граничащая с реальностью, вводит в безумие. Каждое новое слово ударяется болью о тишину мыслей в черепной коробке. Чтобы замаскировать разъедающие винные струйки живой воды приходится сшивать повреждения кожи, терпеть ноющую боль и пачкать бинты. Хосок тяжело дышит куда-то в чувственную кожу. К Юнги вдруг приходит осознание происходящего: он сорвался, не смог донести эту ношу до победного конца. Капля серой краски полностью захватила душу. — Бросай что хочешь, только не меня, — эгоистичная просьба, от не менее эгоистичного Хосока, сейчас изо всех сил прижимающего к себе Юнги, — я испугался.       Когда Хосок отстранился, в нос ударил запах лекарств — больница. Рядом стоял мужчина в белом халате и общался с человеком на соседней кровати, потом повернулся к Хосоку и попросил пройти в кабинет. Юнги остался один. За окном хлопьями падал снег, парень посмотрел на дату. Двадцать четверное декабря. Рождество.       Краске не вернуть былой цвет. Нужно брать новое полотно и создавать картину заново. Юнги боялся этого, ему казалось, что нарисовав мир, имеющий цвета, он обесценит вещи, сделанные в сером мире. И самое страшное — обесценит Хосока. Лезвия, коснувшиеся запястья не значили полным счетом ничего, просто так случается, под определенными факторами. Врачам, конечно, всего этого не объяснить, поэтому-то они еще долго протаскались по больницам. Вместе скрывая, как преступники, распотрошенные тела, каждую болячку друг друга. Это их котел и он будут вариться там вместе.

Конец.