Меланхолия Джереми Фрейзера

Знакомство, введение, завязка — эдакая вещь, в которой нужно показать что-то интересное, зацепить. Захочется ли погружаться в историю, что не смогла заинтересовать? Раньше людям обещали сокровища, подталкивая их пуститься в приключения, но едва ли это сработает в наши дни. Что же такого пообещать, чтобы стало достаточно интересно? Чем интриговать искушённого человека? Или, что ещё хуже, — того, кто лишь думает, что он искушённый. Люди бросаются в крайности, представляя нам себя и то, что они творят. Либо самое интересное, либо самое обычное. Ставка в казино, которая рано или поздно должна сыграть согласно теории вероятности, но практика всё расставляет по местам и лишает людей состояния. Узелок в любом случае завяжется. Другое дело, удержится ли возникшая нить в том положении. Все истории начинаются по-своему, и если искать самое начало, то мы упираемся в суть всего. Но это — слишком далеко от места и времени действия. Стоит вступить несколько ближе.

Иногда в нашей жизни случаются странные вещи. Джереми Фрейзер мог похвастаться тем, что был участником ряда интересных событий совсем недавно. Особым предметом гордости было то, что это он заставлял их случаться, а не оказывался случайным вторым актёром справа в третьем ряду на сцене чьей-то жизни. Хотя, конечно, и такую роль он для кого-то играл, и если уж углубляться в причинно-следственные связи, то большинство событий так или иначе брали своё начало ещё из тех времён, когда Джереми и не существовало вовсе, но в рамках нынешнего времени и конкретно взятого момента он был хозяином происходящего вокруг хаоса. Но властвовать над такой великой силой иногда утомительно, особенно если не знаешь, что делать с ней теперь. Джем реализовал достаточно для своих шестнадцати, чтобы загнать себя в подростковый кризис переосмысления ценностей. Вернее, этот кризис случается в любом возрасте, и у Джереми он начался несколькими годами ранее, а все события, что застряли между той отметкой и настоящим, были приурочены к попыткам найти решение. Однако, парень жил не в математической задачке для школьников младших классов с одним чётким ответом, который легко получить. Жизнь на самом деле куда труднее, и не факт, что у этого уравнения вообще существует одно правильное решение. Быть может, их бесконечное множество, и тогда Джереми в любом случае прав. Бывало, что он это чувствовал. А иногда — нет. Это абсолютно нормально. Однако, жизнь происходит не в прошлом — там она давно или не очень случилась и теперь существует лишь в воспоминаниях — а в том коротком настоящем, что мы никогда не замечаем. Оно слишком быстрое и неуловимое для нас, а порой даже бестолковое. Люди склонны закрывать глаза на то, к чему привыкли. А что может быть привычней того, что сейчас происходит? Вернее, привычней времени и его хода. Но Джем знал, что время относительно, и что его придумали люди. А у всего, что творит человек, есть как хорошие, так и плохие стороны. Кто-то говорит, что за них отвечает карма. Джереми в это, конечно, не верил, но обращался к этой идее всё чаще и чаще. Он всё-таки отвечает за свои поступки, или происходит что-то другое? Все этим мысли, безусловно, очень увлекательны, но дело было вовсе не в них. На второй день после выписки из больницы Джем задумался о том, что в квартире стало пусто и одиноко. Там всё ещё было барахло Оливера, но самого парня не было, и в итоге Джереми накрыло очередным приступом его меланхолических страданий. В своём унынии Фрейзер был страшен и непредсказуем. Выражалось оно не в том, что он шёл вершить чужие судьбы, а в том, что полностью забрасывал свою. Со стороны это даже напоминало клиническую депрессию, когда он лежал на полу и пустым взглядом часами смотрел в потолок. Потом, правда, он успокаивался и вёл себя так, как и раньше. Но в этот раз что-то пошло не так. Виллем снова застал его за созерцанием потолка. Неподготовленного человека это могло бы ввести в ступор и заставить волноваться, но