Красивый

Дилан не успел особо поразмышлять над судьбой приведенных Стэном в клан детей, его срочно позвали к Лулу. Парень к обеду разродился омежкой, чем здорово всех порадовал, сам же роженец выглядел мрачным, бешеным, на вопросительный взгляд Дилана ответил злобным пыхтеньем, и дождавшись, когда они останутся наедине, пояснил: – За альфеныша я бы меньше беспокоился. – Ты не изменил своего решения? – осторожно спросил Дилан. Как же ему не хотелось идти на поклон к Стэну, просить о чем-то, когда больше всего хочется поскандалить и вцепиться ему в рожу. Эта парочка, юный альфа и совсем еще мелкий омежка здорово вывели его из себя. – Я не останусь здесь, – категорично заявил Лулу, – ни за что. Дилан, поговори с ним сегодня же. Слышишь? Истеричные нотки звенели в голосе Лулу, Дилан согласно кивнул, не желая видеть его слез и истерик: – Да, хорошо. Я поговорю. Он и понятия не имел – как? Как он начнет разговор, понимал только, что для него самого ничем хорошим эта беседа не обернется. Дилан не верил, что имеет какое-то особое влияние на альфу. Но... проверить хотелось. Лулу все бубнил, как бы хорошо было, если бы он родил альфеныша, глядишь, от него бы легче отвязались, и в голосе его Дилан слышал скрытую тоску. Дилан горько усмехнулся – омега явно не хотел оставлять здесь сыночка, но и тащить за собою в неустроенную жизнь не мог. Альфеныш, или маленький омежка – какая разница. Если проявилось оно, это родительское чувство, на самом деле появилось, как бывает у большинства омег, как случилось и с Лулу – неважно кто родился, главное – это твой ребенок, и беспокоиться о нем будешь все равно. Сам Дилан, очевидно, был тем редким исключением, в котором всепоглощающая любовь к пищащему комочку собственной плоти не проявилась. Дилан очень редко позволял себе думать о Берте вот в таком ключе, но обманывать сам себя не привык. Он убеждал себя – я слишком рано родил, а потом его сразу же забрали многочисленные няньки, потом, когда он закончил универ, оказалось, что маленький пятилетний альфик вполне себе живет в мире, где папа – только красивая картинка в телевизоре, а в реальности они смотрели друг на друга настороженно, и совсем не имели точек соприкосновения. Дилан не знал, о чем можно говорить с мелким альфой, что вообще с ним делать, а ребенок, казалось, так привык обходиться без него в повседневной бытовухе, что каждый раз при появлении Дилана в детской недоуменно замирал, и таращил глазенки. О, нет, нельзя было сказать, что Дилан совсем был равнодушен к сыну. Но иногда Дилан, глядя, как другие омеги счастливо сюсюкают над своими отпрысками, восторженно рассказывают о всяких мелочах вроде – представляешь, он сегодня сказал «папа»! Тогда он ощущал что-то вроде неловкости и... да. Иногда его преследовало раскаяние, он чувствовал вину перед Бертом. Как будто он что-то натворил, что-то сделал не так, что-то упустил, может, поэтому все в его жизни пошло так неправильно? Потому что когда-то давно он оказался слишком инфантилен, молод, слишком беспечен и глуп, чтобы суметь полюбить собственного ребенка. Отказался участвовать в его жизни, и тем самым обокрал себя, может, сейчас все было бы по-другому? Будь он хоть немного ответственнее. Все эти уговоры самого себя – невозможно заставить полюбить – мало помогали от чувства вины и от чувства неправильности всей его гребаной жизни. Все было не так. Не то... Не так должно было быть. Все могло быть по-другому. *** Вечером Дилан не знал, что делать. Идти ли в залу развлечений? Или остаться у себя в комнатушке? Совсем не хотелось идти туда, и снова служить постельной игрушкой, но кто его освобождал от участи кланового омеги? Пока Дилан решил остаться, и не обращая внимания на других, то и дело заглядывающих к нему – Диль, пойдем уже, пора – сидел на узкой кровати с ногами, и напряженно размышлял. Было о чем подумать – о новеньких в клане, о Лулу, о... о Стэне. Больше всего о нем, мысли крутились больше вокруг него. Почти совсем стемнело, когда в комнату скользнул тенью бета, один из тех, кто чаще всего присматривал за Диланом. Сердце испуганно стукнуло, и понеслись