Меланхолия Джереми Фрейзера

Джереми часто возвращается в тот день, или в другие дни, но обязательно те, где он жил с Оливером. О бывшем парне ему напоминает многое, но самое тривиальное — чужое барахло, которое жалко вынести на помойку. Джем по натуре своей не очень расточителен, и хорошие вещи ему просто не хочется выбрасывать, даже если ему они не были нужны. Так квартира заполнялась бесчисленными источниками воспоминаний, от которых некуда было деваться. Первым делом следовало бы разобраться с этим, если Джереми хотел выбраться из уныния. Но, кажется, он не хотел. В квартире ему сейчас слишком пусто. Джем лежит на кровати и разглядывает потолок. Простыни вовсе не пахнут Оливером, как во всяких слащавых рассказах о любви. Если уж откровенно, то Джереми понятия не имеет, какой у Оливера собственный запах, да и простыни давно уже выстираны и едва уловимо пахнут порошком с альпийской свежестью, потому что Фрейзер любит свежую одежду и так же часто меняет постельное бельё. В квартире вовсе не витает ничей дух. Пусто. Слишком пусто и тихо, никто не ворчит и не просит приготовить еду, не стонет и не плачет, и никто не прижимает к своей груди ночью, пускай даже неосознанно. Джереми закрывает глаза и сворачивается клубочком. Он не скучает, вовсе нет. Джем не знает, что такое скука. Только пустота. Пустота эта не материальная — хлама в квартире навалом — а, можно сказать, эфемерная. Не хватает тут любви, ласки, тепла или чего-то ещё приятного. Джереми всегда знает, где найти людей и вещи. Но откуда взять немножко приятных чувств? Нельзя, видимо, эффектно щёлкнуть пальцами и получить желаемое. Фрейзер так и не освоил этот фокус. Виллем всегда замечал, что любовь и необходимость в компании — это лишняя суета. Но у него и ценности в жизни были другие, и мышление, и характер. Словом, Виллем — это совсем не Джереми, и их потребности в чём-то очень разнятся. Хоть Фрейзер и знал, что Янсзону тоже временами недостаёт простого человеческого тепла, он знал ещё и то, как легко Виллем от этого отмахивается. Как от назойливых мух. Этот фокус Джереми не освоил тоже. И всё не нагоняло бы такую тонну уныния, если бы Джем мог спокойно пойти погулять. Несмотря на привычку не афишировать свои переживания, Джереми всё равно таковые имел, и касались они весьма тривиальных вещей — например, собственной внешности. Если чувство ненужности можно отставить в сторонку до нового желания покопаться в себе, то дыру на затылке так легко в дальний ящик сознания не швырнёшь. У Фрейзера до этого не было никаких изъянов во внешности, и он мог похвастаться тем, что из-за неё совсем не комплексует, но, рассматривая себя изо дня в день в зеркале, он понял, что у него начинает появляться своего рода комплекс из-за того, что красовалось теперь на голове. Ничего странного или из ряда вон выходящего в бинтах при травме нет, как и в том, что на затылке до конца не затянулась рана и соответственно не покрыта волосами, но чувство было странное. Джереми не нравилось то, что он видел в зеркале, и он прекрасно знал, что когда не нравишься себе — люди это тоже замечают. Можно было как-то скрыть свою повязку и сделать это красиво и эффектно, но никуда не спрячешь свой неуверенный взгляд. Даже если ты гениальный актёр и притворщик, то если ты раскусил самого себя, это может сделать любой. Не то чтобы парень боялся реакции окружающих, или косых взглядов, но это в любом случае было бы неприятным дополнением к тому, что происходит в его жизни. Он продолжает отдавать долги карме. Вспоминая ещё и про карму, Джереми ловит себя на мысли, что в произошедшем теракте его волнуют не погибшие и не друзья, которых он против воли втянул в дело, а именно карма. Что ему за это будет и будет ли, воздаётся ему за содеянное или Джереми сам творит себе неудачи, а может это лишь череда случайностей? Существуют ли рай и ад, и что станет с ним после смерти, привлекут ли его к ответственности, или Сатана пожмёт его руку и примет на должность демона? Джереми думал об этом много раз. Он не верил в Бога, никак не относился к буддистам и вообще не был склонен объяснять события с помощью веры и мистики. Но сейчас он правда не знал, к чему обратиться за помощью, и в таком состоянии люди нередко пересматривают свои взгляды. Множество раз. Но сколько бы Джем не листал альбом своих мнений в поисках того, что нужно в нём подправить, он просто захлопывал его, оставляя такими, каким тот был. Фрейзер устраивал себя и так. Но вот мысли про карму лезли в голову намного чаще, чем когда-либо. Это всё, конечно, грустно. Не когда наблюдаешь со стороны, но когда чувствуешь это сам. Это сложно объяснить окружающим, да и не хочется, потому что слова обесцениваются, выходя из черепной коробки, и людям вокруг по сути нет