Меланхолия Джереми Фрейзера

Детство кажется проще только тогда, когда ты взрослый, потому что забываются тревоги из-за испорченных любимых игрушек, пропущенной серии мультфильма или обидной ссоры на детской площадке. У взрослых огромный мир, полный событий, информации и проблем, а у детей — небольшой, существующий ещё совсем недолго, и то, что кажется ерундой родителям, для детей может быть хуже конца света. На самом деле Джереми смутно помнил, каким был в детстве он сам, больше восстанавливая это из редких описаний окружающих, да и друг, с которым он вырос бок о бок, тоже казался сразу таким, какой он есть сейчас. Иногда редкие яркие воспоминания, всплывающие в голове абсолютно случайно, позволяли окунуться в прошлое и даже почувствовать, как это, когда твоя главная проблема в жизни — испорченная обложка любимой тетради с хамелеоном, но даже с высоты шестнадцати лет это казалось глупым и несущественным. Возможно, нынешние проблемы тоже годы спустя будут выглядеть сущей мелочью, но Фрейзер знал, что не все. Время не сделает его поступок более правильным или социально приемлемым, а синяки его друга заживут, но никуда не исчезнут шрамы, оставленные на душе — они уже глубоко врезаны. Наверно, даже у детей есть такие эпизоды, что они пронесут с собой через всю жизнь, например, у Виллема он занимает центральное место в картине мировосприятия, но у Джереми проблемы были не всегда. Или раньше он просто не знал в силу небольшого опыта, что они у него есть. Воротник не способен скрыть следы рук на чужой шее, а для шарфа слишком тепло несмотря на вечернее время. У Кимо лёгкая улыбка и коробка пиццы с ананасами, и он не лезет обниматься ровно до того момента, пока не поставит ту на тумбочку в прихожей. Это своего рода традиция — повиснуть у друга на шее в качестве приветствия, даже если они виделись всего пару часов назад. Эта тактильность, направленная всего на одного человека, казалась окружающим странной и давала поводы для шуточек об ориентации, но Джереми никогда не уделял этому должного внимания, быстро привыкнув — он сам любил касаться близких людей и не видел ничего такого в их приветственных объятиях, хоть и мог углядеть при желании пошлость даже тем, где она не подразумевается даже самыми извращёнными разумами. Их дружеские взаимоотношения с этой точки зрения были довольно странными, но до смешного сбалансированными — как Кимо лез обниматься только к Джереми, так и сам Джем не видел никакого подтекста только в их взаимодействиях. Когда Виллем спросил его об этом, он лишь пожал плечами, что иногда дружба — это просто дружба и ничего большего, и не во всяких взаимоотношениях искрит что-то невысказанное. Разве что тайны, которые люди предпочитают оставлять при себе. Конкретно их подростковые посиделки никогда не перерастали в распитие кое-как раздобытого алкоголя и обсуждение симпатичных одноклассниц. Последняя тема вообще была скорее вгоняющей в уныние, потому что заставляла Кимо думать, что же с ним не так, а Джереми — что с ним так, если из девочек его возраста ему интересна только Руби, что пыталась сжечь себя заживо. Фрейзер, конечно, мог предоставить другу список своих мимолётных увлечений, в которым ровесницы тоже были, но он, пожалуй, был совсем не тем человеком, с которым это хочется обсуждать — всякий раз он напрягался, поджимал едва заметно губы и отводил взгляд, копаясь в себе. Кимо явно казалось, что он живёт не то в неправильном темпе, не то в совершенно неправильных обстоятельствах, но он никогда не раскрывал этого достаточно явно. Все друзья Джереми предпочитали хранить секреты при себе, причём наличие их было заметным до того, что невысказанные слова заставляли едва ли не скрипеть зубами от злости. Можно вытянуть правду клещами, разломить чужую защиту безжалостно и до острых осколков, но так не поступают с близкими. По крайней мере извращённая мораль Джереми Фрейзера мешала ему наконец-то узнать, что творилось в жизни его друга детства. — Если хочешь, у меня есть мазь от синяков. Не уверен, что она помогает хоть чем-то, но почему бы и нет? — Джереми осторожно касается следов на чужой шее, что уже налились фиолетовым. Даже разбитые в детстве колени не играли такими красками, как эти отметины — хватка