Диктант для короля

…Грозный учитель различно действует на детей одного и того же класса, и если одни из них действительно начинают учиться лучше, то зато другие, слабые и нервные, совершенно перестают учиться. Уча урок, они не могут сосредоточить свое внимание на том, что учат: перед их глазами упрямо стоит грозный образ учителя и сулимые им наказания.

К. Ушинский

Румиль преклонил колена перед троном Манвэ и Варды. Он был в парадных сине-чёрных одеждах, отливавших фиолетовыми искрами; его длинные, почти до лодыжек, светло-каштановые волосы стелились покрывалом по жёлто-розовому мрамору. — Namárië, Wanwavoisi (до свидания, Манвэ-и-Варда), — сказал он тихо, зная, что его услышат. — Ах, ещё кое-что, Румиль, — Варда спустилась с трона и подошла к Румилю. — Вот посмотри: это прислал нам король Финарфин в благодарность за удавшийся праздник цветов в этом году. Румиль взял письмо. — Ты хочешь сказать, что это я виноват в том, что он пишет «отдахнул душёй» потому что в своё время я был вынужден выставить его из Академии? — грустно вымолвил он. — Нет, конечно, — Варда взяла его под руку и отвела его в сторону. — Я понимаю, что тогда ты был просто неспособен исправить его недостатки. В конце концов, ему тогда было всего тридцать — это, увы, зависело только от семьи. Но теперь он уже, мягко говоря, взрослый. Может быть ты, Румиль, мог бы попробовать ещё раз заставить его пройти базовый курс каллиграфии и… Зрачки Румиля расширились от ужаса. — Посадить его на одну скамью с подростками? Это невозможно! К тому же в школе сейчас всё равно никого нет…! И почему именно сейчас? — Раньше я не обращала внимания. — Валиэ очень по-человечески развела руками, и кажется, даже её рост уменьшился до вполне обычного. — Раньше за него писала жена. А теперь она уехала жить к своим родителям и Финроду — после его свадьбы с Амариэ. Кажется, насовсем. Мне кажется, Финарфину надо помочь… И я знаю, что после выпуска школа будет пустовать до следующего лета. Он будет твоим единственным учеником. Разве это не удобно для вас обоих? *** Финарфин вошёл во двор и замер. Как и все студенты, он пришёл сюда пешком. Он никогда не видел двор таким пустым. Желто-коричневый мрамор крыльца был покрыт опавшей листвой, лишь маленькая дорожка по ступенькам оставалась посредине. Странно, но сейчас, под серым небом, среди жёлтых свитков осенних листьев, камень, казалось, посветлел и таил в себе солнечное тепло. Витые колонны излучали ласковое, медовое сияние; Финарфин прикоснулся к ним, оглядываясь кругом. За то время, что его не было здесь, огромная сосна выросла у окружавшей первый этаж галереи; плиты были засыпаны длинными, бурыми иглами. — Здравствуй, Арафинвэ, — сказал Румиль. Он появился, как всегда, тихо и неожиданно; на нём были те же длинные тёмно-пурпурные одежды, его волнистые волосы, тёмно-каштановые, с рыжеватым оттенком, всё так же струились почти до пола. Финарфину всегда казалось, что они излучают какое-то невидимое сияние: и сейчас сосновые иглы и листья словно бы не смели коснуться его локонов и края одежды. Финарфин поклонился и поцеловал его руку. — Ты один здесь, — Румиль отмахнулся, удержав его от обычного приветствия. — Устраивайся, где хочешь. Приходи в класс завтра в восемь утра. Большая дверь с террасы вела в комнаты студентов с высокими потолками и большими низкими окнами. Финарфин любил выпрыгивать в окно, но теперь в этих больших комнатах было слишком холодно. Он устроился в крошечной комнате с низким потолком и маленьким окошком наверху: над ней проходила лестница, которая вела в покои Румиля. Вход в них был отдельный, маленький, с узкой дверкой. Зайдя в комнату, Финарфин услышал, как повернулся ключ в двери, и как Румиль поднялся к себе, наверх, туда, где он никогда не бывал. Все предыдущие годы в школе он мирился со своим положением: все запомнили его весёлым, шутливым, доброжелательным. Конечно, когда-то он должен был сорваться. Про то время, когда он, уже взрослый, поступил под попечение величайшего мудреца нолдор, все предпочли забыть. Он не закончил Академию: вместо двух последних лет — полтора года, завершившихся позорным изгнанием. Финарфин вспомнил, как устроил истерику в первый день обучения у Румиля, когда его поселили в этой комнатке. Всё было не так с самого начала. Всё. Румиль закрыл дверь на ключ. Ему было тяжко от мысли, что он опять в этом доме, что они снова под одной крышей. Все тогда сделали вид, что ничего не произошло. Тогда мать Финарфина, Индис, обещала ему, что её младший сын никогда больше не появится в Академии. Его отец, Финвэ, прислал