дела до твоего настроения, а близкие не всегда его разделяют. Нам нужна какая-то определённая реакция на наши слова, но зачастую даже мы сами до конца не понимаем, чего хотим в этот момент. От этого плохие эмоции никуда не исчезают. Это похоже на то, что происходит с нами, когда мы теряем свою любовь. Но у Джереми Фрейзера нет времени на разбитое сердце. Повязав на голову найденную в шкафу бандану, Джем решительно одевается и выходит из дома. Для начала — в ближайший магазин, чтобы купить еды. Хорошо быть смелым и уверенным, но не стоит бросаться сразу на гору, когда нужно для начала перешагнуть кочку. Джем давно не был на улице. Один, просто прогуливаясь, а не по дороге в больницу и из неё домой. Город, как ни странно, с тех пор совсем не изменился, и даже прохожие те же — Джереми знает некоторых в лицо, хоть никогда не слышал их имён. Они не здороваются. В конце концов странно приветствовать то, что играет для тебя роль неодушевлённого предмета — обыкновенных декораций к собственной жизни. И в то же время сам ты — декорация к чужой. Всё вокруг происходит так, как происходило раньше, и Джереми становится неуютно. Нет, конечно же он не думал, что мир вертится вокруг него, и что все заметят его исчезновение или появление. Было бы приятно, но так не бывает. Мы всегда нужны каким-то конкретным людям, и даже если какой-то умник скажет, что вы можете просто не знать, кому именно нужны — он врёт. Иногда бывает так, что в вас действительно никто не нуждается. Исправить это можете только вы сами. Джереми этим заниматься было не нужно — у него были люди, которые им дорожили, пускай и не двадцать четыре часа в сутки. Это тоже было бы странно. Нам всем иногда нужно немного покоя и времени на самого себя, и всегда находиться пускай даже с самым любимым человеком просто невыносимо. Он, поверьте, быстро перестанет таковым для вас быть. В любом случае, сейчас рядом с Джереми никого не было, и стоило бы найти компанию, даже если просто для посиделок в квартире. Не то чтобы Фрейзер совсем уж не умел находиться в одиночестве (в конце концов кто несколько дней всех игнорировал, запершись в квартире?), но сейчас ему нужно было чьё-то общество. Джем чувствовал, что тонет, и ему нужна была рука, которая вытянет хотя бы ради одного глотка воздуха. Всё это умудрялось вертеться в голове, пока он стоял в очереди на кассу. Джереми звонит тому, кто, как ему кажется, сможет сейчас помочь. Есть одна вещь, которая радует нас вне зависимости от обстоятельств — когда кто-то нас любит. Голос Вейера не звучит удивлённо, хотя Джереми не давал знать о себе несколько дней и игнорировал чужие смс. Маттейс знает, что Джем порой ведёт себя странно. Этим и восхищается. Он соглашается на встречу, но через пару часов — Джем застал его своим звонком в академии. Вейер не настолько неровно дышит к Фрейзеру, чтобы прогуливать из-за одного лишь звонка. Да и Джем бы такого не оценил. В конце разговора Маттейс говорит, что соскучился по нему, и у Джереми на душе чуть теплеет. Может, Тейс не способен испытывать чувства и говорит это потому, что так принято, или старается выразить то странное, что им движет, через такие слова, но это удивительно и очень приятно. Знать, что по тебе скучают, даже если это может оказаться не совсем правдой. Маттейс Вейер не был для Джереми близким или желанным человеком, он просто был его поклонником. Несмотря на то, что тот не умел испытывать эмоции, он был очень трепетно влюблён в Джема. Именно это он ценил. Наверно. Сложно назвать этим словом его поведение — манипулирование и игру с человеком, который искренне восхищается и старается нравиться. Джереми было приятно, что к нему испытывают такие чувства, да ещё и кто — человек, который не испытывал такого ни к кому и никогда — но это ничего не значило. Такие вещи могут радовать, но непосредственно для нас жизнь не меняется и не становится слаще. Когда влюблён ты — мир преображается. Когда влюблены в тебя — это просто щекочет самолюбие. Однако этим днём Джереми чувствовал, что и Маттейс к нему охладевает. Как все. Это естественный процесс, от которого никуда не деться, и ничто не вечно. Фауст говорил, что Тейс чувствителен, пока Джем заставляет гормоны выбрасываться в кровь и влиять на эмоции. Только как он заставляет это делать? В конечном итоге мы ко всему привыкаем, включая любовь. А на привычные вещи обычно не обращается никакого внимания. Маттейс видел, что с Джереми что-то не так. Безусловно, парень уже успел посмотреть на него в плохом настроении, и ему даже пару раз досталось, но сегодня Фрейзер вёл себя иначе. Он был тих и задумчив, отводил взгляд и разве что не вздыхал тяжко — весь его вид излучал скрытые страдания, которым позавидует любой актёр. — Тебя что-то тревожит? — спрашивает