Янсзону было откровенно наплевать, чем занимается его друг. Даже если он опять лежит на полу, пустым взглядом уставившись над собой. — Как дела? — просто для галочки интересуется Виллем, кидая на диван рюкзак. Там бинты, растворы для обработки и коробка с лапшой из ближайшей забегаловки. Его расчёт оказывается верным — Джереми даже не выходил из дома оба эти дня, что они не виделись. — Нормально, — спустя длинную паузу отзывается Джем, так и не поднимаясь. И вот удобно же ему лежать на жёстком полу? Затылок-то не болит? Янсзон качает головой, оценивая эту картинку. Друг у него со странностями, этого не отнять. По крайней мере бинты на голове свежие, пускай и криво намотанные — о личной гигиене не забыл. В клинических случаях депрессию можно угадывать по тому, что человек перестаёт за собой ухаживать, но это не имело никакого отношения к Джереми и его плохому настроению. Вообще-то Виллем совершенно не планировал выискивать у друга какие-то изменения в психике и нянчиться с его плохим настроением ещё и здесь, а просто зашёл проведать. Он вечером уезжает, следующим утром — улетает, а потом вернётся лишь спустя неделю. И то не факт. Может, подольше задержится, или поедет куда-то ещё. У него законный отпуск от его несуществующих обязанностей, ему тоже нужно отдыхать от сумасшедших друзей, мёртвых пианистов и ужасно раздражающих актёров. С другой стороны, Виллему же всё равно, зачем ему вообще отдых, от чего? Янсзон больше ничего не говорит, только нависает над Джереми сверху, и тот, вздохнув, наконец-то поднимается. Медленно и осторожно, потому что голова всё ещё противится резким движениям. Сначала парень садится, потом, пару раз моргнув, осторожно встаёт на ноги. Где-то в области затылка неприятно гудит, и это чувство прокатывается в сторону ушей, но потом исчезает. — Какими судьбами? — Лично включить на твоём телефоне звук, — безэмоционально откликается парень. Он знает Джереми как облупленного и даже звонить не стал, потому что тот как обычно перевёл свой сотовый в беззвучный режим. Когда у Джема случается тоскливое настроение, тот баррикадируется от всех и вся. Вот только у Виллема есть ключи от его квартиры. — Знаешь, я давно не чувствовал себя так. Вернее, никогда, — Джереми прикусывает губу. Замечательно, он действительно обеспокоен сильнее, чем обычно. Наблюдая за этим можно подумать, что Джереми Фрейзер — эдакий депрессивный подросток, которого никто не понимает, потому что он полон страхов и комплексов, с которыми не в состоянии справиться. Вот только это совсем не так. Джереми более чем успешно борется со всеми проблемами, хоть и не любит одиночество. Не боится, а именно не любит. При этом сам себя в него успешно загоняет. Например, стоило ли выживать отсюда Оливера? Или, может, надо было не выключать звук и читать, что пишут ему в соцсетях друзья, чтобы не сидеть тут одному? Но одиночество тоже необходимо. Ровно так же, как и возможность пострадать наедине с собой пару деньков. Джереми черпал из этого очень, очень много сил. Этот странный механизм работал безотказно. Лучше всего просто не мешать Фрейзеру страдать, и тогда он быстро устанет и с новыми силами возьмётся искать себе приключения. Либо они сами его найдут. Но всё-таки что-то было не так. Не в правилах Янсзона было менять свои спонтанные решения. Может, он действительно понадеялся, что Джереми особенно невесел потому, что внезапно столько всего произошло, и что это пройдёт. А потому, вручив ему коробку с едой, сообщил: — Улетаю в Амстердам на неделю. Чем займёшься? Джереми тяжело вздохнул, задумавшись. Планов у него никаких и не было. Он так и ответил. Порывшись в кармане рюкзака, Янсзон извлёк оттуда визитку и оставил на подлокотнике дивана. — Можешь позвонить ей и сходить в гости. Или наведайся в дом Грезе. Проведай бар, когда голова совсем пройдёт. Пригласи к себе близнецов. Покатайся с Хейке, — Виллем даже не предлагал, а будто оставлял домашнее задание, которое должно быть выполнено к его