была слишком долгой и крепкой. Кимо неуютно повёл плечом в ответ, но кивнул. Ему действительно не хотелось обсуждать произошедшее, и он был благодарен, что со временем Джем научился его не расспрашивать — он понимал, почему ему важно услышать правду, и совершенно не собирался её сообщать. Наверно, эту часть своей жизни Ноусиайнен не рискнул бы открыть никому — ни лучшему другу, ни родителям, ни своей второй половинке, если такая будет. Когда-нибудь же это закончится, и может быть даже не трагедией века, а само по себе? В последнее время они с братом вступали в конфликты намного чаще, и пускай Кимо сопротивлялся и тоже распускал руки, Тимо не носил на себе ни таких синяков, ни видимых другим царапин и ссадин. Может, оно и к лучшему — родители задавали в два раза меньше вопросов, когда хоть один из их детей выглядел целым и невредимым. — Даже не помню, откуда она у меня, — признался Джереми, отвинчивая крышечку с тюбика и выдавливая белёсую мазь на пальцы. Её срок годности, как он успел заметить, подходил к концу, и стоило бы её выбросить ближе к зиме. Сам Джереми, кажется, пользовался ей всего раз, предпочитая игнорировать синяки на своём теле, даже если те болели — сами пройдут. — Думаешь, кто-то подбросил из чувства искренней любви? — Ноусиайнен фыркает, когда шеи касаются холодные и скользкие пальцы. Синяки совсем не болят, а прикосновения Джереми не кажутся странными или неподобающими, потому что на самом деле он из любопытства мог и беззастенчиво лезть под футболку или в штанины, разве что под резинку трусов руки не запускал, выражая хоть какое-то понимание личных границ в отношениях настоящих друзей, а не таких, как он и Виллем. Сама эта мысль заставила Кимо усмехнуться — он множество раз замечал, как они переглядываются, и не раз видел, как они целуются, и до сих пор не мог взять в голову, почему при этом не встречаются. Неужели нужно что-то ещё? — Не думаю, что кто-нибудь меня так любит, ну разве что кроме Тейса, но это точно не его работа, — осторожными движениями втирая мазь парень смотрел, как начинает краснеть под пальцами кожа, как она теплеет и слегка поблёскивает. — А этот твой роман я не понимаю вовсе, — честно признался Кимо. — У тебя, безусловно, полно странных историй взаимоотношений, но вот с ним — самая-самая. — Не, с Вилом намного более странная… Впрочем, а что странного в этой? — Джереми склонил голову к плечу и посмотрел вопросительно. В его искажённом мировосприятии существовали аргументы, подтверждающие неправильность происходящего, но из них нельзя было высечь искру реального понимания этого факта. — Почему так вышло? Зачем? — в его глазах было бессильное непонимание чего-то незнакомого, что невозможно осознать, пока не столкнёшься нос к носу. У Ноусиайнена был, мягко говоря, небогатый опыт романтических взаимодействий, и каждая история его друга удивляла даже не столько своей странностью, сколько самим фактом наличия. Откуда он берёт всех этих людей, чем им нравится, почему они все хотят получить его внимание и зачем? Сама по себе любовь, ну или влюблённость, казалась странным и весьма расплывчатым концептом взаимоотношений, с которым Кимо не имел точек соприкосновения. Едва ли он в кого-то влюблялся и кем-то интересовался. Возможно, ему нравилась Марет, но это всё ещё не было похоже на то, что испытают другие люди по отношению к кому-то, если сравнивать это с тем, как они описывают свои чувства. — Наша встреча была действительно странной, — нехотя признаёт Фрейзер. — Но всё остальное — вполне обычно. Знаешь, люди часто часто влюбляются не взаимно, но не всегда при этом прекращают общение. Нам обоим вполне комфортно — его не волнует, что я не собираюсь отвечать взаимностью, а меня не волнует то, что что я мог бы сделать ему больно, потому что на самом деле в этом вопросе — нет. А если тебя интересует, почему я вообще ему нравлюсь, то у меня нет ответа на этот вопрос, потому что это что-то из области иррационального, что существует просто потому, что существует, — он пожимает плечами и заглядывает в глаза друга, в которых непонимания и смятения только больше. Ему как никому другому известно, зачем тот упорно заводит разговор на неприятную ему тему, ведь Джем страдает ровно тем же: запретное и болезненное манит как ничто другое. Никакие советы пустить всё на самотёк не позволят случиться этому на самом деле — пластинка заряжена в проигрыватель и вращается всё быстрее, и музыку с неё невозможно перестать слышать. Джереми и сам знал, что у него отношений слишком много, и что ни одни из них не являются здоровыми или полноценными. Он не мог и не хотел обсуждать свои чувства с к Виллему с ним же, откровенно пользовался симпатией Маттейса, влез в отношения с Оливером только из нежелания находиться в одиночестве и нездорового любопытства, вступал в мимолётные отношения по зову гормонов или всё того же любопытства, выбирая из всех людей тех, кто попытается избежать дальнейшего развития событий или тех, кто, как Психея, мог не относиться к близости как к чему-то сакральному и обязательно ведущему в царство любви и трепетных взаимоотношений. Пожалуй, если бы ему пришлось столкнуться с чем-то здоровым, добрым и вечным, то Джереми впал бы в ступор и попытался бы вернуть события в более понятную ему нездоровую колею, из которой не так-то легко выбраться. Сейчас его подобный форма взаимоотношений с миром устраивал, но он не желал такого другу и не хотел бы давать советы, зная, что они заведут отнюдь не во что-то, что можно назвать приемлемым. Ещё меньше хотелось сообщать, что отчасти их интересы схожи — Джереми, как нетрудно было заметить со стороны, больше интересовался мужским полом в долгосрочной перспективе, хотя если провести сравнительный анализ всех его мимолётных увлечений, то девушек там было больше. Углубляясь в дебри собственного разума, Джем без труда находил причины подобного интереса, но делиться ими не спешил — вот это, пожалуй, было его секретом, доступным разве что Виллему на правах человека, заметившего это самостоятельно. — Нет, я скорее о другом… Чем он тебе не нравится? Я знаю, что он, в общем-то, в твоём вкусе, если это можно так назвать, — видно, как напряжённо ворочаются мысли в его голове. Кимо не может разобраться, что не так с его восприятием окружающих людей. — Просто не нравится? — Джереми тянется за куском пиццы. — Я не знаю, правда, это сложно объяснить даже самому себе. Возможно, меня отталкивает то, что всё легко и очевидно, потому что я к этому не привык, или я постоянно ощущаю что-то не то, когда мы рядом. Типа эффекта зловещей долины — я не понимаю, что творится в его голове и творится ли даже примерно, и мне слишком трудно воспринимать его реакции как настоящие, а это вызывает во мне отторжение. Он интересный, но как музейный экспонат или показательный пример в больнице, но не как кто-то, к кому я могу испытывать романтические чувства. Если так подумать, все мои увлечения возникали довольно быстро, может, не с первого взгляда, но мне было понятно, что человек мне интересен. Другое дело, что и проходило всё так же стремительно, — речь завершается жеванием, дающим время на осмысление сказанного обеими сторонами. Кимо выглядит ещё более мрачным и удручённым, чем когда Джереми только увидел его новый раскрас на коже. Всякий раз, задумываясь о чувствах, своих или других людей, Ноусиайнен мрачнеет и пытается ответить себе на вопрос, а что испытывает он сам и испытывает ли. Есть ли у него вкус, кто мог бы ему нравиться, существуют ли такие люди в принципе? А ещё при этих мыслях горит кожа там, где яркие следы. Некоторых взаимоотношений ему хотелось бы избегать из принципа. — А… — Кимо хочет спросить, но осекается, понимая, что это уже лишнее. Как он не рад вопросам о том, что они на этот раз не поделили с братом, так и Джереми не любит, когда его спрашивают о лучшем друге, а теперь, нетрудно догадаться, ещё и о бывшем сожителе. — Ты всегда можешь спросить, — Джереми жмёт плечами, но не выглядит желающим отвечать, — Только я не отвечу ничего вразумительного, потому что в этом и сам не разобрался и, если уж совсем честно, я не хочу и боюсь в это всё влезать глубже, чем я уже. Наверно, они были друга для друга теми самыми редкими людьми, перед которыми можно признать свои страхи и несовершенства. Может, не полностью и не во всех красках, но как факт, что они вообще существуют и временами отравляют жизнь. Между ними воцарилась тишина, и каждый думал о чём-то своём, но продолжал