Маттейс, облокотившись на старый подоконник. Джереми сидит рядом, вывесив ноги в окно, и пьёт апельсиновый сок, глядя на город. Впервые за долгие дни он вернулся к своему любимому и абсурдному занятию. Это даже не неприлично, а смешно — конечно, там не высоко, но Джереми панически боится любой высоты, а вот это самое окно послужило причиной его травмы. Но Джем от привычек так легко не отступался. Это тоже была борьба с самим собой. — Может быть, — парень лишь пожимает плечами. Маттейс не курит, как Виллем, и при всей своей безэмоциональности не выглядит таким же равнодушным. У него пустой взгляд, и сам он похож на куклу — неживую, но красивую — но он не равнодушный. Может, уже не так глупо и страстно, но он влюблён. Влюблённость — гораздо более заметное чувство, чем любовь. Они совсем не похожи с Янсзоном. И в то же время Джем отчего-то их часто сравнивает. Совсем разные, но тем и похожие. Как похожи бывают только противоположности. Рука Маттейса вдруг ложится на чужое плечо, успокаивающе поглаживая. Он смотрит внимательно, стараясь поймать любую эмоцию на лице Джереми, чтобы отдёрнуть руку, если тот подаст хотя бы признаки недовольства. Но вместо этого Джереми ставит стакан на подоконник с тихим стуком, прикрывает глаза и притягивает актёра к себе, целуя. Не так медленно и привычно, как Виллема, а более настойчиво. Если бы поцелуи имели вкус эмоций, то этот вышел бы горьким. Тем не менее, рука Вейера уже обхватила чужой торс, ненавязчиво разворачивая от окна к себе — будто Джем передумает и выпрыгнет. Он, право слово, никогда бы так не поступил. — Давно хотел это сделать, — говорит Фрейзер, разорвав поцелуй. А потом, перекинув ноги в комнату, продолжает начатое с большим энтузиазмом. Но горечь никуда не уходит. В конечном итоге Джереми не отталкивает от себя Маттейса, нацеловавшись, как должен бы это сделать. Он знает, что такое дистанция, и всё ещё не имеет желания переходить черту и подпускать Тейса к себе слишком близко. В то же время ну что значат эти поцелуи? Сложно ли ему подарить парочку человеку, который в него влюблён? Кто-то подумал бы об этом с ужасом, но Джем лишь фыркает в мыслях. Он думает, как Янсзон. Он что-то кому-то даёт потому, что может получить за это нечто другое. Он ведёт обмен всем, чем можно и нельзя, и получает то, что хочет. Иногда обманными путями, а иногда в один простой шаг. Правда, в этой схеме для Джереми был один изъян. Если Виллем производил обмены потому, что желал что-то получить и ничего больше за душой не держал, Джереми хотел чем-то отплатить за то, что было сделано для него. Иногда он был действительно благодарным по отношению к окружающим. Правда, это было скорее жестоко. Вейер не спрашивает, что это было, но его пальцы немного дрожат, когда он сжимает чужую футболку. Он действительно хотел этого. Пускай и понимал, что Джем не чувствует к нему ничего так же, как он сам не чувствует ничего к другим людям. Если карма и есть, то она мастерица сталкивать людей, которые демонстрируют самих себя друг другу. Это одна из самых страшных её выходок. Но Вейер был благодарен и за это, потому что… — Я люблю тебя, — прошептал он одними губами, даже не глядя в чужие глаза. Джереми ничего не ответил. И это не тот случай, когда молчание означает согласие. Вернее, он согласен, что его любят. Но не отвечает на это взаимностью. Зато он снова возвращается в тот чёртов день, когда впервые встретил Оливера. Из романтических воспоминаний это становится навязчивой идеей по поиску любых мелочей, что тогда были, чтобы ответить на свои вопросы. Как люди влюбляются? Как это ощущается? Легко ли увлечь человека? Можно ли сломать незнакомца? Зачем он всё это сделал? Было бы что-то иначе, если бы хоть что-то пошло не так? Но вместо этого Джем озвучивает один вопрос, вытекающий из предыдущих, но отделённый солидным промежутком времени. — Как думаешь, а если бы механизм теракта тогда не сработал? Встретились бы мы когда-нибудь? — В человеческой истории не место сослагательному наклонению. Люди могут быть частично властны над будущим, но никогда — над прошлым. Я не могу ответить на твой вопрос. — Я знаю, просто… Интересно ведь узнать, что могло бы быть. — Существуют миллиарды альтернативных вариантов даже для одной секунды. — Теория параллельных миров, да. В каком-то мире мы с тобой оба друг друга любим, в другом — не знакомы, в третьем нас даже не существовало никогда и не будет. Занятная штука. Минус лишь один — мы не можем это всё увидеть. — А стоит ли, если всё интересующее ты можешь проверить сейчас? Джем усмехается. — Да, ты абсолютно прав. Я могу проверить. — Что бы ты хотел проверить первым? Джереми улыбается лукаво, задумавшись. Его взгляд наполняется привычными игривыми искорками. Он знает, что