В отражении кривых зеркал

Когда-то давным-давно ее мать частенько любила повторять, что, дескать, коли пришла беда ― отворяй ворота. И как не раз показывала жизнь, мать была права. Акорос, к своему сожалению, уже не один раз смогла убедиться в правоте ее слов. Тогда, много лет назад, она, будучи еще совсем юной, совершила роковую ошибку, и вся жизнь пошла под откос. А потом, спустя много лет, история повторилась: сначала брат поругался с сыном, умер в одиночестве, горько сожалея о той ссоре. После, впрочем, какое-то время казалось, что все наладилось, счастье вновь вернулось в их семью, но… случилась ужасная трагедия. На самом деле Акорос ни на секунду не поверила, что бедняжка Акбулог могла совершить предательство. Вот только объяснить что-то племяннику было не просто трудно, а невозможно. Весь в отца ― такой же упрямец! Дальше вообще начался полнейший кошмар, потому что Нушрок привел в дом эту избалованную и эгоистичную девицу. Она пыталась отговорить племянника от опрометчивого шага, но он вновь не пожелал ничего слушать. Ну, ладно бы еще он без памяти влюбился в Афэ, а то ведь Акорос не покидало чувство, что он устроил эту свадьбу назло. Кому? Прежде всего, как она думала, Акбулог, хотя та к тому времени была уже мертва, ну и самому себе тоже. С другой стороны, со временем все могло наладиться, если уж не любовь, то хотя бы привязанность друг к другу могла соединить молодых супругов, особенно после того, как Афэ забеременела. Честно говоря, Акорос впервые за долгое время обрадовалась, ведь это означало, что пора оставить старые обиды и ошибки в прошлом, для всех с появлением ребенка должна начаться новая жизнь. Ну и потом, ее внук… Она и не надеялась уже дожить до такой радости! Но, видимо, это какое-то проклятье, нависшее над их семьей, потому что именно с того дня, когда стало известно о скором появлении наследника, в доме будто черная кошка пробежала. Начать с того, что между племянником и его женой состоялся разговор, после которого Нушрок вышел из ее спальни вне себя от бешенства и, как он это делал всегда, желая уйти от нежелательных бесед, и чтобы никого не видеть, заперся у себя в кабинете. С того дня муж с женой не разговаривали вовсе, а она так и не смогла добиться ни у одного, ни у второй, что же произошло. Конечно, кто не ссорится и не ругается с близкими, чего в жизни не бывает, но потом, после бури, солнце вновь показывается на небосклоне. Однако время шло, а ничего не менялось. Нушрок пропадал целыми днями в столице (Акорос не было дела до того, чем он занимался, поскольку ее с детства научили, что политика ― это дело сугубо мужское, женщине лучше не вмешиваться), а Афэ тоже решила устроить себе добровольное заточение и не практически не выходила из спальни. В добавление ко всему ей бывало временами очень плохо, так что Акорос приходилось в срочном порядке вызывать лекаря. Вот и сегодня Афэ нездоровилось с самого утра, и Акорос, беспокоясь и о ней, и о будущем ребенке, срочно велела слугам послать за лекарем. Тот, впрочем, сказал, что поводов для серьезного беспокойства нет, но все же госпоже следует поберечься и избегать волнений. Когда врач уехал, Акорос снова пыталась вытянуть из Афэ, что же в конце концов случилось, но та в ответ только плакала и твердила, что лучше бы ей умереть. ― Ну что вы, милая, ― старалась утешить ее Акорос, ― не нужно так переживать, в вашем положении это бывает, я понимаю, но все же постарайтесь не нервничать, все будет хорошо. ― Не будет, ничего уже не будет! ― горько вздохнула Афэ. ― Он ненавидит меня и никогда не простит. И вообще он больше со мной не разговаривает, а последние, его слова, обращенные ко мне, о том, что он выгонит меня, как только я рожу ребенка. ― Полно, дитя мое, не надо так, ― одобряюще улыбнулась ей Акорос, ― мало ли, что можно сказать в сердцах. ― Вы ничего не понимаете! ― раздраженно бросила Афэ. ― Пойму, ― кивнула Акорос, ― если вы мне расскажете, в чем дело. ― Почему вы меня жалеете, госпожа Акорос? ― спросила вдруг Афэ. ― Я ведь была не слишком-то добра к