тянуться за пиццей — остынет же, а у разогретой нет того вкуса. Эта коробка могла бы стать неплохой аллюзией на попытки воскресить ушедшие отношения, и Джем даже подумал мимоходом про Оливера, но концентрироваться на этом не хотелось ни капли. Мысли о человеке рядом занимали намного больше. — В конце концов, — начал внезапно Джереми, — Если вернуться к Тейсу, то разве бы ты сам согласился, если бы тебе предложил встречаться, допустим, я? Кусок пиццы, почти донесённый до рта, дрогнул в пальцах Кимо. Он даже на пару мгновений затаил дыхание, искренне ошарашенный подобным вопросом и попытками дать на его ответ хотя бы самому себе. Действительно, он бы мог согласиться на такое, или Джереми для него табу не только потому, что в его представлении лучшие друзья не для романтических отношений, а для другого? — Расслабься, я ничего не предлагаю, — Фрейзер усмехнулся и поднял руки вверх, словно сдаётся. — Просто как факт — я почти на все сто уверен, что ты бы мне отказал, а если бы согласился из любопытства, то потом бы об этом очень жалел. — Почему? — выдох получается слишком резким и даже отчаянным. — Потому что если бы я был в твоём вкусе, или тебе было бы интересно, ты предложил бы мне это сам? — Джереми придвинулся чуть ближе, доверительно позволяя заглянуть в свои глаза. — Мне кажется, мы достаточно близки, чтобы заметить, что у нас есть появился интерес к другу и обсудить это, разве нет? Меня бы ты спросил о подобном первым делом, зная, что меня такое не шокирует и не заставит ответить обидно и резко, и, наверно, из понимания, что в этом случае я был бы самым безопасным полем для экспериментов как человек, знающий тебя с первого класса? Губы Кимо дрожат, и он прикрывает глаза, чуть отшатываясь. Это всё звучит ужасно логично и правильно, а сомнения в душе как назло начинают допрос с пристрастием — такое могло бы быть, он хотел бы этого, обернёт ли он эту гипотетическую ситуацию в реальность, зная, что лично ему Джереми вряд ли откажет, хоть и не проявит никакого энтузиазма? Нужно ли ему это, хочет ли он этого, разрушит ли это их дружбу, выйдет ли что-то в итоге? В конце концов готов ли он делить Джереми с другими не как друга, но как романтического партнёра, явно испытывающего чувства к другому человеку, но не желающего об этом разговаривать? Хочет ли он рассказать ему о том, что его тревожит на самом деле? Чувствует ли он к другу что-то большее? — Знаешь, — продолжает Джем, видя, что без особого намерения загнал друг в абсолютно беззащитное и уязвимое положение, — Я очень дорожу тобой, но это немного не те чувства, с которыми вступают в отношения из желания помочь, тем более, что я этим сделал бы только хуже, — он осторожно гладит пальцем краешек разбитой губы и заставляет приоткрыть этим глаза. Джереми не выглядит ни виноватым, ни осуждающим, и это позволяет немного расслабиться. — Может, тебе правда стоит перестать так рьяно искать во вне и просто порефлексировать? Никто не ответит тебе на эти вопросы, кроме тебя самого, но даже если не сможешь ты, то, может, тебе и не нужны подобные ответы? Кимо чуть улыбается и вновь прикрывает глаза, когда Джереми убирает руку и, видимо, возвращается к пицце. Может, он не способен рассказать ему о том, что на самом деле творится в душе, но ценит эту поддержку и попытки отговорить от свершения ошибок, в которые, видимо, влип сам Джереми. Тот ведь погряз в чувствах к лучшему другу, не так ли? Это видел даже Кимо, для которого концепция подобных отношений всё ещё оставалась размытой и непонятной. Быть может, люди вокруг него понимали не больше, просто испытывали это иначе, и не все из них вообще кого-то любили, как и он сам. — Спасибо, — кивает Кимо и, вздохнув, тоже тянется к пицце. — Иногда меня заносит по этому поводу, и с каждым разом всё хуже, — смущённо признаёт он. — Ничего, у меня тоже было. Правда, спросить об этом было особо некого, так что наши разговоры с Вилом оказались максимально тупыми и неловкими с моей стороны, — Джереми улыбнулся. — Мы были знакомы всего пару недель, и вообще он ощутимо старше, так что… Поверь, наша с тобой беседа и в половину не такая смущающая, как могла бы быть, — Фрейзер улыбнулся шире и даже чуть покраснел, вспоминая, очевидно, как