он хочет проверить. Он уже проверяет это. Тогда он пообещал Маттейсу, что тот пожалеет, что с ним связался. Он заставит его пожалеть. Для влюблённого человека это пустые угрозы, потому что нужно сделать что-то из ряда вон, чтобы до человека в розовых очках наконец-то дошло, с чем он имеет дело (а может никогда не дойти). Но можно просто ждать. Ждать, пока влюблённость пойдёт на спад. Это бьёт сильнее всего, больнее. С каждым днём люди любят друг друга всё меньше и меньше. Не все и не всегда, но в большинстве своём. Люди влюбляются, и это естественный процесс. Влюбиться можно романтически, дружески, по-родственному и множеством других способов — зависит лишь от того, насколько тонко человек различает это чувство. Но у всего есть обратный процесс, и если люди влюбляются, то должны они и… Разлюбляться? Такого слова не существует. Разлюбить — это какой-то конечный процесс, и есть чувство влюблённости, но нет разлюблённости — когда ты ощущаешь, как медленно и мучительно всё внутри гаснет. Как у Джереми. Он испытывал разлюблённость к Оливеру, и поэтому всё пошло так, как теперь есть. Однако, не этого он желает Маттейсу. Если уж честно, то он ничего ему не желает, но хочет показать, что он всё-таки опасней, чем Вейер думает, и может устроить шквал проблем любому, кто с ним имеет дело, даже если тот так не считает. Но какие проблемы можно создать сейчас? В конце концов с лёгкой полуулыбкой Джем откидывается немного назад, к открытому окну. Маттейс ловит его скорее рефлекторно, чем из страха — Джем ни за что не допустил бы такой оплошности, как выпасть из окна. Так и не опуская голову, Фрейзер лукаво смотрит на актёра. — Да ладно тебе, разве я похож на самоубийцу? — Нет, но это всё-таки опасно. — Не опасней, чем твоё со мной общение. И если уж на то пошло, то ты гораздо больший самоубийца, чем я, — Джереми хватает чужое запястье и подносит к лицу, разглядывая внимательно. Шрамов почти нет, видны лишь слабые отголоски, потому что они свежи. — Тебе повезло, что нет следов. Была бы куча ненужных вопросов. — Люди режут себя не только с целью покончить с собой. — Но в любом случае вредить себе — ненормально. Вернее, мы спокойно воспринимаем моральный вред по отношению человека к самому себе, но не физический. Что творится в чужой голове знать, конечно, нереально, но себевредительство физическое — это отклонение. Сбой защитного механизма. — Я не знаю, почему я это сделал, — абсолютно спокойно и серьёзно говорит Маттейс. Запястье из чужих рук не вырывает, хотя вспоминает, как больно Джереми давил на свежие следы. Вейер не любит боль. — Я знаю, что ты не знаешь. Вернее, ты просто не помнишь. — Думаешь? — У любых поступков есть причины, но иногда мы забываем их быстрее, чем совершаем действия. Это не автоматические мысли, которые мы опускаем за их привычностью, а что-то ещё более быстрое. Но так как для скорости нужны ресурсы, сознание благоразумно выключает трансляцию мыслей в основное поле, и они пролетают мимо. Ты видишь ничего. — Откуда такие познания? — Знаешь, у меня было предостаточно времени обо всём подумать. Больше всего меня, конечно, занимают такие вещи. Может, люди и не властны над своим прошлым, но если разобрать его максимально детально, многое становится кристально ясным. Ты ведь тоже анализируешь людей за этим. Маттейс только пожимает плечами. Джем мягко стряхивает с себя его руку, разрывая объятья, и сползает с подоконника в комнату. Возникает порыв выставить Маттейса вон, но Джем его тут же гасит. Он переменчивый и импульсивный человек, но это поведение по меньшей мере странно. В последнее время его настроение не то что пустилось в пляс, а скачет как ненормальное без видимых на то причин. Джему нужно научиться это контролировать. Меньше сумасбродства в эмоциях — больше проку от поступков. Хорошо, когда можешь позволить себе капризы, но и дисциплину нужно соблюдать. — Зачем я тебе здесь? — спрашивает в спину Маттейс. Он уже сидит на стуле в углу, на котором когда-то сидел Оливер. Только если его бывший испуганно жался к стенам в попытке укрыться от Джереми, то Маттейс сидит вполне расслабленно, а взгляд его ничего не выражает. Он просто спрашивает, чего от него хотят, хоть голос сегодня и не такой, как обычно. Джем слышит его и непроизвольно уголки губ ползут вверх. Он чувствует, что Маттейсу хорошо. Это всё из-за поцелуя, который Джереми совершил не менее импульсивно, чем большую часть своих поступков. Только он помнит, почему это сделал. Захотел и был таков. — Ты нужен мне, чтобы мы вдвоём любили меня, — беззаботно улыбается Джем. Внутреннее напряжение начинает отпускать. — Может, хочешь чего-нибудь? — Насколько пошло сказать, что тебя? — О, нет, на это мы не договаривались. Вообще, я и целовать-то тебя не собирался, но