ему письмо с подарком и извинениями. Будто эта гадость должна была быть обычной частью его жизни. В тот день Румиль с ненавистью смотрел из этого самого окна на Индис и Финарфина. Первая жена Финвэ, Мириэль, поняла бы, что от этого его маленький, спокойный мир рухнул. Каким бы неприятным ни был Феанор, — Феанор, сын Мириэль, никогда не смог бы так поступить. Румиль сел у стола; на нём была раскрытая книга, но читать он не мог. Он взял расчёску с длинной ручкой и стал расчёсывать свои длинные, длинные волосы — одну прядь за другой, снова и снова. Он делал так всякий раз, когда вспоминал о Финарфине — и не мог остановиться. Румиль вздрогнул, услышав глухой стук от разложенной внизу, в комнате Финарфина, кровати; он дёрнулся, вырвав у себя клок волос. — Пиши, — сказал Румиль. — «Облака редко являются в Валиноре, и смертные птицы не пересекают вершины его гор…». Финарфин старательно стал писать; под его тонкими пальцами перо двигалось как-то странно — вверх-вниз, словно сорочий хвостик. — «Но на Севере и Юге, где больше всего холода и тьмы…»... Финарфин ещё раз опустил перо в фиолетовые чернила. — «Он принимает облик теней и серых туманов…». Всё. Румиль взял у него лист пергамента и увидел: «Аблака ретко ивляются ввалиноре, исмердныи птитцы…» — Ещё раз, — сказал Румиль, стараясь диктовать как можно чётче. На этот раз он увидел: «Аблока редко являюцца в Валеноре, и смертныи птитцы…» Одно время Валар и самые старые из эльфов серьёзно обсуждали идею, что дети Финвэ от второго брака должны быть неполноценными умственно или физически: у Финвэ должно было не хватить сил, чтобы оплодотворить ещё одну женщину. После того, как Финголфин слегка подрос, эти разговоры быстро умолкли. Он не был сверходарённым, как Феанор, но у второго сына Финвэ была прекрасная память и хороший слух: он всегда был в числе первых десяти учеников. Но глядя сейчас на Финарфина, Румиль снова вспомнил об этом: нет, всё-таки Финарфин какой-то ненормальный. Румиль положил перед ним книгу. — Ты видишь, что тут написано, Арафинвэ? Читай. Финарфин поджал губы и вгляделся в страницу. — Об…облака редко являются в Валиноре, и сметр… смерт-ны-е птицы не пе-ре…кеся… не пересекают вершины его гор. Но на себр… серв… севере… Румиль опешил. Таких взрослых учеников читать вслух в классе никогда не просили: все обсуждаемые тексты они готовили дома. Он считал, что Финарфин просто небрежно пишет, но понятия не имел, что тот ещё и не умеет толком читать. — Как Квеннар выпустил тебя из начальной школы, хотел бы я знать? — холодно спросил Румиль. — Он понимал, что я не могу читать и не просил меня, — ответил Финарфин, не поднимая глаз. Румиль положил перед ним книгу. — Перепиши эту страницу как следует. Тридцать раз. И ещё тридцать раз после обеда. Румиль не захотел больше видеть Финарфина в тот день. Уже почти ночью он зашёл в опустевший класс и посмотрел в тетрадь. Текст был аккуратно переписан, но Румиль потянулся вниз, в ящичек под столом; там лежал смятый листик, на котором Финарфин писал первые два раза. Почерк был не слишком похож на настоящий, резкий, дёрганый почерк Финарфина. Вглядевшись, Румиль понял: Финарфин просто перерисовывал слова, как перерисовывают картинку, не пытаясь понять, как что пишется. Иногда он сбивался, и среди обычных слов попадались чудовищные, уродливо смятые — «ясный и чистый воздух, лровизаннныи светом». У Румиля была слабая надежда, что наутро Финарфин уйдёт. Но нет, он опять застал его в классе. — Читай вслух, — Румиль опять положил перед ним книгу. В течение получаса он безжалостно слушал, как Финарфин с усилием пытается читать. Затем он снова заставил его переписывать текст — переписывать и читать вслух каждую переписанную страницу. — Может, приготовить тебе что-нибудь? — спросил Финарфин, когда настало время обеда. — Бери из кладовой всё, что хочешь, — ответил Румиль. — Я ем очень мало, мне почти ничего не нужно. Пройдя по улице, Румиль увидел, как Финарфин в одиночестве ест в студенческой столовой. В одном из окон забыли поставить зимние рамы; на пол легла полоса сухих листьев и веточек. Ему на мгновение стало жалко своего единственного ученика, сжавшегося в углу холодной большой комнаты. Он подошёл к окну; Финарфин бросил на него взгляд и вдруг сказал: — Румиль, прости меня, пожалуйста. За тот раз. Прости. Румиль резко отошёл, почти отбежал и сказал: — Нет! Конечно, нет. Никогда! Он поднялся к себе и снова заперся. Его трясло. Он представил себе Финарфина, сидящего в углу столовой, его мягкие, золотистые волосы, его белые руки, держащие яблоко — и его