На этаж пониже

Cause when you look like that I've never ever wanted to be so bad It drives me wild You're driving me wild. Девятиэтажка в Москве была одним из непримечательных серых объектов бегущего города, пока на этаж пониже под номером «шесть» не въехала новая семья. Из того дня я помню только то, что мама пришла осенним днем из магазина, взгромоздив полные пакеты на кухонный стол и радостно сообщила, что в квартиру под нами заселилась чудесная семья и что у них есть сын, мальчик моего возраста, а значит, если следовать логической цепочке мышления моей матери, у меня уже появился новый потенциальный друг. Она рассказывала папе о родителях этого самого мальчика, какими вежливыми и образованными они были, ведь они приехали из Петербурга и восторженно причитала о том, как мы сможем дружить семьями, собираться по праздникам и что нам обязательно нужно пригласить их на ужин, чтобы показать всю свою гостеприимность и воссоздать для людей круг дружелюбия и уюта, ведь в новом городе они совсем одни. Я не дослушал планы моей матери и подъедаемый любопытством выбрался в подъезд, разместившись на второй ступеньке сверху на лестничном пролете, откуда я мог наблюдать за тем, как чудо-семья заносит различные коробки, мебель и множество других предметов в свою новую обитель. Снизу эхом послышался стук, будто кто-то взбегал по лестнице. И правда, через пару секунд на лестничной клетке показался худощавый мальчуган, в руках у него был толстый альбом для рисования и большая коробка цветных карандашей. Он следил за тем как рабочие и родители носятся с картонными коробками в руках, и внимательно осматривал двери соседних квартир, пока его взгляд не поднялся, наткнувшись на меня. Я долго провожал взор серых немигающих глаз, а после сорвался с места и скрылся за черной лакированной дверью своей квартиры. Я был стеснительным ребенком и не любил заводить знакомства первым. Если мальчик или девочка, которые привлекали мое внимание не подходили ко мне с предложением поиграть, я сидел в одиночестве и ни на что не жаловался. Но каждый день я садился на ступеньку и глазел на закрытую дверь новых соседей, пока в один из дней он не вышел, снова встречаясь со мной глазами, и не махнул рукой, в знак того, чтобы я спускался к нему. — Пойдем играть? — Я с нетерпением ждал этой фразы от него, как ни от кого из других дворовых детей, — я правда мячи не люблю, — сказал лопоухий мальчишка. Я кивнул в знак согласия, потому что тоже не любил гонять мячик, наверное, от того, что вечно падал, сдирая коленки, и получал мячом по боку, после чего натыкался на сине-желтые болючие пятнышки. — А что мы тогда будем делать? — С интересом протянул я. — Сражаться, — гордо воскликнул сероглазый, — мы будем рыцарями, — и пустился сбегать по лестнице, а я, еле нагоняя его, побежал вслед. Его звали Антон, и он не любил гулять, носясь по двору и кататься на детской площадке, мы ходили в рощу за ближней школой и воображали, что это густой страшный лес, а мы в нем были странствующими рыцарями, исследовавшими его без страха. Мы прятали наши длинные палки, служащие мечами, под неброским кустом и бились друг с другом на поляне-арене, где Антон каждый раз выходил победителем. На разведку местности мы потратили около недели, и вскоре в наших головах уже была вырисована карта гремучего леса, в котором наше предпочтение мы отдавали маленькому иловому пруду, где на продолговатой ветке большого старого дуба была закреплена канатная тарзанка. Антон походил на покорителя, пробуя найденное первым и только после позволял повторять за ним, как своему оруженосцу. Но я не возражал, полностью доверяя другу, готовому, казалось, совершить любое опасное действо. Все теплые дни осени, весны и лета мы плескались в воде, соревнуясь на задержку дыхания и добычу со дна различных «драгоценностей». Зимой, когда пруд покрывала