В отражении кривых зеркал

Нушрок отложил недописанные письма (нужно, конечно, было закончить все дела, но, признаться, у него раскалывалась голова) и встал из-за стола. В окно, которое он приоткрыл, поскольку на улице было тепло и, наконец-то, после почти целой недели беспрерывных дождей выглянуло солнце, доносились радостные голоса и смех. Он посмотрел в сад: да, так и есть, дочка в сопровождении кормилицы и служанки вышла на прогулку. Что ж, детям ведь полезно бывать на свежем воздухе, тем более, что вчера девочка весь вечер приставала к тетке и нянькам с вопросом, когда же они пойдут гулять. Он, правда, возразил, что сыро и прохладно, как бы малышка не простудилась. ― Ничего, ― заверила его тетушка Акорос, ― я прослежу, не переживай. Он привык в подобных вопросах полагаться на тетку, в конце концов в том, как воспитывать детей она разбирается лучше. Тем более, что последнее время, она практически и не спрашивала его совета. Видимо, наконец-то, привыкла. Не то, чтобы его совсем не интересовала собственная дочь, но… она же пока еще совсем маленькая. Хотя, следует заметить, что как только она родилась, тетка каждый день донимала его проблемами младенца: хорошо ли спала, ела, и тому подобное. ― Тетушка, я вас умоляю, избавьте меня от этих подробностей! ― огрызался он. ― Я ее отец, а не нянька! Кстати, я бы на вашем месте следил, чтобы именно она исполняла свои обязанности, как должно! ― Но ведь это же твоя дочь! ― увещевала его тетка. ― Тетя, ради бога, я не жалуюсь на память! Я прекрасно помню, что она ― моя дочь. А сейчас оставьте меня одного, прошу вас! Он слегка улыбнулся, глядя, как малышка ловит мячик, который бросала ей кормилица. ― Наша молодая госпожа, такая умница, ― часто при нем любила повторять она, ― и, следует признать, Нушроку всякий раз хотелось одернуть эту бесцеремонную особу, дабы она прекратила заниматься глупостями! Его совсем не нужно знакомить с собственной дочерью, он и так прекрасно видит, что она растет и развивается нормально, как и следует здоровому ребенку. И снова ему вспомнился тот день, когда она родилась. Правда, следует признаться, что теперь, спустя почти три с половиной года, он вспоминал об этом как-то отстраненно, словно наблюдал со стороны. ― Сударь, ― Афэ нашла его в кабинете, где он, по своему обыкновению, коротал время в одиночестве, ― вы позволите поговорить с вами? Выслушайте меня, ведь в конце концов даже у приговоренных к смертной казни есть право на последнее желание! ― Извольте, ― вздохнув, кивнул он, спорить и ругаться ему в ту минуту хотелось меньше всего. ― Я только хотела попросить вас, ― начала Афэ, ― когда он родится, ведь осталось уже совсем недолго, поэтому я и решила больше не откладывать этот разговор. Словом, когда я уеду и меня здесь не будет (вы знаете, я давно уже все обдумала и приняла решение: поеду к своей тетке по материнской линии, она живет одна, в маленьком городке далеко отсюда, почти на самой границе). Так вот, когда он подрастет, то… я прошу вас, не говорите ему ничего обо мне. Скажите, что у него нет матери. Что она умерла, когда он родился. А если когда-нибудь вы вдруг снова решите жениться, то… пусть она хорошо к нему относится. ― Я обещаю вам, сударыня, ― ответил он, ― хотя насчет последнего это даже излишне, поскольку, уверяю вас, вряд ли мне придет охота снова жениться. ― Я бы попросила вас однажды, не сейчас, а когда-нибудь потом, когда пройдет время, простить меня за все, но… не стану. Хотя мне и жаль… ― Сударыня, ― устало отозвался он, ― давайте больше не будем говорить на эту тему. Все давно уже сказано. А что до вашей просьбы, то я выполню, будьте спокойны. ― Спасибо! Я… Афэ не договорила. Сдавленно застонав, она вдруг стала медленно оседать на пол, он еле успел подхватить ее под руку. Позвав слуг и прикрикнув на них, чтобы как можно скорее посылали за врачом, он поручил супругу их заботам. Уже глубокой ночью, когда он порядком устал мерить шагами гостиную от угла к двери, а оттуда к окну и обратно, наконец спустился лекарь. ― Ну? ― нетерпеливо взглянул на него Нушрок. ― Девочка, господин! ― ответил врач. ― С ней все хорошо, она абсолютно здорова. Госпожа Акорос сказала, что уже распорядилась найти и привезти сюда хорошую кормилицу. ― Моя жена, ― сказал Нушрок, ― как она? ― Господин, я, право, не знаю даже, как вам и сказать, но… ― Что случилось? ― Сударь, ― от сурового тона Нушрока