Меланхолия Джереми Фрейзера

Джереми не в первый раз пропадал с радаров, и его друзей это откровенно не удивляло. Большинство не были настолько сердобольными, чтобы ломиться в квартиру и проверять, не случилось ли чего плохого. Может, потому, что склонности к сиуициду Фрейзер не проявлял, а может потому, что давно знали о его дурной привычке временами ложиться на дно в поисках утраченного личного пространства, свободного от всех прочих людей. В последнее время, правда, жизнь он вёл исключительно придонную, лишь изредка объявляясь перед друзьями, тогда как в остальное время всё было ровно наоборот. Удобнее всего было списать это на травму, конечно. Можно ещё докинуть до кучи завершение странного и неправильного, но тем не менее имевшего место быть романа. Или, может, солнечная активность внезапно начала уничтожать активность самого Джереми. Несколько дней он, заперевшись в квартире, не отсвечивал и упорно игнорировал любые попытки с ним связаться. Единственный, кому он ответил - Маттейс, да и то потому, что посчитал вдруг необходимым пояснить, почему исчезает периодически. Вейер, вероятно, был одним из немногих людей в его окружении, кто мог не только спокойно отреагировать на подобное, но ещё и отнестись с пониманием без попыток соотнести это с собственной картиной мира. Джереми знал, что его и самого раздражала бы подобная черта в друзьях, и даже имел честь проверить это, потому что Янсзон порой исчезал бесследно на несколько дней, но... Конечно, он думал порой, что нужно перестать так делать. От мыслей ничего не менялось. Как правило то, что заставляло его лежать дома и созерцать потолок, можно было весьма грубо наречь депрессивными эпизодами, но сейчас Джереми не испытывал даже этого. Он просто... Занимался домашними делами, сам тому удивляясь? Навёл порядок, перестирал одежду, выгреб хлам из ящиков рабочего стола. Единственное, что он не стал трогать, так это кладовку с воспоминаниями, но всё же зашёл внутрь и смахнул пыль. Провёл задумчиво пальцами по инструменту, вытер тот тряпочкой и занавесил всё плакатами обратно. Настроения музицировать не было. Клавиши вообще слишком прочно ассоциировались с пианистом и даже отталкивали от себя. Не потому, что было жалко, страшно или стыдно - просто не хотелось лишний раз вспоминать Генриетту. Долго быть нормальным, хоть и запертым в четырёх стенах человеком, у Джема предсказуемо не вышло. Он выгреб к мусорке хлам, образовавшийся в результате уборки, критически осмотрел себя в отражении окна первого этажа, изнутри оклеенного фольгой на время лета. Волосы отросли и занавешивали глаза. Тяжело вздохнув и признав собственное поражение перед кривым и не передающим действительности подобием отражения, Джереми всё же поплёлся в парикмахерскую, на ходу снимая бинты. Рана давно не мокла и в общем-то могла находиться на открытом воздухе, а вот Джереми с открытой брешью чувствовал себя неуютно и уязвимо. Он ненавидел быть слабым, особенно в собственных глазах. Удивительно, что депрессивно-апатичные эпизоды при этом за слабости не считались, а какие-то банальные житейские вещи - да. Ещё более удивительно, что Джереми предпочитал не акцентировать на этом внимание. У многих людей есть определённые любимые места и мастера, и они стараются ходить к одному и тому же человеку, потому что это хорошо, стабильно и предсказуемо. Фрейзер ценил в своей жизни нездоровую долю спонтанности, но недостаточно для того, чтобы искать парикмахерскую дальше, чем ближайшую от дома. В ней он бывал частенько, и не удивительно, что в таком небольшом городе его тут узнавали в лицо. Мастер - немолодая блондинка с явственно отросшими корнями - не была разговорчивой, но всё равно спросила про затылок, и Джереми пересказал историю заученно и бесцветно, и с каждой итерацией она звучала всё более странно: от непогоды раскрылось окно, ударило его по лбу и свалило с ног прямо на острый угол стола. Если бы он сам не лежал тогда на кухне в луже собственной крови и потом ещё долго - в больнице, то скептически хмыкнул бы, приподнимая брови в неверии. Мастер сделала как раз это, но благоразумно промолчала. Куда только не влипают подростки и каких только сказок об этом не травят. Наблюдая в отражении постепенно исчезающие