корочка льда, мы скользили по поверхности, разыгрывали ледовое побоище и снежную войну. Нам было семь. Спустя год мы оборудовали на одном из крепких высоких деревьев свою собственную базу, таская доски и спинки от выброшенной мебели со свалки на наше убежище, где я подавал Тоше строительные материалы, а он кое-как, криво и косо прибивал их гвоздями к ветвям, как его научил отец. Наш дом виделся нам идеальным. Мы изрисовали и исписали его красками снаружи и потихоньку обживали его изнутри. Не прошло и двух месяцев, как дом был полон журналов, старых книжек, игрушек и коробок с вредной едой, а на полу расстелено большое плотное одеяло, пара подушек и теплый связанный бабушкой Антона и пересланный из Питера плед. С первым дождем мы потерпели незначительные убытки, но мгновенно нашли решение проблемы, прибив к дощатой крыше плотную клеенку и тогда уже, потому как ночевать нам на базе не разрешалось, мы залезали в домик на дереве после уроков и, закутавшись в плед, засыпали в обнимку под беспощадный стук капель, но нам все было не по чем. В одиннадцать Антон начал рисовать забавные карикатуры, лежа на животе в нашем домике и потягивая из трубочки грушевый лимонад. Мы больше не сражались на мечах, давно забытых под неприметным кустом и редко прыгали с тарзанки в грязный иловый пруд. В двенадцать Антон практиковался в натюрмортах и мои родители, заходив в гости к Шастунам восхищались талантом мальчика, уговаривая того пойти учиться в художественную школу, но мальчик отрицательно качал головой и ставил точку в этом разговоре словами «я рисую для себя и рисую только то, что мне нравится». Наш домик на дереве пустовал и покрывался пылью, паутиной и пропах сыростью. В тот же год я позвал Антона к себе, как только мне купили приставку и пару дисков с играми. Он был в восхищении, радостно и самодовольно ухмыляясь, когда побеждал меня в «Тэкен» и раздосадовано злился, когда одерживал поражение. После очередной моей победы он яростно бросил джойстик на диван и повалил меня на пол, прижимая к ворсистому ковру. — Ты засранец! — Ругался он во весь голос, потому что помимо нас по дому бродил только жирный черный кот, а родители приходили с работы после шести. Я громко смеялся, дергая ногами, чтобы скинуть друга с себя и после недолгих усилий, все же взгромоздился на него сверху, сковывая его худые запястья в тиски и заводя их за его светлую макушку. Антон часто дышал и хмуро таращился на меня, поджав от обиды губы, и без толку пытался вырваться из хватки. Я молча улыбался; в комнате раздавалось лишь отчетливое тиканье циферблата, лучики дневного солнца падали Шастуну на грудь, с кухни слышалось жадное чавканье кота, хрустящего кошачьими подушечками. Лицо Тоши переменилось и над его головой не хватало лампочки озарения перед тем, как он резко дернул рукой, высвободив ее, и сжал ворот моей футболки, притянув к себе вниз, и небрежно соприкоснулся со мной губами, слегка прикусывая нижнюю. Я опешил, руки и коленки стали ватными, я чуть не завалился на друга, но тот вовремя сбил мои ноги своими ногами и перекатился, величественно глядя на меня сверху вниз, и на устах его ликовала победная улыбка. — Девчонка ты, Арсений! — Вычурно вытягивал он гласные, наклоняясь ко мне,  и от его близости у меня по всему телу пробегали крохотные мурашки, — девчонка, девчонка! — Смеясь, напевал Антон. Это происшествие еще долго не покидало мой разум и всплывало в памяти каждый раз при виде его и, оставаясь в темной комнате перед сном наедине с собой, оно повторялось снова и снова в моей голове, как на заеденной кнопке повтора. Какое-то время я списывал непрекращающийся поток мыслей о нем и о первом поцелуе с мальчиком на детскую травму, якобы находя своим эмоциям рациональное объяснение и оправдание. You make my heart shake, bend and break But i can't turn away It's driving me wild.