На этаж пониже

Get out of my heart He won't, he won't Get out of my heart. Через два года Антона больше всего цепляли пейзажи, но он не посвящал рисованию столько времени, сколько находил для любимого занятия раньше, ведь теперь Шастун носился по двору с парнями из новой школы с математическим уклоном, на переводе в которую настояли родители, по большей части отец — будучи выдающимся профессором, он хотел видеть сына таким же образованным человеком, каким приходился он сам. Но компания, в которой Антон предпочитал проводить время не вызывала положительных эмоций и вовсе не привлекала меня. Я был более асоциален, нежели Антон и парни, чей словарный запас состоял в основном из слов-паразитов, а дыхание за десять метров разило сигаретным дымом, мягко говоря, отталкивали меня. Но в день рождения своей матери Антон, как любимейший сын, сидел за громоздким праздничным столом Шастунов, в дополнении с Поповыми, то есть, мной и моими родителями, приглашенными на торжество «в кругу семьи». Антон сидел напротив меня, наши стопы вели бои без правил под столом, и взгляд Антона исподлобья украшала кривоватая ухмылка, от его похабного вида мне хотелось и самому спрятаться под белоснежной скатертью. После произнесенных тостов и полной тарелки съеденной еды, Антон встал из-за стола, поцеловал мать в щеку, отчего женщина заискрилась счастливой улыбкой и поблагодарила меня за компанию и поздравление и, выходя из комнаты, я слышал, как она расхваливала воспитанного и прелестного мальчика Арсения Попова. В коридоре Тоха зашнуровывал кроссовки, и я поспешил за ним, наспех затягивая шнурки и выходя в подъезд, аккуратно прикрыв за собой дверь. Шастун стоял на лестничный пролет пониже, между шестым и пятым этажом и я спустился, подходя к нему поближе. Он достал из потайного кармана зимней куртки толстую сигарету, какие курил его отец и, сунув в рот, подкурил от огонька зажигалки. — Раскурим? — Спросил он, подняв на меня глаза и протянул мне эту вредную дрянь, вызывающую зависимость. Я перевел взгляд с дымящегося свертка на его серые глаза, от которых разбегались лучики, когда Антон улыбался своей заразительной улыбкой и неуверенно подцепил пальцами сигарету. Так было всегда, мальчишка пробует первым, Арсений доверяет ему и делает то, что говорит ему друг. В последнее время мне не хватало болтливого шутника, от которого я отставал по росту. Я старался подавлять обиду и тоску по Шастуну, водившемуся с группкой отбросов, как я называл их в своей голове и полностью погружался в чтение, в ожидании сидя у окна в пустой комнате седьмого этажа. Но Антон если и появлялся, то ближе к вечеру, забегая на час или пол, перекидываясь с моей матерью любезными фразочками, пожимая отцу руку и вваливался ко мне в комнату, падая на кровать и приговаривая «Арсений — книжный червь, вас привлекает хоть что-то помимо ваших пыльных печатных томов?» и я молчал, в упор пронизывая взглядом болтающее ногами, привлекающее меня тело на моей постели. А в подъезде я поднес к губам желтоватый фильтр, делая затяжку с непроницающим видом, и тут же закашлялся от противного дыма, застрявшего в горле. Антон вдоволь насмеявшись надо мной, забрал у меня наполовину скуренную сигарету и умело затянулся, с пафосом выдыхая клубы сизого дыма. — Арс, а давай паровозик? — С той же кривой ухмылкой, с которой Шастун пялился на меня за столом предложил он. — Что это? — Тихо спросил я, потому что пронзительный взгляд друга заставлял мое тело скованно напрячься. Антон молча надвинулся на меня, втягивая дым и придвинулся так близко, что мне пришлось вжаться в холодную стену. Я в мгновение перенесся в события двухлетней давности, вспоминая теплые и влажные губы друга, сцепленные с моими и вздрогнул от пришедшего воспоминания, от которого избавлялся мучительно долго. Он поднял руку к моему лицу и надавил большим пальцем на подбородок, приоткрывая рот, и плавно выдохнул струйку дыма, которую я подцепил губами, втягивая вглубь себя. Он расплылся в улыбке и его губы во второй раз накрыли мои, останавливая этот проклятый «паровозик». Этот поцелуй значительно отличался от прошлого. Он был настойчивее, живее; рот Шастуна раскрылся, он очертил языком мои губы, пробрался внутрь, сталкиваясь с моим языком, исследуя всю мою ротовую полость вдоль и поперек. Этот поцелуй был долгим и быстрым одновременно, мокрым и безжалостным, заставляющим сердечный ритм сбиваться и задержать дыхание до сжатия легких. Оторвавшись от Антона я судорожно выдохнул и часто задышал, зажмуривая глаза. Не нужно было видеть его лицо, чтобы понять, как победа вновь расцветает на его лице. Он прижался ко мне всем телом, по моему лицу расползся горький дым, который он на меня выдохнул. Но что по-настоящему сбило меня с ног, ударило в солнечное сплетение и напустило на глаза черную пелену, так это ладонь друга, сжавшая мой пах. Его дыхание дрожью отдалось по моей шее, поднимаясь к уху, и я издал жалобный стон. Антон водил рукой по ткани моих джинс и от низа живота по телу разливалось совершенно новое чувство. Я вцепился пальцами в его плечо, а друг судорожно расстегнул молнию и пуговицу одной рукой, а второй сделал последнюю затяжку, выбросив окурок куда-то за спину. Его ледяные пальцы обхватили пылающий орган и на этом мой рассудок полностью отключился. Меня хлыстало волнами неописуемых ощущений, а парень быстрыми рывками довел меня до подкашивающихся ног, я уткнулся лицом в его плотную куртку, чтобы звуки, вырывающиеся из моей глотки, не отскакивали эхом от соседских дверей и обшарпанных стен. Я  почувствовал, как его большой палец плавно прошелся по щелке, размазывая что-то липкое и теплое, и я чувствовал себя тонкой веточкой, дрожащей на ветру в его руках. Антон вытащил руку из моих штанов, залезая под майку и растирая то же липкое вещество по моему животу, а после резко отодвинулся, отводя глаза в сторону и вид у него был такой мрачный и самодовольный, что мне стало стыдно заглянуть другу в глаза. Я запахнул куртку, обхватывая себя руками, будто воздвигая вокруг себя защитную стену, и Антон быстро пробормотал: — Мне нужно с пацанами встретиться, — бросил он, быстрым шагом скрываясь на лестнице. Я в оцепенении смотрел в одну точку, а потом, еле передвигая ногами, добрался по лестнице на седьмой этаж, отпирая дверь и сползая по ней с другой стороны. Тогда я чувствовал себя маленьким, потерянным и оскорбленным мальчиком.