возвращению. Воспитатель и его подопечный. Джереми невесело усмехнулся. Предложения были хороши, и он даже собирался к ним прислушаться. Да и ничего такого в том, что Виллем куда-то собрался, тоже не было, ведь он и раньше так пропадал, да ещё и внезапно. Сейчас он хотя бы предупредил, что собирается в дорогу. Обычно он просто звонил из другого города или другой страны и говорил, что он там, хотя пару часов назад мог быть ещё здесь. Как Джем любил баррикадироваться от всех, Янсзон страдал страстью к спонтанным перемещениям в пространстве, хотя по большей части его маршруты были вполне отработанными. В списке нашлась одна деталь, которую Джем счёл забавной. Был человек, который гарантированно мог скрасить его вдруг ставшие серыми будни. Вот только Янсзон скорее удавится, чем назовёт его имя. Маттейс Вейер вызывает у него такие волны ненависти, что будь они материальны — можно было бы убивать людей пачками. Джереми промолчит на всякий случай, но Виллем не дурак и знает, о ком ещё подумал Фрейзер. И кто придёт к нему гостить, когда Янсзон покинет город. По глазами видит — взгляд у Джереми хитрый и предвкушающий. В конце концов он обещал, что заставит Маттейса пожалеть, что они знакомы, а за свои слова нужно отвечать. — Тебе помочь с повязкой? — напоследок интересуется Виллем. У него скоро поезд и времени только забрать из дома дорожную сумку, потому что он ни за что не доверит кому-либо её привезти. Да ему и некого об этом просить. — Да, пожалуй, — Джем поднялся и поманил за собой в ванную. — Промой мне нормально затылок, я боюсь вслепую лезть туда пальцами, но мне всё время кажется, что туда что-то попало, даже если это не так. Знаешь, такие выдумки, возникающие от незнания. — Ну, осмотреть себя — не проблема. Достаточно двух зеркал. Тебе ли об этом не знать. — Конечно, но всё равно мне странно лезть рукой туда, потому что… Ну… Самозащита такая? В общем, по-моему это плохая идея. — Тут ты прав, — согласно кивает Виллем, уже снимая чужой бинт. Джереми сидит на бортике ванной, упираясь ногами в дно. Можно было принести стул, но это как-то лениво. — Оно выглядит лучше, чем было? Я ведь только недавно получил возможность лицезреть, что у меня там за кошмар. Был. Вроде, выглядит сносно. — Если сравнивать с тем, как тебе впервые меняли при мне повязку, то всё просто прекрасно. А от того, что было, становилось до тошноты дурно, — иногда честность Виллема зашкаливала, сводя на нет чувство такта. Наверно, потому, что издёвки и хамство, прикрытые спокойной и рассудительной речью — его кредо. — Как думаешь, мне ещё долго ходить с бинтами? — спрашивает парень, чувствуя, как по шее и спине стекает вода — Янсзон промывает рану из душа, как его и просили, и то, что Джем в одежде и так неудобно сидит на самом краю — проблемы самого Джема. Стоило подумать перед своей просьбой о том, как она будет исполняться, и что ему потом вытирать полы. Краем сознания Фрейзер прекрасно понимал, что Виллем делает это из вредности. — Пару недель точно. Потом, наверно, можно оставить заживать так. Спроси лучше у Фауста, я всё-таки не врач. — Ауч! — зашипел Джереми, когда Янсзон неосторожно потревожил край раны жгутом из марли. И не то дело было именно в этом, не то к Джереми в целом возвращалась чувствительность. — Прости, сильно болит? — Виллем убрал руку и оглядывал задетое место. Вроде даже кровь не шла, значит ничего не повредил. — Нет, но очень неприятно. — Зато ты чувствуешь. — Знаешь, мне больше нравилось, когда я вообще не ощущал что там у меня с затылком и этого не видел. Картинка в зеркале всё равно удручающая. — Сам забинтуешь или мне сделать? — решив не развивать тему, переключается Янсзон. Он сторонник рациональной и своевременной помощи, а не попыток утешить ничего не значащими словами, которое не хоче ни слушать сам, ни произносить для других. — А ты помнишь, как? Пожалуй, глупо об этом спрашивать. Скорее всего Вилли прекрасно помнит с его-то памятью. — Ну, я могу попробовать. Джереми чуть заметно кивает, и