Диктант для короля

— Доброе утро, — сказал Финарфин. Дождь перестал; за окном всё было серо и тихо-тихо. Румиль ничего не ответил. Он отвернулся к стене, и сейчас Финарфин видел только его волосы. — Уйди, прошу, — наконец, выговорил Румиль. «Ему стыдно за себя, — понял Финарфин. — Стыдно, что он мне поддался. Этого следовало ожидать». Он оделся и спустился по лестнице вниз. Голова ещё слегка кружилась, но идти он мог. Финарфин собрал остатки вещей в своей комнатке и накинул дорожный красный плащ. «Да, — сказал он себе. — Я всегда хотел вернуться. Попросить прощения. Дать ему понять, что люблю его. Что ж, я теперь могу уйти». — Арафинвэ… — услышал он голос Румиля с крыльца. Он оглянулся. Тот не успел одеться: на Румиле были только штаны и тёплое одеяло. Пряди на висках он заплёл в две тонкие косы, чтобы волосы не лезли в глаза. «Так нельзя, — думал Румиль. — Так… так, наверное, никто не делает. Мы же были вместе. А я потом даже не сказал ему — доброе утро». — Что? — резко спросил Финарфин. — Арафинвэ, доброе утро. Финарфин подошёл и накинул на него свой тёплый плащ. — Арафинвэ, зачем? Ответь мне. Просто скажи мне, зачем. — А ты сам что думаешь? — сказал Финарфин. Он, как всегда, не ответил на вопрос. — Я думаю, что тебе просто скучно. Что ты решил развлечься и скрасить себе эти долгие и утомительные недели. А меня ты по-прежнему ненавидишь и презираешь, как тогда в школе. Так ведь? — Румиль, ты думаешь, что полюбить тебя может только тот, кто понял и прочёл всё, что ты написал? — горько усмехнулся Финарфин. — Мне кажется, я проклят с рождения; иногда гадаю — кем? Может быть, моим старшим братом? Наверное, он сказал: «Ты будешь мил всем, но никогда не сможешь угодить тому, кого полюбишь; ты будешь знать и понимать всё, но никогда не будешь понимать то, что делает тот, кого полюбишь; тебя будут называть мудрым, но ты будешь совершать самые глупые и отвратительные поступки по отношению к тому, кого ты полюбишь». Так ведь? Ради всего святого, Румиль, только не думай, что я просто хотел скоротать время! — Румиль впервые услышал в его голосе отчаяние. — Только не это! Хочешь, я вернусь к себе в комнату и не выйду до конца срока своего обучения? Ты будешь оставлять мне задания на столе в классной комнате, а я буду их делать и оставлять там? Хочешь? — Не знаю. Арафинвэ, я не знаю. Давай… давай вернёмся. Мне надо переодеться. У тебя сегодня занятия. — Конечно, — ответил тот. Но в тот день никаких занятий, конечно, не было. Румиль не мог вспомнить, когда он ещё чувствовал себя так свободно, так бездумно, так счастливо. Разве что — через несколько дней после того, как он бежал из рабства у Мелькора ещё там, в Средиземье, когда он понял, что его не преследуют, что он может располагать самим собой. Ему было стыдно об этом думать, но действительно, мысль о невежественности, чуждости Финарфина усиливала удовольствие. Румиль обнимал его за плечи; волосы, заплетённые в длинную, толстую косу, он забрал серебряной сеткой. Финарфину это казалось очень красивым: так Румиль ходил только дома, и раньше он никогда не видел его таким. — Мы совсем не занимаемся учёбой… — лениво сказал Финарфин, целуя его. «Опять глупость, — подумал Финарфин и внутренне содрогнулся. — Кажется, я опять всё порчу». — Да, ты прав, Арьо, — сказал Румиль. — В постель чернильницу не поставишь, но ты можешь почитать мне вслух. — Ты издеваешься надо мной, — уныло сказал Финарфин. — А если и так? — Румиль шутливо дёрнул его за ухо. — Не стоит терять время. Он достал небольшую книгу с полки над их ложем. — Читай. — Ну ладно, по крайней мере, ты хоть посмеёшься, — вздохнул Финарфин. — «Эльдар заимстов…во.