врачу было явно не по себе, ― я сделал все, что было в моих силах, но госпожа… Роды были очень тяжелые, и скажу вам честно, она очень плоха. Простите меня! ― Идите, ― вздохнул он, ― и делайте все, что необходимо. Утром тетка принесла ему ребенка. Он, осторожно отогнув одеяльце, посмотрел на мирно спящую малышку, и чуть улыбнулся одними уголками губ. ― Она у нас такая красавица, правда? ― заметив его улыбку, тихо произнесла тетка. ― У нее твои глаза, такие же точно! Вернее, конечно, будет сказать, как у твоей покойной матушки. Потому что и тебе они достались именно от нее. ― Как… ее зовут? ― шепотом, чтобы не разбудить девочку, спросил он. ― Вообще-то я тебя хотела о том же спросить! ― так же шепотом отозвалась тетка. ― Как ты назовешь собственную дочь? Афэ попросила (последнее, что она успела мне сказать), чтобы мы дали ей имя твоей матери. ― Она… врач сказал, что ей плохо? Тетка молча кивнула. ― У нее сильная горячка, доктор говорит, дела плохи… ― Будем надеяться, что обойдется, ― растерянно отозвался он. ― А что до имени, то я нисколько не против, пусть ее зовут так же, как мою мать. Анидаг. Афэ умерла через четыре дня, так и не приходя в сознание… Странно, но он почувствовал пустоту и… сожаление. Показалось вдруг, что закончился длинный тяжелый сон, который, не отпуская, мучил его очень давно. Правда, пробуждение было отнюдь не радостным, оно не освободило от кошмара до конца, все равно остались воспоминания, но их было вполне достаточно, чтобы постоянно помнить о том, что жизнь никогда уже не станет прежней. Во время похорон соседи изредка перешептывались, что, видно, сильно любил господин Нушрок свою почившую супругу, настолько бледным и отстраненным он был, будто ни его, ни всех присутствующих здесь и нет. ― Мне очень жаль, ― пожал ему руку Абаж, ― прими мои соболезнования. Ну и… поздравления с рождением дочери тоже. Нушрок только кивнул и ничего не ответил. Судя по всему, молчание, как и все его поведение в целом, соседи истолковали по-своему, потому что, как стало ему известно позже, чуть ли не вся округа жалела его, говоря, как сильно горюет господин Нушрок по своей жене. Слуги в замке тоже повторяли потом эти сплетни, дескать, так господину тяжело, не может он смириться со смертью супруги, вон, даже на могиле ее со дня похорон не был ни разу, и лучшего друга принимать у себя отказывается, и даже на свадьбу его не поехал, сослался на то, что траур не истек. На самом же деле траур был лишь удобным предлогом, ему просто не хотелось ехать на эту свадьбу, да и видеть Абажа лишний раз, если уж начистоту. Ну а что до досужей болтовни, ему, разумеется, не было до этого никакого дела. С тех пор прошло три с половиной года, но по сути ничего не изменилось в его жизни. Если, разумеется, не считать того, как подросла дочь. Это были единственные перемены, которые происходили и, помимо всего прочего радовали его. Безумно интересно было наблюдать, как она училась ходить, говорить, как она играла в детской, или во дворе. Вероятно, тетушка Акорос была права, когда говорила ему, что отныне все самое важное, что будет происходить в жизни, так или иначе связано с дочерью. И что самое главное теперь ― заботиться о ней, о ее благе. Что ж, если разобраться, то это не так уж и плохо, несмотря на все потери, что довелось пережить. Нушрок, вздохнув, вернулся к столу и вновь принялся разбирать отчеты управляющих зеркальных мастерских, следовало закончить с ними побыстрей. Неожиданно он усмехнулся, ему вдруг пришла в голову мысль, что не зря их королевство так и называют: королевством кривых зеркал. И дело не только в том, что идея его величества Топседа Седьмого жила и процветала, во многом, стоит заметить, его, Нушрока, силами. Но и его собственная жизнь прошла словно в отражении кривых зеркал: у него была настоящая любовь, но, глядя на отражение в кривом зеркале, он принял ее за предательство, и наоборот ― наблюдая вероломное коварство, счел его настоящей любовью и преданностью. У него был лучший друг, которого некогда он любил словно родного брата, но, увы, и эта дружба оказалась ничем иным, как всего лишь отражением в кривом зеркале. На самом деле это, как сказал ему тогда Абаж, всего лишь «деловые отношения». Что ж, таковыми их отношения и впрямь остались. Они сталкивались друг с другом изредка на приемах у его величества, у общих знакомых, посылали поздравления с памятными