Диктант для короля

Финарфин вспомнил, как Румиль в тот злосчастный день обсуждал с ним его устный доклад. Конечно, он не мог позволить себе ничего записывать для использования на уроке — Румиль мог увидеть, как он пишет. Финарфин начертил рисованную схему, по которой ему легко было рассказывать. Румиль захотел посмотреть черновик, но Финарфину удалось как-то выкрутиться: он поспешно затолкал в сумку покрытую воском дощечку с рисунком. Финарфин чувствовал себя невероятно счастливым: Румиль, наконец, хоть как-то оценил его труд. Он продолжал неловко прижимать к себе сумку, и, уходя, Румиль зацепился за неё волосами: как ни странно, это очень редко случалось с ним. — Может, помочь вам обрезать их? — спросил Финарфин и потянулся к лежавшему на столике перочинному ножу. Румиль резко рванулся, выдернул свой пушистый локон из металлического колечка на сумке; Финарфину показалось, что сейчас Румиль ударит его по руке. — Не смей! — сказал Румиль. — Не смей никогда! Финарфин стоял один в классе, оцепенев, провожая Румиля глазами; сейчас он осознал, что Румиль не просто отцепил свои волосы: он снял, уходя, даже оторвавшуюся маленькую прядку, которая осталась на медном колечке. Финарфин хранил бы её всегда… Тогда уставший Румиль не заметил, как Финарфин ночью влез в его окно. Но на следующий день он понял, что случилось. На улице была жара, и на Румиле были шёлковые, тёмно-пурпурные штаны, очень широкие, почти, как юбка. Они застёгивались расшитым серебром чёрным поясом. Румиль (это редко случалось с ним) стал увлечённо рассказывать что-то о северном океане, который лежит у берегов Эндорэ и ходить по классу. Когда он проходил мимо стола Финарфина, тот будто нечаянно прижал пальцем к столешнице край пояса учителя. Пояс с треском порвался, и Финарфин истерически захохотал. Оказалось, что Румиль не надел нижнего белья: он остался стоять в классе обнажённый ниже пояса, побагровев, в ужасе закрыв лицо руками. К счастью, кроме Финарфина никто не смеялся; кажется, только двое его приятелей слегка улыбнулись. Остальные ученики были поражены жестокостью Финарфина. Кто-то почти тут же встал и вышел, сделав знак остальным; все последовали за ним, оставив Румиля в классе. Никто не придумал ничего лучше: ни у кого не было плаща или запасной одежды при себе, чтобы дать её Румилю и не вынуждать его нелепым образом пытаться опять надеть штаны без пояса. Финарфин продолжал смеяться; один из его друзей под локоть вытащил его из комнаты. Только тогда его смех захлебнулся. Он убежал к себе и услышал оттуда неровные, громкие шаги Румиля на лестнице. Родителям он сразу признался во всём: да, это он залез в комнату Румиля через окно, да, это он испортил его пояс. Нет, он просто хотел посмеяться. Не хотел никому ничего плохого. Тогда казалось, что это смешно… *** Румиль положил руку ему на лоб и заставил выпить немного сладкой воды. — Лежи, — сказал он. — Не пытайся встать. Договорились? По крайней мере, три-четыре дня. Я буду ухаживать за тобой. Если ты не против. — Да, — послушно ответил Финарфин. — Как скажешь. Глупо получилось… я и так тебе мешал своей так называемой учёбой, а теперь ещё тебе придётся за мной ухаживать вместо того, чтобы… — А я буду читать тебе вслух, чтобы не терять зря время, — сказал Румиль. Финарфин не мог понять, шутит он или говорит серьёзно. Нет, Румиль не шутил: после обеда он сел рядом и стал читать Финарфину книгу. Это продолжалось довольно долго; потом он увидел, что его пациент спит. Румиль смотрел на спящего Финарфина и чувствовал, что сам себя не понимает. Манеры Финарфина не понравились ему при первой встрече; он казался своему учителю предельно глупым, ни к чему не способным, высокомерным и избалованным любимчиком своего отца-короля Финвэ. Он никогда не был серьёзен и сосредоточен, и, насколько его мог наблюдать Румиль в общении со сверстниками, не мог прямо ответить ни на один вопрос — отшучивался, скашивал глаза в сторону, переводил разговор на другое или (на уроке) отвечал «мне надо подумать». Про себя Румиль счёл его неприятным, лживым существом; ему было жаль Финвэ, которого он очень любил и уважал — за то, что у него такой сын. Но в то же время внешность Финарфина так же сразу пленила его; когда Финарфин молчал, смотрел в окно или вот так, как сейчас, спал — Румилю начинало казаться, что он… влюбился? Он не