вовали некоторые слова у Валар, ибо их язык был богат словами и они легко изо… из-зо-б-бретали их, когда в них нуждались. Но хотя честь, которую они воздавали Валар, могла заставить их»… Ну что ты делаешь! Финарфин почувствовал, как горячее бедро Румиля прижалось к нему, и как он провёл ступнёй по его ноге от колена до пальцев, слегка поглаживая. Его щёки вспыхнули, и он едва не выронил книжку. — Не отвлекайся, Арафинвэ, не отвлекайся, читай, — строго сказал Румиль. — Это жестоко!.. Ну ладно: «…могла заставить их заим… с-ствовать слова из языка Валар, буде они нуждались в этом или нет, мало какие слова из варал…валарина могли быть при… способлены к эльфийской речи…». Должно быть, это действительно была настоящая пытка, но Финарфин мужественно её выносил; лишь два раза за время этих чтений он бессильно ронял голову на плечо Румиля и шептал: «Румиль, прости… больше не могу» — и тогда его учитель откладывал книгу и обнимал его. Как ни странно, через несколько дней Финарфин осознал, что это ему помогло: он начал читать вслух практически без запинки, чего он никогда и никакими усилиями раньше добиться не мог. Но с его орфографией сделать ничего было нельзя — и не только потому, что в постель нельзя было поставить чернильницу. Румиль понял, что никакими имеющимися в его распоряжении средствами научить Финарфина правильно писать нельзя. Впервые за много лет Румиль задумался: но кто же учил Финарфина писать? Почему его недостаток не попытались исправить в детстве? Школа должна была стать тяжелейшим испытанием для него. Да, он догадывался, но всё-таки — не сразу — решился расспросить Финарфина об этом. Они лежали в постели, обнявшись, тёплым и светлым осенним вечером. Обоим не хотелось вставать. Румиль видел, что Финарфина одолевают какие-то грустные мысли и решил, что сейчас можно задать ему неприятный вопрос — он или окажется в русле его собственных размышлений, или отвлечёт его. — Арафинвэ, скажи, Феанор когда-либо обучал тебя письму? — Феанор учил меня. Он тогда ещё не составил свой алфавит, тенгвар: учил меня буквам, которые придумал ты. Наш отец волновался за Феанора. Не хотел, чтобы он странствовал один по Аману — а Феанор часто пропадал из дома на несколько месяцев. И отец велел ему остаться дома и учить меня читать и писать, — сказал Финарфин. — Я думаю, Феанор никогда и никого из эльфов не ненавидел так, как меня тогда. Из-за меня ему пришлось сидеть взаперти, а он этого не выносил. Я был совсем маленьким. Феанор в этом возрасте уже умел читать, сам знаешь. Отец разрешил ему учить меня так, как ему удобно. Наказывать. Оставлять без ужина. Нет, он редко это делал. Но он всё время кричал. Всё время. Один раз даже замахнулся, чтобы ударить. Всё время спрашивал, а я так боялся отвечать. Особенно после одного случая. Он нарисовал две буквы, как сейчас помню, и спросил: «Что это, B или V? B или V? Отвечай! Отвечай быстро! B или V?». Румиль, я… мне кажется, в тот момент я сошёл с ума от страха. Я был в полном отчаянии. Потом я подумал, что, в конце концов, ответа только два — один правильный, один нет. Даже если сейчас я не угадаю, я угадаю в следующий раз. Всё не так страшно. Я сказал: «Это B». Феанор сказал: «Нет». Я вздохнул с облегчением — «Значит, всё-таки V». И тут он сказал: «Нет! Нет, это M! Ты же видишь, тут нет чёрточки внизу! Ты совсем не думаешь! Ты не способен думать!». И когда потом Феанор придумал тенгвар, он даже не стал меня ему учить — сказал: «бесполезно, выучи хоть буквы Румиля сначала». Румилю стало так больно за него, что он даже не смог на него посмотреть в эту минуту. Он представил себе маленького, испуганного, сжавшегося в комочек ребёнка. Теперь ему стало понятно, почему Финарфин такой; понятно стало всё, что в нём казалось Румилю таким неприятным — его уклончивые ответы, нежелание отвечать прямо на поставленный вопрос, его постоянное «мне надо подумать». — Мне кажется, во мне тогда что-то навсегда высохло, Румиль, — сказал