так вышло. А ещё доктор сказал, что мне лучше воздержаться от секса, если я не хочу интересных последствий. Если тебе этого всего недостаточно, то я могу ещё десяток-другой отговорок сгенерировать. — Почему нет? Мы оба знаем, что тебе нравится физическая близость. Насколько я знаю, человек ты в этом плане не очень избирательный, так что… — По-твоему я сплю со всем, что похоже на человека и дышит? — Джем приподнимает брови. У него дурная слава в этом плане, но не настолько же. К тому же, Тейс не может знать всех этих баек про него. — Вообще-то я могу и не хотеть. И количество моих постельных подвигов пожалуй, преувеличено. Подростковая энергия и всё такое, но… Где же я столько партнёров найду? Да и, скажу тебе по секрету, я прекрасно умею воздерживаться от лишних связей. — И что заставляет тебя делать это сейчас? Кроме предписаний врача, как ты говоришь. Джереми задумывается. Действительно, что? Маттейс Вейер — очень привлекательный по его мнению парень: высокий, тонкий, грациозный, с бледной кожей, чёрными волосами и пронзительными серо-голубыми глазами. Он похож на мужскую версию Белоснежки, как не раз замечал для себя Джем. А раз он это замечал, раз целовал, то глупо будет говорить, что Вейер его совсем не привлекает. С доверием у Джереми тоже проблем не было — у него действительно случался секс с незнакомцами, и некоторых имён он не знает до сих пор. Он не доверяет конкретно Тейсу? Конечно, с того случая в больнице осадочек остался, но не серьёзный. Маттейс сейчас вёл себя тихо и скромно, просто спрашивая разрешения. Может, немного откровенно, но для него это нормально. Джем не против. Получается, что по всем параметрам не против. — Я просто не хочу, — вот, что он в итоге решает. Такое бывает. Вот вроде человек, вещь или действие всем вам нравится, устраивает и идеально подходит, в вашем вкусе и полностью отвечает предпочтениям, а вы её не хотите. Совсем. Даже даром не нужно. — Сейчас или вообще? — Сейчас, — не задумываясь отвечает он. Чего ему захочется потом — он не знает, и на будущее загадывать не будет. Может, выйдет как с поцелуем. А может, он заранее назначит встречу, и это будет что-то вроде свидания с сексом без обязательств в конце. А если с обязательствами, то Джем их просто на себя не возьмёт. Прокручивая по энному кругу события своей жизни, Джереми всегда отмечает некую стабильность во взглядах и колоссальный разброс в своих поступках. Бывало, что он совершал странные вещи, которые не собирался изначально. Больше всего он гордился тем, как завёл парня и тем, как отправил другого на тот свет. И по факту он до сих пор ни в чём не раскаивался. Не то чтобы Фрейзер не обладал эмпатией. Конечно, он не был очень чувствительным и сострадательным, но на чужие негативные эмоции реагировал. На близких уж точно. Иногда против воли, когда он совсем того не хотел, но он всё равно начинал ощущать беспокойство за кого-то. Не как Маттейс. Джем прекрасно знал, что вот у него эмпатия полностью искусственная — чистое воспитание. Ему говорили, как нужно, и он запоминал это. Поначалу это казалось странным, но когда Джем сам попробовал его обучать, он быстро понял, что Вейер фиксирует в своей голове все параметры чужих мыслей и настроения, которые к нему попадают, как-то их классифицирует и разрабатывает систему реакций. — Ты не хотел бы написать книгу? — вдруг спрашивает Джереми, глядя Тейсу прямо в глаза. Никаких эмоций он в них не различает. Вейер при всём его поведении, явно демонстрирующем влюблённость, не смотрел на него с любовью и обожанием. Этого он не умел. Джем видел, как тот задаёт общее выражение, когда нужно на публику что-то показать, но замечал, что всё равно что-то не то. А может, он просто знал причину и был слишком внимателен. Впрочем, в первую встречу он же как-то угадал, что с его потенциальным новым знакомым что-то не так. Как раз благодаря «тесту на эмпатию». Маттейс не выражал беспокойства. — Какую? Джереми усмехнулся. Иногда ему было тяжело разговаривать с тем, кто не реагирует на его слова хоть с каким-то откликом. Маттейс не выражал даже явного интереса — Джем просто знал, что тому на самом деле очень важно знать ответы. Однако, когда Вейер не утруждал себя подбором заученных реакций, он выглядел странно. Не как жуткая восковая кукла, у которой на лице нет эмоций, но как фарфоровая статуэтка, которой при создании задали всегда спокойный вид. — Ну, по психологии. Со стороны всегда виднее. Ты ведь столько лет убил на то, чтобы искусственно подобрать реакцию на естественные проявления чувств, что тебе не знакомы. Людям это дано если не от рождения, то с детства. А тебе приходится постоянно совершенствовать свою базу данных, удерживать в голове помимо бытовых знаний кучу психологических, и думать