знал, что это за чувство, но это было очень похоже на то, как рассказывают о любви те, кто испытал её. По крайней мере, когда он понял, что сейчас Финарфин появился в его комнате, чтобы оставить там цветы, Румиль избавился от мерзкого страха перед ним. Конечно, это тоже был не самый хороший поступок — но, подумал Румиль, тяжело же на несколько недель остаться наедине с тем, кто боится и ненавидит тебя за то, о чем ты мог давно уже позабыть. Он задул свечу и тихо вышел из комнаты. Наутро, встав, Румиль увидел на стекле белые узоры инея. Как рано! Ведь сейчас всего лишь месяц падения листьев… Он подбросил в огонь пару поленьев. Спустившись вниз, он заглянул в комнату Финарфина. — Доброе утро, — сказал тот. Румиль почувствовал, что в комнате невозможно холодно. В этой бывшей кладовой не было камина. Финарфин мог бы перейти в одну из общих комнат, но они были огромными, и чтобы согреть их, нужно было затопить сразу несколько печей. Обычно это делали ученики, и, честно говоря, это редко требовалось — в самые холодные месяцы все были дома. Румиль вздохнул, подошёл к нему, и поднял изумлённого Финарфина на руки. — Доброе утро. Здесь слишком холодно. Устрою тебя у меня наверху. Вещи я потом перенесу. Финарфин в эти дни запомнился ему тихим и смущённым, совсем непохожим на себя прежнего. Румиль действительно читал ему вслух утром и вечером, но при этом не давал никаких заданий. Наконец, он начал немного понимать Финарфина. Сейчас, когда ему не задавали вопросов, не просили ничего написать, сделать или сказать, он иногда стал сам что-то спрашивать у Румиля или осторожно высказывать свои суждения. Румиль перестал удивляться, почему такие образованные нолдор, как Финрод или Тургон, считают Финарфина приятным и интересным собеседником. Он понял, что Финарфину действительно нужно время на размышление: обычно он заговаривал о том, что было прочитано две-три страницы назад. При этом его внимательности и умению сопоставлять детали могли бы позавидовать многие ученики, которых Румиль считал весьма талантливыми. И всё-таки — какой же он красивый. Но почему же он так безграмотен? Однажды утром Румиль помог Финарфину встать. На улице потеплело, но небо стало серым, во двор заполз беловатый туман. Румиль распахнул окно; в воздухе висел мелкий, почти невидимый дождь. Финарфин выглянул наружу; крошечные капельки разом застыли на его пушистых светлых волосах и длинных ресницах. — Я не помнил, что здесь так холодно, — сказал Финарфин. — Мы же в горах, — ответил Румиль. — Довольно высоко. Здесь намного холоднее, чем в Тирионе. — Ты не мёрзнешь? — спросил Финарфин. Румиль улыбнулся. — Я родился в Средиземье, ты же знаешь. Далеко на севере. Там довольно прохладно, почти как здесь. Родители водили меня смотреть на звёзды на высокие холмы. Но если тебе холодно, я закрою окно, — и он закрыл створки и почему-то вслед за окном закрыл и одну ставню, хотя на улице и так было темно. — Мои родители были очень странными, Арафинвэ, — неожиданно признался Румиль. — Очень серьёзными. Они всё время рассуждали со мной о небе, о звёздах, об устройстве мира, о ветрах и грозах; я от них перенял свою любовь к астрономии и географии. — Мне пора приступать к занятиям? — спросил Финарфин, проведя рукой по влажным волосам. — Завтра, — ответил Румиль. — Сегодня лучше ещё отдохнуть. Если хочешь, я могу почитать тебе, как вчера. — Не знаю, — ответил Финарфин. — Наверное, не нужно. Я сам почитаю, что скажешь. Остаток дня Финарфин был молчалив; он смотрел в полутёмное окно и Румиль почти не видел его лица. — Ну вот и день закончился. Я зажгу лампу, — сказал Румиль. — Подожди. Финарфин подошёл к нему. В комнате было совсем темно; Румиль уже плохо различал выражение его лица. Финарфин подошёл совсем близко и сказал: — Румиль, ты же знаешь, что я полный идиот. — Ты не… — Я идиот, Румиль, который в самые решающие моменты делает самые глупые поступки, которые могут только всё испортить, — сказал Финарфин и поцеловал его — сначала в щёку, потом в губы. Румиль застыл. Может быть, случись это год назад, он ударил бы его, закричал, потребовал бы, чтобы он ушёл. Но они пробыли вместе здесь, в его покоях, в этих трёх маленьких комнатах целую неделю; и сейчас здесь было так тихо, так темно, так грустно, что Румиль почувствовал, что у него нет сил злиться. Их было только двое тут, во всём