Финарфин. — Единственным чувством, которое я мог тогда испытывать, была ненависть к тому, кто придумал эти самые буквы, которые я не могу выучить. Так что да, когда я пришёл в школу, я тебя ненавидел. А увидев — полюбил. — Он виновато взглянул на Румиля. — Румиль, ну правда, как тебе только пришло в голову придумать буквы? Чтобы поиздеваться над такими глупцами, как я? Ты, наверно… — Финарфин тут же осёкся, увидев его лицо. — Я не люблю об этом говорить, Арафинвэ, — сказал Румиль. — Да. Конечно, я должен был понять. Это ведь великое событие; этому уже столько лет — я должен был понять, что если я не знаю этой истории, значит, ты не хочешь говорить об этом, — огорчённо ответил Финарфин. — Прости… — Души моих родителей не выдержали плена, — сказал Румиль. — Они сразу покинули тела. Я остался один. Может быть, отец был так сильно ранен, что орки его добили — я не видел. Я не надеюсь увидеть их снова, Арафинвэ: родители знали о Чертогах, о том, что эльфов призывает туда Намо… но я всегда знал, что они не хотели откликнуться на его зов. Они с недовольством говорили о том, что эльфы привязаны к этому миру. Их мечтой было покинуть Арду, уйти далеко — за пределы сфер, где сияют Алкаринквэ и Лумбар. Надеюсь, им удалось это. Я остался один. Орки забрали мою одежду, разорвали её; поделили кусочки вышивки. Срезали мои волосы, под корень — кое-где сорвали кожу. Вот. — Румиль взял руку Финарфина и приложил к своему затылку под тяжёлыми, тёплыми локонами: Финарфин почувствовал несколько глубоких, расходившихся, как корни, шрамов. — Орки носили украшения из наших волос. Светлых, тёмных, рыжих. Я испытал облегчение, когда мои волосы отрезали — ведь это значило, что не все, чьи волосы они носят, мертвы: они могли быть просто в плену, как я. Но это на самом деле было хуже смерти. Я был в шахте: меня заставили разбивать уже вырытую породу и выбирать мелкие драгоценные камни. Мне было лет тринадцать-четырнадцать, наверное. Я никого не видел, кроме орков и иногда, мельком — пленных гномов, которые работали в другом месте и говорили на своём языке. Я начал сходить с ума, Арафинвэ. Мне начало казаться, что я теряю дар речи. Что я уже не квенди, не один из «говорящих», а неразумная тварь, животное. Я всё время говорил сам с собой, но мне начало казаться, что я забываю слова. Я забывал названия вещей, которых не видел уже месяцы и годы — неба, звёзд, трав, деревьев. Я повторял названия звёзд — Карнил, Луинил, Ненар и Лумбар, Алкаринквэ, Элеммирэ — но слоги начали путаться, я стал понимать, что забываю слова. Изображения листьев и животных я мог нацарапать на камне, посмотреть и вспомнить их имена; но звёзды, Арафинвэ! Как я мог нарисовать их?! Я уже не был уверен, как я говорю, как надо говорить: «Карнил» или «Калнир», «Лумбар» или «Лубрам». В некоторых словах были одинаковые части — «кар» в «Карнил» и «Алкаринквэ», «нил» в «Карнил» и «Луинил»; я пытался запоминать слова по частям, но это было слишком трудно, частей было слишком много! Потом я понял, что во всех моих словах есть одинаковые звуки, что все они слышатся в одном слове на одном и том же месте, и что я могу отметить их одним знаком. Я могу начертить знаки L-M-B-R — и я запомню; я больше не буду путаться. И я написал LMBR, «Лумбар», я начал с L и закончил R, и эти знаки были похожи на звёзды, сияющие на небосводе. Потом я бежал и стал спутником твоего отца Финвэ; уже после этого я придумал знаки для гласных. Его жена Мириэль сшила мне одежду. После этого я никому не позволял трогать свои волосы. Только однажды ей я разрешил их подровнять. Вот так. — Прости меня. Прости, пожалуйста, — Финарфин поднёс его руку к губам и несколько раз поцеловал. — Я, наверное, действительно сошёл бы с ума, если бы сознавал, насколько больно тебе сделал. Не только лишил тебя