вам. ― Потому, дорогая, что у меня не каменное сердце, ― ответила Акорос. ― А кроме того, я не имею привычки воевать с теми, кто слаб и кому плохо. Итак, что же все-таки случилось? ― Спросите лучше у своего племянника, он вам подробно все расскажет! ― Да, но… ― Я не хочу больше об этом говорить, госпожа Акорос! ― Афэ отвернулась к стене, давая понять, что разговор окончен. Акорос покачала головой, поправила Афэ подушки, чем заслужила только очередное раздраженное пожатие плечами, и вышла, осторожно прикрыв за собой дверь. Нет, определенно нужно было что-то делать, и Акорос решительно направилась к племяннику. Хвала всем богам, на этот раз он не заставил ее ждать под дверью, только глубоко вздохнул, увидев ее на пороге. ― Тетушка, у вас какое-то срочное дело? ― подвинув ей стул, спросил Нушрок. ― Да куда уж серьезнее, дорогой, ― вздохнула Акорос. ― Скажи мне, наконец, что произошло? ― без всяких предисловий задала она свой вопрос. ― Когда? ― удивленно взглянул он на нее. ― Не надо, милый, не стоит разыгрывать передо мной непонимание, я же тебя хорошо знаю, и вижу, ты прекрасно понял, о чем я спрашивала. Но если желаешь, могу повторить вопрос: что у тебя произошло с женой? ― Она мне больше не жена, тетя, вот что произошло! ― отозвался он. ― Я все еще не понимаю, объясни, пожалуйста, своей старой и глупой тетке все толком. ― Ну хорошо, ― вздохнул Нушрок, ― я расскажу, надо было сделать это сразу, ведь вы, как никто, имеете право знать. Пока он рассказывал, Акорос чувствовала, что у нее разрывается сердце ― от боли и жалости к этим детям, которые еще так молоды, но которые уже успели наделать столько глупостей. Да, похоже, ничего в этой жизни не меняется, все это было раньше и будет повторяться снова и снова. А самое ужасное, что она ничем не сможет им помочь, разве что советом, но вряд ли племяннику сейчас нужны ее советы. Все равно они не помогут. ― Теперь понимаете, тетя, что она натворила? ― отвлек ее от грустных размышлений голос племянника. ― Понимаете, какую змею мы пригрели? ― Ты пригрел, ― грустно улыбнулась она ему. ― Что вы хотите этим сказать? ― Нушрок был явно ошеломлен ее словами. ― Понимаешь, ведь это же не я ее тебе сосватала, ты сам решил жениться именно на ней, ты привез ее сюда хозяйкой, ты отец ее будущего ребенка. ― Да, но я же не знал, что она задумала и совершила такую гадость! ― Не знал, разумеется, но это не значит, к сожалению, что ты ни в чем не виноват. ― Я виноват, тетя, да, ― еле слышно произнес он, ― очень виноват, но только перед Акбулог. И никогда не прощу себя за это! Но и эту мерзавку тоже не прощу, пусть даже не надеется! Акорос снова внимательно посмотрела на племянника и, коротко вздохнув, произнесла: ― Просто она влюбилась в тебя, вот и все. ― Что же это за любовь такая, дорогая тетушка, если ради нее можно уничтожить близкого человека? ― поморщился Нушрок. ― И неужели вы всерьез считаете, что эта особа способна кого-то полюбить? ― Почему нет? ― пожала плечами Акорос. ― Видишь ли, иногда любовь может быть и такой. Да, к сожалению, иной раз она может толкнуть человека на подлость, даже на преступление. ― И это по-вашему оправдание ее поступку? ― Родной, послушай, ― она снова улыбнулась и сжала руку племянника в своих ладонях, ― мы же с тобой не судьи, не адвокаты, к чему нам искать оправдания, или доказывать вину? ― Да, тетушка, ― кивнул он, ― вы, как всегда, правы. Не будем заниматься бесполезным делом, от которого никакого толка. К тому же, я все решил: она рожает ребенка и исчезает навсегда из моей жизни. Точка. ― И из жизни малыша тоже. ― Ничего страшного! Я, если помните, вырос без матери и, как видите, не погиб. ― Твоя мать умерла. ― Его ― тоже. Во всяком случае, для него именно так и будет. ― И куда же она пойдет, ты подумал? ― Только не говорите, ― вскричал вдруг Нушрок, ― что вам ее стало жалко! Мне нет никакого дела, куда она пойдет и что будет делать! Пусть отправляется на все четыре стороны: в монастырь, в прачки наниматься, да хоть в публичные девки! Акорос снова глубоко вздохнула, помолчала, собираясь с