мешающиеся пряди и возвращающуюся практичную причёску без изысков, с не слишком короткими, но и не слишком длинными волосами, Джереми вроде бы видел самого себя, и в то же время что-то было не то. Эти зеркала в парикмахерских вечно выдавали больше изъянов, чем домашние - заметно, как под глазами залегли синяки, как в носогубном треугольнике проявились вены, насколько больше сосудов полопалось в глазах, как нездорово выделились скулы на обычно куда более плавном лице. Может, он просто успел сделаться старше, что было недалеко от правды, но скорее - всего лишь очень сильно устал. Только от чего именно? Раньше, если задуматься, подобное могло бы выбить его из колеи от силы на недельку. Джереми был слишком шебутным и изобретательным парнем, чтобы надолго замыкаться в себе. Сейчас не получалось, впрочем, даже этого. Чужие руки порхали над головой недолго, но почти уютно. До момента, когда мастер показала затылок в отражении дополнительного зеркала, Джереми даже успел абстрагироваться от того, что снял наконец-то бинты. Выглядело, конечно, всё ещё не очень хорошо, но определённо заживало, и даже волосы начали обступать края раны, давая надежду, что шрам не подарит ему шикарную проплешину в половину затылка. И всё-таки первое время придётся пристраститься к головным уборам. Отсутствие Виллема в городе начинало потихоньку раздражать - конечно, тот не в первый раз спонтанно и надолго отчаливал на родину, но раньше их коммуникация строилась удачнее. А может, не занятое общением с другом время расходовал Оливер, и потому пустота не так бросалась в глаза. С его отсутствием вернулось личное пространство, но теперь так хотелось его снова лишиться, чтобы прочувствовать острую в нём необходимость... Сильнее всего хочется иметь то, что по каким-то причинам иметь не можешь. Тяжело вздохнув и облокотившись на угол дома, в котором была парикмахерская, Джереми достал телефон и набрал Кимо - лучшую компанию из всех возможных, которую он опять игнорировал некоторое время. Его друг детства тоже наверняка раздражался по этому поводу, но относился с уважением и толикой снисходительности - так же, как Джереми относился к его нежеланию рассказывать, почему Ноусиайнен максимально избегает физического контакта со всеми знакомыми, кроме него самого. Не сразу, но на звонок Кимо ответил, и даже заверил, что они могут посидеть дома и поиграть в приставку, пока брат занимается какими-то своими делами. Пару дней назад Джереми бы подумал, что очень опрометчиво идти в гости к своим близким людям, когда за тобой буквально установлена слежка, но сейчас было уже не так важно. Может, он сможет внести сумбур в устоявшуюся в чужих глазах картину произошедшего, и уже Генриетте придётся мучительно переосмысливать всё произошедшее и искать новые варианты, как увязать одно с другим. Впрочем, наверняка она бы просто из упёртости проигнорировала бы тот факт, что давним знакомым Джема был именно Кимо, а не Маттейс. Однако, поправил себя Джереми, на самом деле не случится ничего, потому что только в крутых детективных историях за злодеями установлена тотальная слежка, а они - всего лишь два школьника, играющие в кошки-мышки. В квартире Кимо всё ещё полно растений, расставленных по самым разным поверхностям, и Джереми знает в лучшем случае треть от их названий. Вся эта зелень резко контрастирует с идеально расчищенными полками, на которые запрещено посягать для сохранения пространства. Вся квартира похожа на место сопряжения инь и ян, которыми близнецы, как и их родители, являются. Кимо всегда приветливо улыбается и крепко обнимает, чтобы ни случилось. Но сейчас Джереми может разглядеть на его шее следы рук слишком чётко, чтобы делать вид, что это не его дело. Кимо висит на нём как обычно, но не улыбается - болит разбитая губа. Сколько следов при этом скрыто одеждой? Мягко приподняв друга и сделав так пару шагов, чтобы наконец-то оказаться в квартире полностью и закрыть вслепую дверь, Джереми ставит Кимо на пол и смотрит тому в глаза слишком внимательно и серьёзно, чтобы можно было избежать неприятного разговора о произошедшем. - Дома кто-нибудь есть? - довольно холодно спрашивает Фрейзер. Кимо непроизвольно ведёт плечом от этого тона. - Отец у себя, - тихо отвечает