датами через слуг, при встречах же церемонно раскланивались, а если обсуждали какие-то дела, то обращались друг к другу отныне только на «вы». Ни он сам, ни Абаж почти и не вспоминали теперь о том, что когда-то были лучшими друзьями. За Абажа, конечно, он не мог поручиться, но сам Нушрок мог с уверенностью сказать, что не сожалеет об этом. Ну, если быть до конца честным ― почти не сожалеет. Нушрок отодвинул корреспонденцию и, чуть поморщившись, встряхнул головой. Следовало поскорее отвлечься от воспоминаний, иначе потом будет только хуже: это путешествие по волнам, поэтически выражаясь, памяти может растянуться на остаток дня, а после и ночью не заснешь. Это уж совсем хуже некуда. Неожиданно его отвлек от раздумий шорох, он поднялся с кресла и удивленно приподнял брови: на пороге стояла Анидаг. Дверь была чуть приоткрыта, судя по всему, от сквозняка, и потому девочка без труда смогла войти. Сейчас она стояла, не сводя глаз с отца, внимательно изучая его. Нушрок усмехнулся: это казалось совершенно невероятным, он, честно сказать, терялся в догадках и не мог понять, в чем причина, но дочка ни к кому в доме не была так привязана, как к нему. Несмотря на то, что навещал ее лишь утром и перед сном, если бывал дома (а иной раз он отсутствовал в замке чуть не по нескольку недель кряду), но стоило маленькой Анидаг только увидеть отца, она готова была ходить за ним хвостом день-деньской напролет, ревниво оберегая его внимание ото всех. Судя по всему, она считала, что оно принадлежит только ей одной. И в глубине души Нушрок был рад и чрезвычайно горд. Ему нравилось, что хотя бы один человек на свете смотрит на него так ― с бесконечным обожанием и восхищением, поскольку обычно на него смотрели с жалостью, с почтением, страхом, ненавистью и даже презрением. А вот такую искреннюю радость и любовь он видел только в огромных черных глазах своей трехлетней дочери. И его сердце, словно лед на солнце, начинало оттаивать, и душу наполняли тепло и покой всякий раз, стоило ему только взглянуть на нее. ― Анидаг, ― он прикрыл дверь, подошел к девочке и наклонился к ней, ― вы здесь одна? А где ваша кормилица? ― Там, ― дочь неопределенно махнула рукой куда-то в сторону, ― пошла в комнату. Тетя уехала (это ему было прекрасно известно: тетушка с утра уехала в город, ей понадобилось срочно купить какую-то ткань для шитья), а я хочу с вами! ― Ну, раз вы так желаете, моя дорогая, то, ― он подхватил девочку на руки, ― извольте, можете остаться здесь. И где все-таки носит эту паршивку, что она бросила вас совсем одну? ― пробормотал он. ― Паршивка! ― проговорила Анидаг. ― Не надо, ― засмеялся Нушрок, ― дитя мое, не повторяйте плохих слов за своим отцом, иначе нам с вами обоим влетит потом от тетушки. ― Паршивка! ― снова четко по слогам повторила Анидаг, растягивая звук «р», который она совсем недавно научилась произносить правильно, чем очень гордилась и демонстрировала это умение при каждом удобном случае. ― Да уж, ― усмехнулся он, ― следует все же признать, что это правда, потому что если я еще раз увижу, что она бросила ребенка одного, я… ― Нушрок осекся, не дав очередному резкому словцу сорваться с языка, поскольку он и так уже успел изрядно пополнить словарный запас дочери достаточным количеством фраз, которые вряд ли стоит слышать и знать маленькой девочке. ― И ей влетит. ― уверенно кивнула Анидаг, обнимая отца за шею. ― Еще как, в этом не сомневайтесь, ― кивнул он. ― Может, все-таки нам пойти, поискать ее? ― Нет, ― дочка покрепче прижалась к нему, чтобы он не сомневался, она не желает больше оставаться одна, без него, ― я хочу с вами! ― Как скажете, принцесса! ― улыбнулся он ей. ― И где это вы, разрешите узнать, так перепачкались? ― спросил он, заметив темно-розовые разводы на щеке девочки, и доставая платок. ― Мне Аклеб дала малину. ― Ах, малину, ну тогда все ясно, ― отозвался Нушрок, вытирая щечку девочки платком. За малину Анидаг готова была, наверное, душу дьяволу продать. ― Пойдемте же, мне нужно еще разобраться с кое-какими делами, пообещаете сидеть спокойно и не мешать? ― спросил Нушрок, стараясь казаться строгим. Он снова сел за стол и усадил дочь себе на колени. Анидаг кивнула и тут же занялась чернильным прибором, стоявшим неподалеку. Нушрок покачал головой и предусмотрительно отодвинул важные бумаги подальше, поскольку один раз, когда Анидаг проиграла неравный бой с чернильницей, несколько