обсуждал подобное с тогда ещё едва знакомым парнем. — Боже, — Ноусиайнен засмеялся, представив, как неловко было его другу говорить об этом, тем более, что Виллем в принципе не производил впечатление деликатного и понимающего человека, готового помогать с подростковыми проблемами такого рода. — Тогда я был готов поверить даже в него, если бы он позволил мне избежать всех тех откровенно неудобных моментов. Впрочем, знаешь, я всё равно о них не жалею, потому что на мои вопросы он всё-таки ответил. В ответ на это Кимо кивнул, всё ещё продолжая улыбаться от мыслей о том, как Джереми не находил себе места — это казалось ужасно неправильным и ненастоящим, хоть и наверняка было правдой. Виллем, пожалуй, рассказал Джереми даже больше, чем ему стоило бы знать даже сейчас, а не в его четырнадцать. — Кстати, так твой брат всё же нашёл девушку? — как бы между прочим уточнил Джем. — Что-то вроде того. Как минимум у него появилась пачка презервативов, — Кимо старался сказать это максимально безразлично, но на лице всё же скользнуло нечто мрачное. — Я не спрашивал, встречаются ли они, или просто проводят время вместе. Джереми цокнул языком, заметив про себя, что если даже после этого на Кимо такие следы борьбы, то, видимо, чужие отношения едва ли смогут улучшить их собственные, если не сделают хуже. Конечно, всё ещё оставался вариант, что Джереми понимает всё неправильно, но по опыту он мог сказать, что почти наверняка прав. То, как об этом сообщал Кимо, только подтверждало догадки. — А ты сам не надумал пригласить Марет? — Джем чуть улыбнулся, пытаясь представить это как заботу, а не попытку срочно перевести тему, пока их разговор вновь не стал до удручающего тяжёлым и болезненным. — Нет, — Кимо покачал головой, на удивление спокойно восприняв вопрос. — Я всё ещё не думаю, что она нравится мне именно как девушка, а ты сам говорил, что если я расстрою её, то дело придётся иметь уже с Хейке. Хотя он разве действительно мог бы за это побить? По общению он совсем не кажется таким, — Ноусиайнен задумался, насколько то предостережение вообще было правдой. — Наша дружба началась с того, что он почти дал мне в морду, но внезапно остановился, так что да, если он не станет бить тебя на трезвую голову, то пара рюмок, и тогда, возможно, я буду отскребать тебя от стенки, — он неопределённо взмахнул рукой. — Хейке добрый парень, но это не значит, что безобидный, и ты просто не видел всех тех драк, что застал я. Но, наверно, тебя бы он и правда не тронул, может, ограничился бы профилактическим синяком под глазом, чтоб неповадно было. За сестру он точно вступится. — Это вообще не добавляет мне энтузиазма думать в подобном направлении… — нервно усмехнулся Кимо. — Пожалуй, при прочих равных я предпочёл бы более безопасный вариант. — Вроде меня? — засмеялся Джереми. — О да, если выбирать между травмой физической и психологической, то я, конечно, выбрал бы вторую? Извини, я не читал столько любовной чуши, как твой бывший, чтобы на такое вестись, — усмехнувшись, Кимо кивнул в сторону книжной полки, где всё ещё хранились различной степени паршивости романы, которые оценит даже не всякая романтичная, но глуповатая девушка. — Один-один, — Джереми протянул ему кулак, и ни дружески ударились костяшками. Уже ложась спать в одной кровати Джереми ещё раз окинул своего друга взглядом, отмечая, что синяки видны даже в полумраке комнаты. Кимо предпочитал спать с краю, потому что просыпался раньше, и даже не раскидывал конечности так, как делал это дома в своей постели. Традиция укладываться вместе появилась так давно, что Джереми даже не предлагал постелить на диване, прекрасно зная, что его постель — намного более удобное и уютное место. Они укладывались, не касаясь друг друга, и часто ещё какое-то время болтали об играх, школе и чём-то ещё, пока кто-то не начинал откровенно засыпать посреди разговора. Утром кто-нибудь из них периодически подползал к другому ближе, утыкаясь куда-нибудь в плечо лбом, но едва ли это их волновало - Кимо только пожимал плечами, а Джем даже не думал извиняться за излишнюю тягу к тактильному контакту. Это было так знакомо и уютно, что воспринималось нормой, пронесённой от ночёвок, когда они были первоклассниками, до этих дней.