Ноусиайнен и кивком приглашает в свою комнату. Джереми плотно закрывает за ними дверь. Собственные проблемы как-то резко отходят на второй и даже третий план, когда он вглядывается в тёмные синяки в форме пальцев, кровавую корку в уголке рта и тени под глазами своего несомненно близкого друга, который категорически не хочет рассказывать, что происходит в этой квартире, когда тут никого нет. Постель Кимо утопает в зелени, что расставлена вокруг, и на этот раз к самому спальному месту ведёт довольно узкая дорожка. Ноусиайнен сразу забирается в изголовье кровати, оставляя место Джереми - они никогда не пользуются постелью Тимо, воспринимая вторую половину комнаты как несуществующую, если её владельца нет на месте. Может, они и хорошо знакомы между собой, но Джереми никогда не ладил с Тимо достаточно, чтобы назвать его другом в мыслях, в том числе из-за того, что был уверен, что синяки и разбитая губа - его рук дело. - Подрались с ним, да, - мрачно сообщает Кимо ответ на немой вопрос. Следы на его шее совсем не похожи на те, что оставляют при обычной драке - либо его крепко держали, либо душили, и оба варианта как-то не походят на типичную потасовку двух братьев-подростков, вынужденных делить комнату и жизнь на двоих. У Джереми очень, очень много вопросов о том, что происходит между братьями, а неприятных догадок на порядок меньше. На самом деле они здорово объясняют, почему именно Кимо шарахается от прикосновений, избегает как может физического контакта с подавляющим большинством людей и мигом превращается из добродушного солнечного лучика в морского ежа, стоит кому-то нарушить его личные границы. Джереми с сочувствием оглаживает губу друга большим пальцем, мягко взяв того за лицо, и Ноусиайнен нервно вздрагивает, хотя всегда спокойно относится к прикосновениям именно этих рук. Больно, конечно, но дрожь вызывает не это - парень буквально сжимается в комок от негативных эмоций и чувства вины, что проступают на лице глубокой морщинкой между заломленными бровями. - Ты точно не хочешь ничего мне рассказать? - как может мягко интересуется Джереми, поглаживая теперь щёку. Он не хочет объяснять самому себе, почему испытывает по отношению к другу то, что может охарактеризовать лишь как нежность - на самом деле его сердце всегда тревожно сжимается, когда он видит, что тому плохо. Это похоже на влюблённость, но дружескую, когда хочется ухаживать и защищать, но при этом не склонять к каким-то интимным отношениям. Ему даже никогда не хотелось его поцеловать, ну, разве что в рамках эксперимента. Кимо несколько раз глубокого вдыхает и выдыхает, прежде чем ответить: - Нет. А у самого глаза на мокром месте и видно, что рассказать хочет, но почему-то не может. Скорее всего потому, что ему за самого себя мучительно стыдно. Джереми правда не знает, как выудить из своего друга правду, при этом не уничтожив эту самую дружбу. Конечно, он может и надавить, и даже сам применить к нему физическое насилие, чтобы не браться за ещё более страшное психологическое, но он просто не может себе позволить поступить так с единственным человеком, с которым старается быть хоть сколько-то деликатным. Наверно, он сожрал бы сам себя после, если бы посмел сделать Кимо больнее, чем уже есть. - В конце концов ты знаешь, что я сделал. Ты правда думаешь, что твой секрет в опасности? Кимо отрицательно мотает головой, крепко сжав губы и зажмурив глаза. Джереми не помнит, чтобы тот вообще плакал просто так, от нахлынувших воспоминаний - нервы у Ноусиайнена были довольно крепкими на пару с самообладанием. Ему требуется несколько очередных глубоких вдохов и выдохов, чтобы выпутаться из чувства жалости к самому себе. - Ничего серьёзного, просто опять не поделили личное пространство. Ты же знаешь, что нам тяжело постоянно жить в одной комнате, даже если мы номинально можем отгородиться перегородкой. Фрейзер тяжело вздохнул, но кивнул. Он действительно считался с нежеланием Кимо раскрывать детали своих взаимоотношений с братом. Даже не озвучивал ему свои догадки - боялся, что если окажется прав, то дружба рухнет сразу и бесповоротно, и после этого Ноусиайнен окончательно замкнётся в себе. - Сильно болит? - вместо дальнейших расспросов о причинах Джереми мягко