рекордно быстро, чтобы заминка не выглядела как зависший от перегрузки компьютер. Иногда проще понять, когда переносишь мысли на бумагу и можешь ещё раз пробежаться по ним глазами. У тебя вышла бы потрясающая классификация. Думаю, я зачитывался бы ей. — Попытки записать мои идеи лишь больше меня запутают. Нет пока способа, позволяющего перенести многогранное мыслительное пространство, как ты говоришь, на бумагу. Хотя бы потому, что оно не двумерное, и что-то всегда будет исчезать на листе. И бесполезно писать это трёхмерными буквами, ведь дело в самих словах. Гораздо удобнее было бы разработать систему знаков и пояснительную записку в рамках компьютерного моделирования. Пришлось бы задействовать как минимум три оси, наверно. — Вау, — Джем смотрел с интересом. — Это действительно классная идея. Кто бы еще этим занялся. — Почему бы не ты? — Не думаю, что у меня получится. Если честно, в моей голове жуткий бардак, который невозможно нормально перенести даже в десятимерное пространство, если такое вообще можно представить. Я создан, чтобы говорить, а не чтобы писать научные работы. Я ведь начну об одном, а сведу всё… — К сексу или смерти, — кивнул ему Вейер. Он помнил этот разговор. — Видимо, это две мои любимых вещи. А вот что любишь ты? Маттейс не знает, что ему на это ответить. Возникает пауза, в которую Джем сжимает губы в тонкую линию. Нет, он не думает, что спросил что-то не то, и не собирается выбирать более нейтральную тему. Спустя пару минут молчания он лишь меняет свой вопрос: — Умеешь ли ты мечтать? — Не думаю, — наконец отвечает Маттейс. — Мечты вызывают у человека эмоции, люди не относятся к ним, как к обычным планам на будущее. Ещё они могут быть совершенно оторваны от реальности. Я не могу получать приятные эмоции от мыслей, что у меня будут крылья или навыки телепортации. Могу расписать плюсы и минусы, но никакого удовольствия от этого не последует. Наверно, мечтать я всё-таки не умею. — Знаешь, может, это и хорошо. Когда нет мечтаний — есть цели. Возможно, какие-то маленькие и сиюминутные, но есть. А у тебя, насколько я понимаю, есть долгоиграющие планы. Например, выучиться на актёра. Кстати, что ты будешь делать потом? — Не знаю. Посмотрю по обстоятельствам. — Тоже плывёшь по течению? — Да. Иногда это не самый безопасный путь, но он всегда куда-то ведёт. А вот чем займёшься ты? Не думаешь тоже пойти в актёры? У тебя может хорошо получиться. — Спасибо, — Джереми чуть улыбнулся признанию своих способностей. — Но если уж я решу получать высшее образование, то обращусь к науке. Может, это не так возвышенно и девочек этим клеить неудобно, но мне это ближе и интересней. Например, займусь физикой. А потом куда занесёт. Джем знал, куда его занесёт. Они уже десяток раз говорили об этом с Виллемом. Когда тот впервые предложил работать с ним, Джему было четырнадцать, и он воспринял это глупой шуткой. Но Янсзон несколько раз повторял своё предложение, и с каждым новым разговором Джем всё яснее понимал, что его будущее там, рядом с ним. Это даже удобно — ему не нужно волноваться о деньгах и работе, потому что всё уже есть. Документы о том, что компания отходит Виллему, уже существуют, а Янсзоны никогда не потеряют своё дело по неосторожности. Они скорее весь мир угробят, чем свой бизнес, так что насчёт своего будущего Джем может быть спокоен. У него будет работа. Но у него не будет остального будущего. Джем не знает, чего он хочет, и не разобрался, куда себя девать. Алкоголь и секс — это классно, поклонники и поклонницы — замечательно, но что потом? В конце концов внимание не вечно. Как, к счастью, не вечен сам Джем. Джереми не любит думать о будущем. Лучше он будет вовлечён в то, что происходит сейчас, а не в какие-то далёкие и абстрактные планы. Человек, может, и властен над будущим, но не над тем, как именно оно случается. А ещё Джереми не планировал жить долго. Такие, как он, умирают если не молодыми, то обычно не доживают до старости. Оно и к лучшему. Интересно было, однако, какая судьба ждёт Маттейса. Может ли быть актёром тот, кто ничего не чувствует, и как он изображает чужие эмоции, не имея своих собственных? Имеет ли вообще Маттейс право называться человеком, если отбросить биологию? И, в конце концов, снятся ли ему электроовцы? Последнее Джем спрашивает вслух, на что получает лаконичное «нет». — А вообще, ты видишь сны? — Иногда. Отлично, хоть что-то человеческое. Впрочем, животные тоже способны на сновидения. То есть это нельзя считать признаком наличия какого-то колоссального разума или способности чувствовать. — А что ты видишь? — Абстракции. Мне редко снится то, что похоже на реальность. Объекты чёткие и проработанные, как правило из тех, о которых я думал не так давно, и детали из случайных воспоминаний