На этаж пониже

Your eyes are almost dead canʼt get out of bed And you canʼt sleep Youʼre sitting down to dress and youʼre a mess После того, как Антона выписали из клиники, он нехотя посещал группу поддержи для «таких, как он» — говорил он, когда я целовал его на прощание перед выходом из дома. Совместно вести кружок Шасту поначалу нравилось, он даже вжился в это, но я стал замечать, что часто отпуская шутки как-либо связанные с наркотиками, смеется он слишком нервно и глаза у него начинают бегать по ученикам, которым передается витающее в воздухе напряжение и они умолкают, странно переглядываясь с Антона на меня. Я беру все в свои руки и перевожу тему, а парень поникает и, ссылаясь на усталость, садится в дальний угол и вид у него слишком тяжелый, будто он до конца не может принять осознание того, что все эти шутки больше не про его жизнь, все это в прошлом и он независим и свободен от этого. При попытках разговорить его, я получаю отказ, и Шаст умело отвлекает меня поцелуями, а после отворачивается и засыпает. С матерью он говорит коротко, на все вопросы отвечая однотипно. На мои предложения сходить на прогулку, он качает головой, томно поглядывая в окно и идет на диван, переключая каналы один за одним. Я не понимаю, куда делась его недавняя тяга к жизни, но мысль о том, что мой мальчик опять начинает чахнуть и угасать тяготит меня и боюсь оставлять его одного в доме, а на группу отвожу и забираю его на машине. Но одним осенним утром Антон говорит, что неважно чувствует себя и идти на собрание не хочет, я звоню женщине, у которой он должен отмечаться еще полтора месяца и прошу для парня отгул по причине болезни. Он сухо благодарит меня, и ложится обратно в постель, сжимая подушку, и проваливается обратно в сон. Вечером мы спорим о том, чтобы я остался дома и перенес занятия с ребятами, но Антон лучезарно улыбается мне, заверяя, что как-нибудь продержится без меня пару часов, а вечером встретит уставшего меня с работы и наградит кое-чем интересным. Я все же оставляю его, но занятия проходят не особо удачно, я отвлекаюсь, не слушая ребят и им по нескольку раз приходится повторять одно и то же, пока я не оставляю их на самоуправление, а сам выхожу из помещения на улицу, закуривая сигарету и набираю Антона, который, черт возьми, как назло, не берет трубку. Я прошу прощения у учеников, и мы заканчиваем раньше, после чего я спешу домой и, не дожидаясь лифта, вбегаю по лестнице пешком, останавливаясь на секунду на шестом этаже, и провожу бывшую квартиру Шастуна недоверчивым взглядом. They stood on the stairs Laughing at your airs Отпирая дверь квартиры я пытаюсь с облегчением выдохнуть, но у меня не получается, отчего сердце предательски сжимается и меня всего бросает в дрожь. Я, не разуваясь, осматриваю комнаты и, заходя в нашу спальню, мои ноги подгибаются, и я ударяюсь виском о дверной косяк. Антон сидит в кресле, с перевязанной жгутом чуть выше локтя рукой, под его ногами валяются десятки использованных шприцев, а на тумбочке лежит увесистый пакет с чистым белесым порошком, ложка и отцовская зажигалка, подаренная ему на юбилей. Я закрываю глаза, чтобы не видеть его немигающих заплывших глаз и скатываюсь на пол в дверном проеме. Крик его имени, раздающийся в тишине этого дома, наверняка разлетается эхом в пустой квартире на этаж пониже. Youʼre a wasted face youʼre a sad-eyed lie Youʼre a holocaust