Виллем, зажав марлевую полоску одной рукой, начинает аккуратно наматывать бинт. Если Джем это делает особо не задумываясь, но довольно быстро, то Вилли бинтует медленно и вдумчиво, крепко и гораздо эстетичней. — Да ты прирождённый медик, — фыркает Джереми, оценивая работу. Даже палец под повязку не просунешь, как получается после его художеств. — У меня было интересное детство, — пожимает плечами Виллем. — И очень непоседливый и драчливый друг, с которым я играл в оказание первой медицинской помощи. — Чем вы ещё занимались? — Да много чем, — Виллем мало говорил про своё детство и, видимо, не собирался изменять своим привычкам. — Мне пора, так что пиши, если что. Постарайся не угробить себя в моё отсутствие и хотя бы сходи в магазин. А ещё замени наконец-то окно на кухне, сколько можно им любоваться? — Ладно, — легко согласился парень, на прощание обняв Янсзона, прижимаясь чуть крепче и дольше, чем это делают друзья. А потом щёлкнул замком на закрывшейся двери. Мокрое пятно на чужой одеже — оно тоже отчасти из вредности. Настроение временно выправилось, и полный какого-то непонятного энтузиазма Джереми пошёл на кухню готовить. Все эти дни он питался тем, что вообще не требует приготовления, и даже сейчас Виллем принёс коробку лапши. Но хотелось-то оладий. Замешивая тесто, Джем думал о том, что, наверно, он готовил это уже сотню раз. Блины и оладьи — как делают их в России, а не в Европе — были его коронным номером, удивлявшим многих гостей. Когда-то одним из рецептов с ним поделились в Маленьком Амстердаме, потому что у Русского не просто так была эта кличка, и это единственное, что Фрейзер вынес из общения с ним. При всём желании Джем сейчас и не вспомнит как это переросло из робких попыток себя накормить в целый культ, но это было фактом. Иногда глупая информация от знакомых или из интернета бывает к месту. Впрочем, нормально готовить Джереми умел только эти самые блины и оладьи, а остальное с одинаковой вероятностью мог спалить или недоготовить. Поэтому он питался этим большую часть времени, и по факту его уже тошнило от одного вида стопки блинчиков. Но он так давно их не ел, что это на время забывалось, взывая чувство ностальгии. Иногда так остро хочется того, от чего тебя когда-то начало тошнить, чтобы только вновь ощутить это странное отвращение к обыденности. Помнится, когда он ещё жил с отцом, готовка всегда была на плечах Лиама, а потом Джему пришлось крутиться самостоятельно. Оливер тоже готовить не умел, поэтому у плиты приходилось стоять Фрейзеру, если тот не хотел ходить голодным. И хотя многие люди почему-то считали, что мужчина не обязан уметь готовить, Джереми с уверенностью мог сказать, что на самом деле обязан, ведь это — удовлетворение первичной потребности. Парень не делил домашнюю работу на мужскую и женскую, потому что матери в доме у него никогда не было, и он смотрел, как всё-всё делает Лиам. А теперь он сам должен уметь быть и кухаркой, и уборщицей, и прачкой, а когда надо электриком, немного сантехником и сборщиком мебели. Джем не понаслышке знал о самостоятельности. У него просто не было выбора. Каждый раз Джереми оставляли одного. Родители, друзья, какие-то знакомые и люди, с которыми он делил постель. Все, абсолютно все рано или поздно уходили, и Джереми вновь был предоставлен самому себе в полном одиночестве. Но некоторые всегда возвращались. Может, не через день и даже неделю, но они вновь приходили к Джему. За это их он в каком-то смысле любил. Наверно. Это слишком громкое слово для своего рода привычки. Вообще, в одиночестве как таковом нет ничего страшного. Своих размышлений Джем не боялся, хоть они и были мрачны и иногда неприятны, и любил провести за ними время. А найти компанию — не проблема, особенно если знаешь, где искать. Но иногда не хватает конкретных людей или их ролей — родителей, лучших друзей, возлюбленных. Несколько лет назад одиночество Джереми пугало. Отсюда и выросли его странные знакомства, случайные связи и весь закрутившийся