на фоне. Людей вижу редко. В моих снах тихо, и иногда там не звучат даже мои мысли. — Даже? — Общаясь с людьми, я сделал вывод, что большинство в своих снах не просто способны анализировать свои поступки и окружение, пускай и в весьма примитивных формах в зависимости от снов, но и слышать то, что они думают, будто это происходит наяву. А я иногда не слышу ничего. Вижу картинки, но в голове — пустота. — Это действительно интересно, — Джереми садится рядом, придвинув стул, и соприкасается коленями с Маттейсом. Тот немного вздрагивает от этого, но больше никак не реагирует. — Можно понимать, помнить и не думать? — Наверно. Я не знаю, как это можно объяснить. — Как твои эмоции, — усмехается Джем. — Они есть. Но такие, что от тебя совершенно не зависят и заперты где-то. Скажи, ты всегда был таким? — Сколько себя помню. — После Вила я не воспринимаю эту фразу равной «был таким всю жизнь». Себя он помнит только до травмы, а после — утратил эту способность. Вернее, он всё-всё помнит, но эмоциональной окраски события не несут никакой. Ну и себя он с ними не всегда соотносит напрямую. Если бы он чуть больше верил в то, что его нет, его воспоминания принадлежали бы совсем другому человеку. Но это, наверно, уже другое расстройство. Я в них не силён. — Родители говорили, что я никогда не проявлял эмоций в детстве. Взрослые люди способны их контролировать, но дети проявляют их спонтанно и открыто в ответ на любые раздражители. — То есть ты не плакал и не смеялся? — Не совсем. Если мне было больно, я мог заплакать, и если меня щекотали, я смеялся. Мои физические отклики в норме. Но мне не было смешно от чужих весёлых рожиц, и я не испытывал обиды при отказе в чём-то. — Вот как… Но, может, это было не всегда? — Почему ты так думаешь? — Я не могу представить, что это взялось изначально. Знаешь, все люди с отклонениями на каком-то этапе одинаковы с теми, что здоровы. Могут ли чувства закладываться в утробе? — Скорее то, что за них отвечает. Но я не возьмусь рассказывать тебе об этом. Неврологи и психиатры ещё не нашли чёткой связи между сознанием, чувствами и организмом. — А может, ты просто робот, которого все обманывают, что он — человек? — невесело фыркает Джереми. — Плохой такой робот, и все вокруг притворяются из жалости, — вспоминает он чью-то чужую мысль, и на это время она становится его собственной. — А ты тогда единственный говоришь мне правду? — Наверно, нет. Джем правда не мог относиться к Вейеру, как человеку. Он был для него странной, но личностью, однако… Он не был для него живым, одушевлённым. Не более человечный, чем мебель в его квартире. Не живой человек. Маттейсу не становилось больно от отказа, он никак не реагировал на то, что Джем общается с кем-то ещё, любит кого-то другого (а Вейер, наверно, это всё-таки знал). Маттейс не грустил и не веселился. В общем-то он действительно не отличался от запрограммированного на что-то робота. В его случае это был организм, который учили быть человеком. Может, не самым правильным и хорошим, может, обучение давалось тяжело, но невнимательный никогда ничего не заметит. Вейер не больше, чем странный. Окружающие вообще не склонны всерьёз думать о психических расстройствах и заглядывать в чужие глаза. Фрейзер никогда не считал, что глаза — это действительно зеркало души, и только по ним не мог угадывать эмоции, но за Вейером замечал одну важную деталь: взгляд его не менялся. Может, на доли секунд, да и то больше от заданного выражения лица, чем из-за чувств. Но Джем любил смотреть ему в глаза. Они по-прежнему напоминали ему ледник — серый с голубыми разломами. У них обоих был пронзительный взгляд, который другие с трудом выдерживали, но их это не волновало. Вот и сейчас они смотрели глаза в глаза. Серо-голубые в насыщенно-зелёные. — Чего ты хочешь? — ещё раз спрашивает Маттейс. — А чего хочешь ты? — переадресует вопрос Джем. — И чур не повторяться с тем, что меня. Вместо ответа парень молчит. Значит, это единственное, зачем он здесь. Не в том пошловатом смысле, к которому тогда склонил Джем (Маттейс имел в виду не совсем это), но в том, что Вейер здесь только из-за Джереми. Если бы дело было на страницах романов, которыми зачитывался Оливер, то там написали бы примерно так: Он ради него жил, ради него дышал, ради него приходил сюда и ловил каждое слово, каждый взгляд, каждый вдох и даже малейшее движение ресниц. Он любил его целиком и полностью, отдаваясь этому чувству без остатка, готовый на всё во имя своей любви. Это даже смешно. Но Джереми не смеётся, понимая, что это близко к правде. — Что же, если ты взял моду игнорировать вопросы, на которые не можешь ответить ничего вразумительного, то как тебе не лень дышать? Ты и так не утруждаешь себя изображением эмоций, а теперь ещё