важных депеш погибли безвозвратно. Платье дочери, впрочем, тоже было окончательно испорчено; тетка отчитала его, как мальчишку, он де слишком много Анидаг позволяет. А что он может сделать, если это почему-то свыше всяких сил: отказать ей, не говоря уж о том, чтобы отругать. Между прочим, тетка и сама души в малышке не чает, просто хочет казаться слишком строгой и непреклонной. Да, подумалось ему в который раз, видели бы его подчиненные, не говоря уж о работниках-зеркальщиках! Первый министр королевства, от одного взгляда которого все трепетали, будто кролики перед удавом, и слову которого все привыкли повиноваться, готов был беспрекословно исполнять все капризы трехлетней девчонки. Вот бы посмеялись! ― Мы ходили смотреть лошадок, ― сообщила вдруг Анидаг. ― Каких еще лошадок? ― рассеянно отозвался Нушрок, не отрываясь от своих деловых писем. ― Что? ― вскинул он голову. ― Только не говори мне, что эта… ― Паршивка! ― подсказала Анидаг. ―… что она водила тебя на конюшню! ― Нушрок считал, что дочери нужно привыкать к светским правилам и условностям, и потому называл ее на «вы», как того требовал этикет. Но иногда он все же забывался, говоря девочке «ты», и, честно говоря, так ему нравилось гораздо больше. «Лошадки» ― это была главная дочкина страсть, после малины, разумеется; она требовала рассказывать ей сказки о лошадках, рисовала лошадок, играла в лошадок, а уж если видела живую, то радости не было предела! На конюшню Нушрок разрешал приводить дочь только в своем личном присутствии после того, как однажды по вине зазевавшейся служанки и конюхов девочка чуть не угодила под копыта одного из самых норовистых скакунов. Нет, определенно, слуги в этом доме слишком распустились, следует попенять тетке, чтоб лучше следила за дисциплиной. ― Я хотела дать ей яблочко, ― Анидаг продолжала делиться впечатлениями о своих сегодняшних приключениях с отцом, ― а Бар сказал, что вы тогда его прибьете, и сам отдал ей яблоко. Я только смотрела! Вы его не бейте, отец, хорошо? «А этот новый конюх не такой болван, каким поначалу показался, не зря я его нанял», ― подумал Нушрок. ― Что ж, пожалуй, на этот раз не за что, ― отозвался он, продолжая просматривать корреспонденцию. Нушрок слишком увлекся и только четверть часа спустя, если не больше, понял вдруг, что в кабинете подозрительно тихо. Анидаг не теребила его без конца, отвлекая внимание, не донимала больше вопросами и просьбами. Он наклонил голову, посмотрел на дочь и увидел, что та заснула, сидя у него на коленях и держа его за руку (всего несколько минут назад вниманием Анидаг полностью завладел перстень с агатом, который она увидела у отца на пальце). Нушрок хотел было отнести ее наверх, в детскую, но, подумав, решил пока не будить ее. Он сидел за столом, не обращая внимания на то, что сильно затекла рука, смотрел на спящую дочь, время от времени гладил ее по черным, как смоль, шелковистым волосам и чувствовал себя на удивление спокойно. Неожиданно он понял, что именно теперь он может назвать себя абсолютно счастливым. Удивительно, но именно ей, этой маленькой девочке, оказывается, удалось то, что вот уже много лет не удавалось ни одному из взрослых людей: она вернула ему радость и покой. Все горести и несчастья, все ошибки, потери, поражения и беды, ― все разом вдруг померкло, ушло куда-то далеко, откуда, без сомнения, уже не было возврата. Здесь и сейчас осталась только его нынешняя, настоящая жизнь, и она вся целиком была сосредоточена на девочке с непослушными темными локонами, волной рассыпавшимся по плечам, и блестящими черными глазами под длинными пушистыми ресницами. Анидаг была еще совсем крошкой, и поэтому он был нужен ей. Она сама, наверное, подспудно понимала это: никто, кроме отца, не сможет защитить ее лучше. Но и она, в свою очередь, тоже была нужна ему, как никто и никогда. Нушрок понял вдруг, что если бы ее не было, или если вдруг он, не дай бог, ее потеряет, его жизнь снова станет абсолютно пустой и беспросветной. И ради своей дочери он сделает все, что угодно, лишь бы только она была счастлива. Впрочем, сейчас ему казалось, что это легко удастся, и отныне впереди их ждет только хорошее. Анидаг вздохнула и улыбнулась во сне; он осторожно провел рукой по ее волосам и прошептал: ― Спи, моя принцесса, пусть тебе снятся только хорошие сны. А я позабочусь о том, чтобы все они сбылись и наяву. Спи!

К О Н Е Ц