клубок событий. Джем разменивал время на пустое общение, занимающее его жизнь, и никак это не развивал. У него было всего несколько исключений, в числе которых и оказался Виллем — его лучший друг. Джереми всегда мог позвонить ему, попросить приехать, если вдруг стало не по себе одному в квартире, они вместе гуляли и развлекались. По-разному, но вместе. Разные, но вместе. Джереми точно знал, что Янсзон не исчезнет, как приведение, как совершал это с остальными людьми. Они оба жили в веренице случайных знакомств, и сами столкнулись так же случайно, но неслучайно не разошлись. Они были друг для друга ближе, чем семья и кто бы то ни было ещё. Впрочем, насчёт семьи у Джема вообще было странное мнение. Мать он не знал, а отца называл только по имени — Лиамом. Он ему не папа, не папочка, а словно какой-то сосед по квартире. Правда, это было два года назад. Сейчас шестнадцатилетний Джереми жил один, а Лиам переводил ему деньги на карточку, переехав куда-то. Джем даже не знал, где тот находится, и не особо стремился узнать. У его отца подтекал чердак после потери любимой жены. Все чёртовы четырнадцать лет Джереми видел перед собой унылую рожу Лиама, смотрел, как тот вечером выпивает немного и ложится спать, иногда плачет. Конечно, они и гуляли, и общались иногда, но в целом Джем занимался самовоспитанием. Лиам просто ему не мешал. Может, если бы Джереми в детстве показали рамки дозволенного, он не искал бы их сейчас. Но так было даже интересней. Однако, стоило Лиаму внезапно, без предупреждения бросить сына, как Джем действительно испугался, оставшись один. Здесь крылась причина того, почему он вообще начал искать знакомств и избегал долгое время нахождения в одиночестве. На самом деле страшно попасть в такую ситуацию. Может, кто-то и мечтает жить в одиночестве в квартире, которая теперь полностью тебе принадлежит, получать хорошие отчисления от отца, на которые можно не просто существовать а ещё и развлекаться, и находиться без надзора. Но Джем мечтал не об этом. Фактически, в присутствие Лиама у него было всё то же самое, только он был с кем-то, к кому всегда можно обратиться, кто как старший уладит какие-нибудь взрослые проблемы и банально успокоит самим фактом своего присутствия. Лиам был его единственным родным человеком, пускай и с поехавшей крышей. Джем не мог сказать, что он любил отца так, как об этом отзывались его знакомые, и даже при том, что он обращался к нему только по имени, как к соседу, он чувствовал себя покинутым без него. Джереми был ребёнком, который оказался не готов так резко окунуться во взрослую жизнь, а отец его к тому совершенно не подготовил и просто исчез одним днём, будто все взрослые так поступают однажды — бросают своих детей, не заботясь даже о том, что этим может заинтересоваться опека. Постепенно пришли и спокойствие, и умение разбираться с делами в обход взрослых, и навыки распределения финансов. Джереми справлялся даже лучше, чем мог бы под одной крышей с Лиамом, и нехватку чужого общества сумел себе компенсировать. Он даже приобрёл нечто, что было ему всего дороже — лучшего друга, самого близкого и родного. И особенно приятным было то, что это абсолютно взаимно. Однако, это не решало одной проблемы. Что делать дальше? То есть, это замечательно, что он смог многого добиться, и ему вроде как есть куда стремиться (он даже знал, к чему), но это лишь малая часть того, что нужно было определить. Мир — он очень большой, и людей в нём много, и им всем никакого дела до того, кто ты такой и что у тебя за планы. Нужно иметь своё место, чтобы не ощущать давление общества, грозящееся переломить твой хребет. Для этого нужно понимать, что ты делаешь и зачем. По факту Фрейзер просто не знал, чего он хотел от этой жизни, и многие часы размышлений не особо-то приблизили его к ответу. Но, в любом случае, он был самим собой. Тем человеком, который со временем во всём разберётся, если это вообще возможно. А ещё у него до сих пор болела голова от встречи с окном.