вскачь совсем глупые мысли – почему он никак не может запомнить его имени? Бета не представлялся, да, но Дилан и не спрашивал, и странно это, беты ведь такие же члены клана, почему они как тени? Бета подошел вплотную к кровати, проговорил спокойно: – Пойдем. Дилан видел, что в случае сопротивления бета силой уведет его, сполз с кровати, спросил обессиленно, не надеясь на ответ: – Куда? Как ни странно, бета ответил: – Глава хочет видеть тебя. И они пошли. Дилан не запомнил дорогу, почему-то дико волновался, обрывочно вспоминая обещание Лулу, почему-то Берта, плачущего мелкого омежку, и еще Дилан никак не мог справиться со страхом. Он вновь ожил, снова встала перед глазами сцена, где Стэн бил его по лицу, страшный в своем леденящем гневе. Опомнился Дилан только уже на месте. Бета тут же исчез, а Дилан огляделся и понял, что раньше здесь никогда не бывал. Логово главаря? Пришлось признать, здесь даже было по-своему уютно, все в темных, неброских тонах, низкая широкая кровать под черным покрывалом, камин, шкура на полу, полумрак скрывал очертания крепкого стола, кресел, вся мебель тут была простая, но удивительно гармонировала с хозяином. Стэн сидел на краю кровати, и нечитаемо смотрел на Дилана у дверей. Похлопал рядом с собой по кровати, обронил: – Иди сюда. Дилан неуверенно подошел, но садиться не стал – его пугала эта кровать. Его пугал этот альфа. Стэн смотрел на него снизу вверх, все так же непонятно было, в каком он был настроении. Дилан отметил, что альфа выглядит по-другому, вроде, та же одежда, но... что-то было новое в облике главы клана. Дилан нахмурился, пытаясь сообразить, пока не увидел, и не смог удержаться от удивления: – Волосы! – и тут же смутился, как мальчишка, наверное, даже покраснел, но да, волосы у альфы выглядели теперь великолепно. Альфа даже помолодел, да что там – смотрелся, гад, в полумраке комнаты чуть не ровесником Дилана, почти красавчиком. Дилан с жгучей, нестерпимой обидой вспомнил, что сам выглядит как общипанный цыпленок, и невольно потянулся к косынке на голове. То ли все эмоции читались на лице Дилана, но альфа встал и шагнул к нему. Дилан в испуге попятился – какой же он большой! Альфа поймал его за плечи, и приказал негромко: – Стой. Не двигайся. Дилан замер, как кролик перед удавом, а альфа стянул с него косынку. Дилан закрыл глаза от стыда – и тут же распахнул в изумлении – альфа нежно, почти невесомо обеими ладонями сосредоточенно гладил его по жалким остаткам волос. Это было так странно. А потом он почувствовал легкое покалывание под пальцами Стэна, кожа на голове будто загорелась, запылала, Дилан округлил рот, он уже вообще ничего не понимал – что происходит?! Но было приятно, несмотря на легкое головокружение и покалывание. Через некоторое время, показавшееся Дилану вечностью, Стэн отнял руки от его головы, и будничным тоном сказал: – Вот так лучше. И ты перестанешь дергаться. Дилан потряс головой, и вдруг понял, что пряди мягко бьют его по лицу – он ахнул, и схватился за голову. На ощупь быстро определил, что, невероятно, но его волосы теперь достигали плеч, как это возможно?! Остро захотелось взглянуть в зеркало. Альфа без слов взял его за руку и подвел к какому-то шкафу в углу. Из встроенного в шкаф зеркала на Дилана таращилось его изумленное донельзя отражение, обросшее, и, кажется, волосы еще продолжал расти! – Как это... Что? – растерянно лепетал Дилан, не веря своим глазам и продолжая щупать волосы. Стэн поморщился, буркнул недовольно: – Равнинники... Что с вас взять. Как дикари, ничего не знаете, не помните. А еще нас дикарями считаете. Дилан резко развернулся от зеркала, впившись взглядом в глаза альфы, выпалил: – Ты хочешь сказать, так любой альфа может?! Стэн помолчал, выражение его лица перестало быть недовольным. Он спокойно сказал: – Не любой. Но может. Вы просто забыли, как. – А... а омега – нет? – А омега нет. – Это альфа-сила? – Да. Они смотрели друг на друга, Дилан широко распахнув глаза, Стэн с напряжением, пока Стэн не прервал молчание нарочито безэмоциональным тоном: – Мне кажется, ты хотел поговорить со мной. И не об этих пустяках.