одежды, но ещё в тот же день и предложил тебе отрезать прядь волос… — Румиль почувствовал, как на его руку упала слезинка. Финарфин поспешно встал и накинул свою длинную рубашку. — Извини, — пробормотал он повернувшись спиной к Румилю. — Извини. Я полный дурак. Недоделанный, как сказал брат. Ничего не выйдет. Мне всё-таки лучше было уйти отсюда. Румиль удержал его и почти силой повернул к себе. — Не уходи! Не уходи, пожалуйста. Я тебя очень люблю. Хочешь… хочешь… — Румиль взял со стола нож для бумаги, срезал посредине косичку, которая шла от левого виска и протянул Финарфину. — Хочешь, возьми. Пусть будет у тебя. Не думай плохо обо мне. Хотя бы останься моим другом. Пожалуйста. Финарфин горячо обнял его. — Пойми, дорогой: если ты даже сделал какую-то глупость, это не навсегда. Это не приговор. Это забудется, правда, — ласково сказал Румиль. — И это не так страшно, что со мной ты остался таким… таким шаловливым и неграмотным моим учеником. — Румиль, я давно хотел спросить, — Финарфин взял у него прядку и накрутил себе на палец, потом — на запястье. — Почему тебя так зовут? — А ты как думаешь? — спросил с улыбкой Румиль. — Видишь, я научился у тебя не отвечать на вопросы. — Квеннар говорил, что, по его мнению, твоё имя происходит от слова «тайна» и что тебя так зовут потому, что ты знаешь множество тайн природы и мира, — ответил Финарфин. — Может быть, и «тайна», я никогда не задумывался, — сказал Румиль, — но это не потому, что я что-то знаю. Так меня назвала мама при рождении, когда я, конечно, ничего ещё не знал. Посмотри в окно, Арафинвэ: видишь там, на востоке, над горами, две звезды? — Это Орёл? — Нет, рядом. Видишь их? Мама говорила, что там есть ещё маленькая звёздочка, справа вверху. Я сам её не вижу — родители видели раза в полтора больше звёзд, чем я, у меня не такое острое зрение. Она называла её «Румил» и назвала меня в честь неё. — Я вижу её, — прошептал Финарфин. *** Финарфин не верил в месть. Он считал, что у каждого своя судьба, каждый сам выбирает её, и пытаться повлиять на неё, тем более после того, как всё уже кончено — глупо. Конечно, он не высказывал своих мыслей братьям и даже своим детям. Что бы сказали они, если бы поняли, что он не хочет мстить за убийство своего отца Финвэ. — Ты согласен, Финарфин, возглавить войско, если всё-таки мы решимся покарать Мелькора за все злодеяния, которые он совершил по отношению к вам, квенди и к младшим детям Илуватара? — спросила Варда. — Ты можешь дать мне ответ через неделю. — Да, — сразу ответил Финарфин. — Да, я согласен. Она внимательно посмотрела на него; может быть, она знала, что он думает не об отце, не о братьях, не о родичах — взрослых, которые могли сами выбирать свою судьбу, а о таких, как Румиль — отчаявшийся, беззащитный подросток, который боялся забыть родную речь. Финарфин разложил перед собой прописи, над которыми работал в школе. Перерисовать слова из чужих текстов — единственный способ. Писать толком он так и не научился. Но теперь он знал, что Румилю, — так же, как когда-то отцу и брату — это безразлично. «Милый Румиль! — написал он. — Скучаю без тебя. Всё время о тебе думаю. К сожалению, разлука сейчас необходима, но она временна. Береги себя, пожалуйста. Я к тебе вернусь, как только это будет возможно». Финарфин задумался, подбирая слова; достал своё злосчастное письмо к Валар, которое Румиль несколько раз заставил его переписать без ошибок, чтобы показать, что обучение было не напрасным. «Счастлив был видеть, — он посмотрел в начало письма в поисках нужного слова, — тебя, милый Румиль. Я тебя люблю. Я тебя люблю. Я люблю тебя. Знай, что в твоём доме я отдохнул душой…». Финарфин задумался, зажмурился, вспоминая объятия, которые, он был уверен, повторятся снова ещё не раз. Потом он снова взял перо и приписал: «…и серцем».