Красивый

Его никогда не любили. Берт пришел к этому выводу в один прекрасный день, в психушке, тогда, после срыва с Мариком. Прекрасным день можно было назвать лишь условно, и только потому, что Берт, наконец, прозрел. Всегда хорошо умнеть, особенно когда ты в клинике для душевнобольных. После этого вывода сразу стало многое понятно, другие вопросы отпали сами собой. Его больше не мучил вопрос – как он мог? Отец, его идол, его пример для подражания во всем, господи, как он мог так с Бертом поступить? Берт больше не задавался мучительным вопросом и про Марка – почему он делает это? И уж тем более не упрекал мысленно папу – Дилан всегда любил только себя, а Берт для него был ценен не больше чем аксессуар.  Берт иной раз ловил себя на том, что пристально разглядывает себя в зеркале, пытаясь понять – что в нем не так? Где скрыт дефект, из-за которого никто не может полюбить его? Такие же светлые волосы, серые глаза как у отца, его лицо, его фигура, он красив, черт побери. Красив, молод, богат и… абсолютно несчастлив. Порой у Берта просыпалось подозрение, что в психушке его не вылечили. Ему казалось, он только притворяется, носит костюм «нормального» изо всех сил прикидывается таким, как все – уравновешенным, спокойным – разумным, а внутри, о, внутри творился бардак из обломков эмоций, чувств, прежнего себя. И над всем этим бардаком царил страх – что его раскроют. Поймут, что он – неправильный, не такой. И да, вернут обратно, в ту клинику. Наверное, для отца это был бы наилучший вариант, путь к Марку стал бы свободен. Берт до сих пор недоумевал, как вырвался? Странно. И он, Берт, все-таки неправильный. Он все равно не понимал многих телодвижений своего отца, не потому, что Рой такой загадочный хуй, а потому что сам Берт просто неправильный. Не-пол-но-цен-ный. Тупой, недоделанный, потому и не понимает. Что-то с ним не так. Или вот взять Марика, его драгоценного Марка. Берту иногда даже становилось жаль его, так отчаянно омежка старался скрыть от мужа свои непростые отношения с его отцом. Зачем так надрываться, а потом украдкой так виновато смотреть? Это в первый раз было дико, невыносимо, больно-больно, аж крышу сорвало. Сейчас… сейчас боль притупилась страхом. Страхом сорваться, страхом снова попасть в клетку, страхом потерять то, что есть. А еще обреченным пониманием – он ничего не может исправить. Нельзя заставить любить, нельзя заставить и разлюбить. Берт никогда специально не следил, но каким-то особенным звериным чутьем знал точно, когда Марк встречался с отцом, когда разговаривал с ним по телефону, когда просто думал о нем, сидя рядом с Бертом и качая ребенка. Марик всегда был рядом, и почти всегда сразу в двух местах, с ним, и с отцом. Боялся ли Берт потерять Марика? После появления в жизни отца Натика – меньше, а после рождения сына страх усилился. Тем же самым необъяснимым, звериным чутьем Берт ощущал, что этот ребенок, маленький альфик, скорее, разъединяет их с Марком, чем сближает. И все потому, что Марик был открытой книгой для Берта. На сына Марик смотрел с такой нежностью и любовью, с какой никогда не смотрел на Берта, а потом у него становилось такое задумчиво-грустное выражение лица, что Берт и без всякой телепатии знал – думает о Рое. Ассоциативный ряд такой ассоциативный… Сегодня тоже весь день Марк ходил задумчивый, целый час, запершись в спальне, с кем-то разговаривал по телефону, а потом вышел взволнованный и пряча невозможно синие прекрасные свои не умеющие лгать глаза, залепетал о том, что ему непременно нужно поехать в Форгин, сдать очередные загадочные-необходимые анализы, что он уже договорился с няньками, что постарается обернуться за три дня, и Берт, я буду скучать по вам с