и слова подбирать перестал. — Я тебе доверяю. — Ты меня нервируешь, — вздыхает Джем. — Я не привык общаться с чем-то неодушевлённым. А ты, прости, сосем не тянешь на человека, когда себя так ведёшь. — Отсюда все твои вопросы обо мне. — Конечно. Пытаюсь себе доказать, что ты вполне себе живой не просто как тело, но и как… душа? Или что там отвечает за человечность? В любом случае, я с таким же успехом могу говорить со стеной. — Или роботом. — Или роботом, — кивает Джем. Потом двигает коленом, тем самым заставляя двинуться и ногу Вейера. Реакции не следует. — Сделаешь для меня кое-что? — Конечно, — он даже не спрашивает, чего от него хотят, и Джем на это невесело усмехается в мыслях. Парень уходит в комнату, к своему письменному столу, и достаёт из ящика ручку и белый лист. Старательно что-то пишет, потом сворачивает, берёт новый лист и мастерит конверт без единого опознавательного знака. Убирает туда послание и отдаёт Маттейсу. Вероятно, заинтересованному, но по нему этого совершенно не скажешь. — Прочитаешь, когда будешь дома. Конверт никуда не прячь, держи в руках на виду. — Что в нём? — Ничего особенного. — Тогда в чём смысл? — Знаешь, в больнице за мной повадились следить. Я не знаю, есть ли у неё мой адрес и как далеко она зашла в своих поисках и подозрениях, но если она наблюдает, даже случайно, ей стало бы интересно. Может, она даже могла бы украсть письмо. Если, конечно, ты ей знаком, а мне кажется, что знаком. Я абсолютно не знаю, кто она и что делает, но хотел бы. Ты спрашивал, что я хочу проверить. Так вот, я буду проверять, действительно ли у меня завёлся преследователь. — А я буду твоей приманкой. — Соучастником, — поправляет Джем. — Раз ты знаешь, что я делаю, ты уже соучастник. — Так в чём моя роль кроме того, что я должен пронести конверт? — Ни в чём. Я приглашал тебя просто поболтать, но тут вспомнил, что на меня ведётся охота… Бывает, знаешь ли. — В твоей жизни точно. Ну так что, мне пора? — Можешь оставаться, если хочешь, — Джем пожимает плечами. — Это не срочно. — Вежливость? — Она самая. Но по факту я действительно не против, если ты задержишься. — Лучше займись окном. — Кстати, да. Спасибо за напоминание. Джем вернулся на кухню и, взяв с подоконника стакан, допил сок. Надо бы и правда сменить окно. — Звони, как захочешь моего общества, — прощается с ним Тейс, завязывая шнурки на кедах. — Обязательно, — кивает Джем. А потом, после паузы, улыбается и тянет ехидно: — Тебе так интересно прочесть, что я написал? — Да, — кивает Вейер. — О, тебе понравится. И Маттейсу действительно понравится, Джем это знает. Вечером Джереми даже получает смс с признанием в любви. Удивительно, как легко можно спровоцировать бесчувственного Вейера на ответную, смелую реакцию. Хотя, анализируя поступки актёра, Джереми вообще не может назвать его робким и стеснительным. Маттейс всё признаёт открыто и, если бы он по-другому смотрел и говорил, это было бы с вызовом. Он даже любил так. Джем ему отказывает, а он всё равно стоит на своём. Любит и точка. Молодец, парень — очень упорный. Жаль, что с Джереми такое не работает. Хотя… Джем же не загадывает на будущее. В конверте было любовное письмо. Джереми писал, о том какой Тейс красивый, и как он восхищён его логичностью и правильностью. Благо, после сожительства с Оливером Джем умел генерировать любовную чушь с утроенной скоростью. Не то чтобы он считал такие письма противным дополнением к влюблённости, но те, что читал ему Оливер вслух, были на редкость отвратительны. Джереми старался не повторять их. Хочешь сделать хорошо — сделай это сам. Никогда не знаешь, зачем тебе пригодится уметь признаваться в чувствах, которых не испытываешь, человеку, который их не испытывает (кроме как к тебе же), красивыми словами, на которые всем плевать. Но написать «Я люблю тебя» у Джереми не поднялась рука. Он для себя решил, что всерьёз это может говорить только одному человеку. Но никогда не скажет. Впрочем, с его непостоянством он может прямо сейчас взять и сделать это. А в шутку Джем может признаться в любви кому и чему угодно. Кроме, видимо, Тейса. Некстати просыпается совесть, которая шепчет, что это будет совсем жестоко, даже если Вейеру не будет больно, потому что он не поверит. Ему не будет больно, даже если он поверит. Маттейс же не чувствует, какая ему разница? Но чувствует Джем. И он знает, что вот его сердце бы ёкнуло от такого поступка, неприятно так, остро, но недолго. А потом он просто крутил бы это в голове, как заезженную пластинку, повторяя момент вновь и вновь, пока ёканье не сойдёт на нет, оставив за собой лишь горький привкус. Он не хотел бы это переживать, и Тейсу того тоже не желает, проецируя на него свои чувства. Даже если Маттейсу, как он сказал, не снятся электроовцы.