доме, под тёмным покрывалом сумерек и дождя. Он хотел спросить — «зачем?», но промолчал. Финарфин поцеловал его снова, потом обвил руками его шею, нежно провёл пальцами по лбу. Сейчас Румиль не видел его, не мог любоваться им — но сейчас он был уверен, что действительно влюблён в него, влюблён всё это время, все эти бесконечные годы, пока его тут не было. — Не уходи, — прошептал Финарфин. — Ты хочешь, чтобы и я поцеловал тебя? — спросил Румиль. — Чего тебе стоит, — ответил тот. Румиль прикоснулся губами к его рту, почувствовал своей кожей его мягкую щёку; не сразу, но у него получилось поцеловать его так же, как это делал сам Финарфин. — Я совсем не умею, — сказал Румиль. — Никогда не целовал никого. И… и меня тоже. — Не может быть, Румиль, — сказал Финарфин. — Но ведь у тебя были родственники… родители… они же целовали тебя? — Нет, Арафинвэ, никогда. Я же сказал тебе — мои родители были странными. Они любили меня, я знаю, но никогда меня не целовали и почти никогда не обнимали. Я привык. Финарфин уже крепко, страстно поцеловал его; Румиль хотел было оттолкнуть его, решил, что это уже слишком, но тут внезапно, ниоткуда что-то накатило на него. Раньше он чувствовал только лёгкую, нежную влюблённость, но за те дни, что Финарфин пролежал у него в комнате, в нём стало возникать нечто иное. Сейчас он в полной мере ощутил ту физическую сторону любви, о которой раньше, столько лет, не знал ничего. Кругом была тьма, тихая, сладостная; лишь чуть светилась серым открытая половина окна, и та же сладостная тьма была в его душе: он хотел только обнимать, целовать его, и потом понял, что хочет ласкать, гладить, прикасаться ко всему его телу с ног до головы. Ему было неважно, что сейчас он не видит его лица, его волос и рук. Но странное дело, при этом Румиль продолжал помнить, что это тот самый Финарфин, который может написать что-нибудь вроде «аблока ретко ивляюцца вваленоре»; потом он с изумлением понял, что именно осознание того, что Финарфин практически не умеет читать и писать, разожгло его страсть. После того, как десятилетиями, веками на него смотрели с благоговением, как на изобретателя алфавита и книг, как он вращался среди самых учёных и начитанных эльфов — Румиль сейчас обнимал и целовал своего ученика, который путал буквы, который еле-еле мог прочесть вслух пару абзацев, который делал по две-три ошибки в коротком слове. Именно эта бесконечность расстояния между ними заставила Румиля желать его с такой неодолимой силой. — Хочешь, — выдохнул Финарфин, — хочешь… хочешь… Хочешь посмеяться надо мной… в отместку. Я опять делаю глупость, я знаю. — Финарфин поднёс его руку к своему поясу; Румиль почувствовал, что Финарфин развязал пояс, и его штаны так же, как у него самого когда-то, упали на пол. — Хотя ты меня не видишь. Но ты можешь меня потрогать, если хочешь. — Хочу, — ответил Румиль. Он чувствовал, что краснеет, чувствовал стыд, но не мог остановиться. — О Арьо, какой ты нежный… приятный. Это я делаю глупости, но я не… О! Румиль прижался к нему всем телом, и мучительная волна наслаждения накрыла его с такой силой, что он закричал. Он уронил голову на грудь Финарфину; кругом была полная тишина, лишь за окном тихо шуршал дождь. Румиль почувствовал слабость в ногах, и они с Финарфином сели на постель напротив окна. — Это так бессмысленно… почему я так сильно хочу, — шепнул Румиль ему на ухо. — Почему я так хотел… Ты же не моя жена, мы не можем… О, Арафинвэ, я схожу с ума. Ты… Прости, у тебя когда-нибудь такое было? Ты ласкал других мужчин?.. — Нет, — ответил тот. — Нет, нет! Никогда. Просто я очень любопытный и… наблюдательный, — он рассмеялся. — Я знаю, что такое возможно. Что тебе можно меня любить, если хочешь. — Можно? Правда можно? — Ты хочешь ещё? — Финарфин лёг; Румиль теперь видел лишь смутные очертания его тела, видел, что тот совсем раздет. — Хочешь? Хочешь овладеть мной, правда? Иди ко мне, — он взял Румиля за руку. — Иди ко мне, я покажу тебе, как. — Я не знаю, — простонал Румиль, — не понимаю, о чём ты говоришь. Его волосы накрыли их обоих душной волной. Финарфин любил его запах — холодный, чуть влажный, напоминавший ему о сосновой смоле и коре, и сейчас, когда Румиль был сверху, на нём и вокруг была полная темнота от тяжёлых прядей его волос, Финарфин почувствовал, как слёзы наворачиваются ему на глаза от счастья.