Дильчиком. Конечно, Берт отпустил его. Внешне спокойный, почти бесстрастный, поцеловал Марика в щеку: – Береги себя. И не волнуйся за нас, все будет хорошо. Поезжай, мы будем ждать тебя, милый. А сам решил, внезапно даже для себя самого – последовать тайно за Мариком. Не убедиться в измене, нет, он и так знал, что небо синее. Ему хотелось увидеть их вместе, не в воображении, услужливо подкидывающем всякую отвлекающую порнографию. Увидеть в реальности, и может быть, тогда – понять. По лицам, по выражениям глаз, по голосу – по мельчайшим нюансам понять то, что так долго ускользало от него – что такое особенное между ними, Роем и Мариком, и почему «это» разрушает его жизнь. ***** Весь последний месяц после ужасной посылки Рой сходил с ума. Он и хотел бы забыть, не помнить, но образ бывшего преследовал теперь его и во сне, Рой просыпался уставшим, и походил на невовремя разбуженного медведя шатуна – все встречные старались исчезнуть с его дороги. Он подключил какие только возможно связи, слетал даже к родителям Дилана, засевшим на южных островах, взял и у них несколько ценных контактов, подобрал толковых частных сыщиков, и напряг полицию, некая группа в ней, не единожды предупрежденная сверху самыми высокими чинами о необходимости соблюдать тайну работала в связке с частными сыскарями. Но все было тщетно, Дилан как сквозь землю провалился, месяц, целый месяц – и ничего! И Рой сорвался, банальным образом упившись в хлам, на следующий день только по исходящим определил с ужасом, что звонил Марику. Марику! Он никогда раньше не делал этого сам, всегда Марк первый искал с ним встречи, Рой даже тихо гордился своей выдержкой, оказывается, грош ей была цена, стоило только его прижать. Почти в бессознательном состоянии он набрал Марика, свою непозволительную, больную, горькую любовь, потянулся к нему, ни к кому другому, ища поддержку и помощь. Натик весь этот месяц ходил пришибленным, смотрел на Роя с тщательно скрываемым страхом, но, слава богу, ни о чем не расспрашивал, памятуя о древней мудрости – не суйся к раздраконенному мужу, если не хочешь огрести. Рой категорически не хотел посвящать своего наивного светлого мужа в эту грязную историю с Диланом, по-своему оберегал, не сказал бы все равно, даже спроси Нат – что случилось? Отделался бы общими словами. А Марк… Марик, часть его потерянной души, его кусочек сердца, как скрыть от него? Как не сказать ему? Между ними уже столько всего было, Марик давно не наивный мальчик, он много пережил и не озлобился, как ни парадоксально - чужой муж, муж его сына - был ему намного ближе, чем собственный муж, настолько, что они иной раз без слов понимали друг друга. Его не хотелось оберегать, лелеять, просто хотелось быть с ним рядом, отдыхать в свете его глаз, улыбки, просто быть. Он понял, насколько сильно соскучился, когда увидел мелькнувшую темную макушку в аэропорту, увидел-нашел взглядом, сразу прикипел – он, он! Это он. Рванул навстречу потоку пассажиров, выхватил из толпы тонкую фигурку, вжал его в себя, всего, со всей вихрастой макушкой, с тонкими руками, растерянными озерами глаз, синих-синих, с его лепетом – Рой, что? Что случилось, я ничего не понял, но так испугался! Скорее поехал… Отпускало потихоньку, от одного его присутствия ярче сияло солнце, сильнее стали запахи, по ощущениям Роя - мгновенно, стремительно гармонизировалось пространство, и внутри него тоже, мысли не неслись больше бешенным потоком, постепенно приходя в порядок и теряя драматично-обреченный оттенок. – Все будет хорошо, - выдохнул Рой, вжимаясь лицом в плечо Марика, не имея пока сил отпустить его из объятий, - ты же здесь. Дышать стало и правда легче, железный обруч вокруг сердца будто ослаб.