стало тошнить, буквально выворачивать наизнанку. Он уже два дня как не мог есть — такой ужас и ненависть вызвал у него Финарфин. Финарфин выронил яблоко. Он говорил себе, что заслужил эту пытку, но всё стало слишком невыносимо. Он любил Румиля. Румиль никогда не показывался младшим ученикам; он был затворником. Видели его только те, кто учился последние два года. Они переходили жить в его дом в замкнутом со всех сторон, поросшем тёмными деревьями и кустами дворике. Там все начинали вести себя тихо, говорили шёпотом; все почувствовали себя взрослыми. Один он, Финарфин, всё так же смеялся, стучал ложкой по бокалу, кричал, когда звал друзей погулять по дороге в город. Финарфин сходил с ума. Разве можно не сойти с ума, когда любишь и нет никакой надежды хоть на мгновение обратить на себя благосклонное внимание предмета своей любви? Он — самый худший ученик за всю историю Академии. Исправить это было нельзя ничем. Да, после первого года он попробовал во время каникул сделать хоть что-то, просил родных помочь ему. Феанор честно ответил, что ничего сделать за эти пару месяцев нельзя. Финголфин пытался заниматься с ним, но преподаватель из него был никудышный; он всегда говорил что-то вроде: «Ну да… ну и так далее… И всё такое в том же духе. В общем, понятно. Может, покатаемся, пока дождя нет?». К счастью, и отец, и Финголфин мирились с его странным недостатком — им было неважно, как он пишет и читает. Финарфин горько усмехнулся. Его назвали мудрым ровно потому, что он плохо соображал. Он не мог быстро отвечать на вопросы, не мог принимать участия в стихотворных импровизациях, в вечеринках, где молодёжь загадывала друг другу загадки, не мог придумывать остроумные ответы. Ему приходилось обдумывать всё заранее, осторожно подбирая слова, заранее опровергать возможные возражения и замечания. Но таким он стал много позже. Тогда, на второй год обучения, Финарфин стал вести себя, как избалованный пятилетний малыш: опрокидывал чернильницы, бросался едой, забрасывал книги на дерево. А потом… Финарфин надеялся, что всё сгладилось. Но нет, прошло столько лет, а Румиль до сих пор его не просто презирает, а от души ненавидит. *** Через неделю Румиль убедился, что зря тратит время: Финарфин не стал писать лучше, а его чтение, казалось, даже стало хуже. От мысли, что Финарфин пробудет здесь ещё несколько месяцев, у него начинала невыносимо болеть голова. Иногда Румиль замечал, что Финарфин пытается ещё поговорить с ним, может быть, снова попросить прощения. Но нет, этого он не мог допустить. Однажды он услышал, что Финарфин после занятий не пошёл в свою комнатку, а прошёл по двору и вышел за ворота. Румиль уже хотел вздохнуть с облегчением: ушёл. Но спустившись и заглянув под лестницу, он увидел на столике его тетради, чернильницы и прописи, на стуле — форменную школьную одежду. Финарфин явно собирался вернуться. Румиль вернулся к себе в комнату и запер дверь. Ему было невыносимо жарко и страшно. Умом он понимал, что сейчас Финарфин, взрослый, король, отец нескольких детей, не сможет сделать ему ничего плохого, тем более, что даже Валар знают, что они здесь вдвоём. Он забылся беспокойным сном и проснулся от какого-то шороха. Предрассветное небо было ещё тёмным; за окном стлался лёгкий туман. И на фоне полуоткрытого окна он увидел силуэт Финарфина, его локоны, казавшиеся в полутьме почти белыми, его высокую шею. Румиль вскочил, и, не думая, что делает, с размаху ударил его. Тот потерял равновесие и со слабым криком выпал в окно. Румиль выглянул наружу и увидел его лежащим внизу, на каменных плитах двора. Он поспешно спустился вниз. Сердце Финарфина билось, но сейчас Румиль видел, какое белое у него лицо; он несколько раз позвал его, но тот не приходил в себя. Он осторожно ощупал его голову, шею, позвоночник: переломов, кажется, не было. Видимо, тот ударился головой о камень и от этого потерял сознание. Румилю пришлось отнести Финарфина в его комнату. Он злился и на себя за свой страх, и на Финарфина. Про себя он решил, что, как только тот очнётся, попросит его покинуть школу. Финарфин очнулся только утром; он попытался встать, но его тут же начало тошнить. Он ничего сказал, лишь виновато посмотрел на Румиля. — Лежи, — сказал тот, — тебе нельзя вставать. По крайней мере, сегодня. Вздохнув, Румиль пошёл в свои покои за лекарствами. Румиль вошёл в свою комнату и замер. Весь пол под окном был засыпан бело-золотистыми горными цветами ойолоссэ; он понял, что Финарфин уходил, чтобы собрать их для него. Видимо, он всё-таки надеялся таким образом испросить у него прощения…