пробегается пальцами по синяку на шее, едва касаясь кожи, и чуть забирается под ворот футболки, чтобы посмотреть, нет ли там продолжения. Видимый участок кожи чист. - Да нет, я его даже не заметил. Вот губу жжёт, это правда, - чуть спокойнее кивает он, не отталкивая от себя любопытную руку друга, который обожает совать нос туда, куда совершенно не просят. Кимо привык и по-своему его за это любил. В конце концов если у Джереми нет проблем с излитием души любому из своих друзей, то это не значит, что все люди такие же. На самом деле почти все его близкие хранили гробовое молчание, когда дело касалось их собственных проблем, и пускай это раздражало, Фрейзер совсем не мог их за это винить. Они вправе хранить свои секреты. - А родители что? - А что они сделают? Просили жить дружно. Получается не всегда, - пожимает плечами Ноусиайнен. Разговор на этом исчерпан, и какое-то время ребята сидят в тишине, каждый задумавшись о своём. Наверно, будь сейчас дома Тимо - драка бы продолжилась, но уже с участием Джереми, и не затихла бы на просьбу успокоиться. Впрочем, Кимо бы тогда его домой не позвал, потому что всячески старался изолировать одного от другого, если всплывали драки. - А ты как? - после затянувшейся паузы спрашивает Кимо. - Всё ещё депрессуешь дома, или ведёшь ожесточённую дуэль за право оставаться номинально невиновным? Ах да, они же действительно не разговаривали несколько дней, потому что Джереми вновь изучал глубины самого себя вместо банального человеческого поддержания связей. - Оба сразу, - невесело хмыкает Джем. - На самом деле я уже запутался, почему это так важно, хотя даже мне и моему беспокойному сознанию очевидно, что история никуда не ведёт. Извини, что я опять исчезаю, - за его лёгкой улыбкой ни грамма реального сожаления по этому поводу, и к такому Кимо тоже слишком привык. - На самом деле мне проще не знать, где ты, чем знать. Обычно ты надолго не исчезаешь, - и эти слова вполне можно интерпретировать как "я тоже о тебе беспокоюсь". Проблема двух обеспокоенных состоянием друг друга подростков в том, что ни один не хочет и не может вывернуть все свои мысли наружу, чтобы можно было всё легко и просто понять. У Джереми в извилинах слишком много сложных завитков из немыслимых цепочек несочетаемых между собой звеньев, а Кимо буквально физически не может поведать о том, что тревожит его уже несколько лет. Джереми даже помнит примерно, когда всё это началось, и как в его голове стали копиться отвратительные догадки по этому поводу. - Если я заперся дома, то всё плохо, да? - ухмыляется Фрейзер, расслабленно откидываясь назад и полуложась в изножье кровати. - Именно, - со знанием дела кивает Кимо. Его самого, очевидно, чужие проблемы здорово отвлекают от собственных. - Ты не думал как-то, ну... Сменить обстановку что ли? Во-первых, что тебе предъявлять и куда, если тебя попросту не будет на привычном месте, и, во-вторых, может, это тебя приободрит? - А сам? - Джем кивает неопределённо, указывая на общее состояние своего друга. - Тоже думал, но пока ни к чему не пришёл. У тебя как-то лучше с генерацией безумных идей. - Стоит вспомнить, к чему привела моя последняя, как отдавать их генерацию мне резко перехочется, правда? Вместо лекции о недопустимости чужого убийства из любопытства и впутывания в это кучи людей, включая друзей, Кимо только тяжело вздыхает. Иногда ему действительно хочется сходить в полицию и рассказать им всё, и он-то в этом деле будет успешнее какой-то нашедшей Джереми девушки, но... Всякий раз его останавливают две вещи - искренняя любовь к своему другу детства и не менее искренняя уверенность в том, что своим поступком он ничего не исправить. Да, плохие и злые люди должны наказываться хорошими и справедливыми, и тогда мир придёт в равновесие и всё станет хорошо, но... Это так не работает. Ноусиайнен неосознанно потирает след на шее, напоминающий ему об этом особенно красноречиво. - В любом случае ты хотя бы подстригся, и это уже хорошо, - признаёт поражение Кимо. - А ты, как и обычно, выкрасил чёлку в зелёный, что тоже считается. Они шутливо пожали друг другу руки, заключая тем самым, что мироздание существует своим чередом, и ничего ещё не рухнуло окончательно и бесповоротно. Остаток дня они незамысловато провели за игрой в приставку, оставив все душераздирающие разговоры на потом. Бывает, что для расслабления нужны вовсе не задушевные разговоры о своих проблемах и необходимости их решать, а обычные человеческие радости вроде дружеского плеча рядом, которое то и дело дёргается от напряжённого момента в игре. Жизнь тоже похожа на игру, как ни крути, только в ней нет паузы, а в конце, наверно, не покажут длинные титры с перечислением всех, кто приложил к произошедшему руку. Жаль - Джереми бы почитал, кто ещё имел неосторожность косвенно с ним столкнуться. Кимо говорит, что брат вернётся поздно, а мама - скоро, и пускай с ней-то Джем в хороших отношениях, он не хочет присутствовать на семейном ужине. Ему всегда на них несколько неуютно - напоминает о том, что у него самого обычной семьи нет, и что даже отец просто взял и смылся куда подальше, чтобы не видеться. Кимо не настаивает и позволяет уйти, ведь для того он и предупредил заранее, но ловит Джереми за футболку на пороге. - Можно я приду к тебе с ночевкой? - Конечно, можем хоть сейчас пойти, - при всём желании Джем бы не смог ему отказать, да и не испытывал он подобных позывов. Наверно, было бы неплохо посидеть дома не одному, может всё-таки что-то обсудить и потом развалиться вместе в постели, потому что одна на двоих кровать всё равно удобнее и комфортнее дивана. - Мне нужно увидеться с мамой, а потом я приду. С пиццей, - Кимо чуть улыбается и разжимает руку, позволяя покинуть квартиру. Выглядит он всё ещё неважно, ведь следы побоев так быстро не заживают, но по крайней мере настроение у него на порядок выше. Джереми тоже легче, и он кивает в ответ. Все эти странные мысли вытесняют друг друга, не сумев поделить пространство для манёвра, и Джереми думает, что его сознание дерётся само с собой за личное пространство для каждого из многочисленных клочков мыслей, что были отброшены в дальний ящик, чтобы непременно покрыться там пылью. В какой-то момент эта аналогия обретает черты Кимо и Тимо, яростно вмешивающих друг друга в пол, но воображение быстро корректирует ситуацию под более вероятную реальность. Не то чтобы Джереми нравится то, что теперь транслирует его голова ,но от неё сложно куда-то деться. Скольких проблем удалось бы избежать ещё до их развития, если бы можно было просто сбежать от себя самого на самом деле, перестать слушать голос мыслей, перестать думать всякие глупости и ужасно тяжёлые вещи, остановить цикл бесконечного самокопания в поисках дна, которого нет. Проблема в том, что окончание этого Фрейзер видит лишь в смерти, и эта мысль запускает другую, как взрывная волна, и они прокатываются по сознанию беспокойной рябью. Он снова слышит, как падают несуществующие доминошки, опрокинутые по его вине. Если ему за что-то и стыдно, то лишь за то, что стыда он до сих пор не испытывает вовсе. Плохие идеи со временем перестают казаться таковыми, если рассматривать их достаточно пристально и долго. Вот, например, мысль о том, что Генриетте ни к чему знать про других его друзей сменяется на простую "будь что будет", потому что беспокоиться всё время нельзя. По каким-то причинам, во всяком случае, а вот внутри себя и по абсолютно неосязаемым надуманным поводам - сколько угодно. Джереми покупает новую пачку апельсинового сока, и звук сканера кажется пулей, пролетевшей ему сквозь голову. Нет, он не встречает ту, с которой хочет и не хочет встретиться, и даже не чувствует очередной приступ бог весть откуда взявшейся головной боли. Просто звук - громкий, и это кажется глупым открытием века. Джереми видит свои широко распахнутые глаза в мутном отражении таблички, где высвечивается сумма покупки, и ему открывается какая-то из тайн вселенной. Жаль только, что знание, какая именно, не входит в этом комплект. К приходу Кимо он успевает ещё немного прибраться дома и позвонить Маттейсу, чтобы просто и по-человечески спросить, как у того дела, как в теории поступают нормальные люди. Гневное сообщение Виллему отправляется вместе с получением звонка в дверь, но остаётся без ответа. Джереми не в настроении думать об этом остаток ночи. В конце концов друг и пицца - отличная компания, и при желании можно излить душу им так же легко, как налить в стакан сок.