мыслями и наконец сказала: ― Хочешь, я расскажу тебе сказку? ― Сказку? ― опешил Нушрок. ― Тетушка, вам не кажется, что я давно уже вырос из того возраста? Лучше приберегите ее для своего будущего внука. ― Нет, не кажется, ― рассмеялась Акорос, ― хотя бы потому, что для меня ты все еще тот самый задиристый мальчишка, которому я тайком приносила сладости в комнату, где он был заперт, за то, что в очередной раз надерзил отцу. Тот самый, чьи разбитые коленки я лечила, когда ты падал с деревьев в саду, куда тебе непременно нужно было взобраться вопреки всем запретам. Тот, у чьей постели я сидела, когда ты болел, а я заставляла тебя принимать лекарства, хоть это было весьма нелегкой задачей, и, наконец, тот самый, который некогда не мог заснуть без очередной моей сказки. Тебе кажется, что ты давно стал другим: взрослым, мудрым, но для меня ты навсегда останешься прежним, просто потому, что я первой взяла тебя на руки, когда ты увидел свет. Именно поэтому для меня ты всегда был и останешься тем мальчиком, которого я воспитывала, и которого я очень люблю, несмотря даже на то, что иной раз он бывает излишне раздражителен и даже груб. Ты очень скоро поймешь это, когда сам будешь отцом. ― Тетушка… знаете, вы единственная женщина на свете, которой я восхищаюсь! ― Ну так вот, ― начала Акорос, ― давным-давно жила на свете одна девушка. Она была не сказать, чтобы писаная красавица, но и дурнушкой ее назвать было трудно. После смерти родителей (а ей тогда едва сравнялось двенадцать лет) они остались вдвоем с братом. Своего старшего брата, надо сказать, она очень любила, и у нее никого не было ближе и дороже него. Как я уже сказала, после того, как умерли их родители, она воспитывалась в монастырском пансионе, где получила соответствующее ее положению образование, обзавелась подругами, и в общем, годы, проведенные там, были для нее счастливыми. Когда ей исполнилось восемнадцать, она покинула пансион, переехала к брату, который к тому времени уже служил в армии его величества, ну и, как это всегда бывает с юными девушками ее круга, к ней посватался один очень хороший знакомый и друг семьи. Бравый военный, служивший вместе с братом в одном полку, высокий, статный, храбрый и благородный, ― о чем еще мечтать, правда? И я хотела бы тебе сказать, что она безумно влюбилась в него, они поженились и жили долго и счастливо, но нет. То есть, военный на самом деле очень полюбил свою невесту, а вот она… Он ей нравился, ей приятны были его ухаживания, и то время она думала, что тоже любит его, свадьба была объявлена, но неожиданно он вынужден был уехать в очередной поход. Свадьбу, естественно, перенесли больше чем на полгода, девушка поплакала, проводив жениха, и уехала к брату, который к тому времени уже вышел в отставку и женился, в поместье. И вот там… там она встретила лучшего друга своего старшего брата. Она тоже знала его с детства, они же росли все вместе, и она, когда была совсем маленькой, постоянно ходила за братом и его другом хвостиком, умоляя принять ее в их игры. А когда они стали старше, брат постоянно дразнил их женихом и невестой. Словом, она увидела его после долгой разлуки и поняла, почему не испытывала практически ничего, кроме уважения, к своему жениху. Потому что ее судьба, оказывается, навсегда связана с другим… ― Как же сильно я его любила! ― воскликнула вдруг Акорос, позабыв, что рассказывала «сказку» о девушке в третьем лице. Дальше она говорила уже только о себе, к чему лукавить? ― Я видела его… просто смотрела, как он сидел, закинув ногу на ногу, барабаня пальцами по подлокотнику кресла, слушала, как говорил о чем-то с братом, замечала, как он смотрел на меня, и внутри все пело от счастья. Я бы все сделала, что он мне велел. Приказал бы, я не знаю, утопиться ― пошла и утопилась бы, не раздумывая! А когда он мне признался, что… тоже любит меня, я думала, умру на месте. Потому что не бывает столько счастья сразу. И опять я хотела бы сказать: «И жили они долго и умерли в один день», ― но не могу. Он уже был женат. И потому, все, что мне досталось ― это только несколько мгновений, которые я вероломно украла у его жены. Он клялся, что все устроит, что мы будем вместе, а я… я делала вид, что верю. А потом я узнала, что его жена ждет ребенка. И вот тогда я решила… ― Акорос не замечала, что по щекам текут слезы, она только всхлипывала время от времени, и замолкала на несколько мгновений, чтобы справиться с голосом, ― я решила убить ее. Думала, избавлю его от этой пиявки, ведь он мой, только мой, какое она имеет право отнимать его у меня? Я достала яд, и один раз, когда они приехали к нам на обед… Я выгнала слуг с кухни, сказала, что сама приготовлю чай. Стояла с этим пузырьком над ее чашкой… Помню только, как сильно дрожали руки, я все никак не могла решиться, вот сейчас ― последний шаг, я ведь и пробку уже открыла, нужно только наклонить посильнее. Пять капель ― и она не будет больше мне мешать. Вдруг в этот самый момент в кухню зашла твоя мать. Не знаю, сколько мы стояли, с ужасом глядя друг на друга, и тут я отшвырнула пузырек, вслед за этим разбила все чашки, не заметив, что поранилась в кровь, и разрыдалась так горько и так громко, как за всю жизнь, наверное, не плакала. А твоя мать… помню, как она обнимала меня, укачивала, словно маленькую, шептала что-то, утешая. Брату, который тут же примчался на кухню, она сказала, что я просто нечаянно уронила поднос, поранилась и потому плачу. Она никогда ему не рассказала, унесла с собой мою самую страшную тайну… ― И что же потом? ― осторожно спросил Нушрок, когда она замолчала. Акорос вытерла слезы и улыбнулась: ― Ничего. Я порвала с ним раз и навсегда. То есть, мы, конечно, общались, но только как друзья и соседи. Хотя мне и было очень больно, но после того случая я поняла вдруг, как далеко зашла, и что меня спасло только чудо. Больше я не хотела так рисковать. Он… поначалу еще пытался вернуть меня, но я, ты знаешь, столь же упряма, как мой брат, как ты, и на сей раз уже не уступила. Ну а потом… я порвала и со своим женихом. Когда он вернулся, я все ему рассказала. Он, надо отдать ему должное, все равно не хотел от меня отказываться, сказал, что ему все равно, и он любит меня по-прежнему. Но я не могла и не хотела его обманывать, считала, что он не может связать свою судьбу с женщиной, которая чуть было не стала убийцей. Вскоре после этих событий умерла твоя мать, и я пообещала себе самой, что позабочусь о ее сыне, как о своем собственном ребенке. О тебе. Ну и… дальше ты знаешь. ― Почему вы раньше мне никогда об этом не рассказывали, тетушка? ― Нушрок обнял ее за плечи и поцеловал в щеку. ― Не так-то легко все это вспоминать, дорогой. Я решилась тебе сейчас признаться потому, что… Словом, видишь, как легко совершить ошибку, всего один шаг, одно движение, слово ― и ничего уже не поправишь. Остается только сожалеть и каяться. ― В этом вся разница, тетя, ― горько усмехнулся Нушрок, ― вы не смогли сделать этот последний шаг. Перейти границу. ― Кто знает, ― она вернула ему такую же горькую, полную сожалений усмешку, ― если бы Анидаг тогда не вошла, что бы я сделала? Я бы убила женщину, которая не сделала мне ничего плохого, если не считать того, что она просто была женой человека, в которого меня угораздило влюбиться. А хуже всего то, что вместе с ней я чуть было не убила и ее ребенка, который абсолютно ни в чем не был виноват. И знаешь, сколько раз я себя потом спрашивала, как бы я жила с этим? Я до сих пор не могу себе простить, что чуть было не совершила непоправимое. Это очень страшно и больно. Поэтому не думай, что твоя жена не страдает. Возможно, ей сейчас так плохо, как никогда. ― Тетя, давайте все же завершим этот тяжелый разговор. ― Конечно, как скажешь, но просто… обещай, что рубить с плеча все же не станешь. Обдумай все еще раз очень тщательно. В конце концов речь идет не только о тебе и о ней. ― Я все равно не смогу жить с ней, тетя! ― с прежней горячностью принялся убеждать ее Нушрок. ― Даже если пройдет десять, двадцать лет, я не смогу ничего забыть. Даже если вдруг и прощу (хотя это маловероятно), то… все равно не забуду! И потому ― я просто не смогу быть с ней. ― Я ведь тебя об этом и не прошу, ― отозвалась Акорос и ласково погладила племянника по руке. ― Я просто не хочу, чтобы ты страдал. Нушрок ничего не ответил, и, как когда-то давно, в раннем детстве, ища утешения после очередного нагоняя отца, придвинулся поближе к тетушке Акорос и положил голову ей на плечо. Она в ответ ласково обняла за плечи. ― Тетя, ― решился он задать давно мучивший его вопрос, ― можно я вас спрошу? Тот человек, ваш жених… Это случайно был не господин Куап? ― Догадался, ― усмехнулась тетка. ― Не так давно он справлялся о вас, и что-то такое было в его глазах, что я подумал, должно быть, вы были очень хорошо знакомы. ― Судьба, ― протянула Акорос, ― большая шутница. Столько лет… и вот ты по долгу службы попал под начало человека, который чуть было не стал моим супругом. Ну а про другого ты не спрашиваешь, потому что понял сразу? ― Отец Абажа? ― Говорю же, судьба, кажется, очень любит играть нами. ― Или издеваться. ― Ну, знаешь, с другой стороны, не нужно все сваливать только на судьбу. ― Тетя, ― Нушрок поднял голову и грустно взглянул на нее, ― скажите мне, почему в жизни все так… сложно и запутано? Почему мы просто не можем жить счастливо? Акорос долго молчала, потом нежно провела рукой по его волосам и тихо проговорила: ― Не знаю, сынок. Если бы мы могли ответить на этот вопрос, то и не страдали бы вовсе. Встреча с прошлым всегда мучительна. Акорос стояла у окна в гостиной, вглядываясь в ночную темноту, и картины прошлого словно оживали перед глазами, будто она снова стала той молоденькой наивной девчонкой, которая, не помня себя от счастья, рано утром, пока никто не видит, сбегала из дома в парк. В самом дальнем укромном уголке была беседка… Потом, много лет спустя, когда племяннику было уже около десяти лет, в дерево, росшее неподалеку, во время грозы ударила молния, и беседка сгорела. А тогда именно там проходили их с Наравом тайные свидания. Она потеряла голову от любви к этому человеку, это было словно наваждение, от которого однажды она вдруг очнулась: в тот самый вечер, когда стояла на кухне над чайной чашкой, намереваясь подлить яд сопернице. А теперь, спустя столько лет, такие же юные и неразумные дети наломали дров, разрушив походя и свои собственные, и чужие жизни. Вот уж воистину: сломать и уничтожить так легко, а вот исправить все, построить заново ― попросту невозможно. ― Госпожа Акорос, ― она вздрогнула от прикосновения к своему плечу и обернулась. ― Афэ, ― вздохнула она, ― дорогая, вы напугали меня. Зачем вы встали, ведь доктор велел вам лежать, вам нужен покой. ― Вы все знаете? Он сказал вам? ― пряча взгляд, спросила Афэ. Акорос молча кивнула. ― Вы тоже будете презирать меня? ― вновь спросила Афэ дрогнувшим голосом. ― Кто я такая, чтобы осуждать вас и кого бы то ни было, дитя мое? ― отозвалась Акорос. ― У меня попросту нет прав судить и презирать вас. Все совершают ошибки, иногда непоправимые, и я ― не исключение. ― Я хотела только… Понимаете, ― Афэ вдруг взяла Акорос за руку и крепко сжала ее, ― он не захочет теперь меня слушать, а мне очень нужно сказать… если я буду молчать, я просто не выдержу! Прошу, выслушайте меня! ― Хорошо, дорогая, как скажешь, ― Акорос взяла ее под руку, ― давай только присядем, так будет лучше. ― Ну вот, ― сказала она, помогая Афэ устроиться на диване, ― теперь я готова выслушать вас. ― Я, право не знаю, с чего начать… ― лихорадочно зачастила Афэ. ― Когда я… когда меня не будет здесь, вы… я прошу вас, позаботьтесь о ребенке. Обещайте, что вы его не бросите, потому что я не знаю, будет ли он любить его, а вы… вы другая! Вы не будете ненавидеть его только потому, что он мой. ― Я обещаю, обещаю, что сделаю все возможное для ребенка, Афэ, вы можете быть спокойны. ― Акорос, заметив, что Афэ вновь побледнела и ее снова бросило в дрожь, налила из графина, стоявшего на столике подле дивана, немного воды и протянула ей стакан. ― Выпейте, вам станет легче. И снова настоятельно прошу вас: успокойтесь. Я, как уже сказала, все сделаю. А кроме того, уверяю вас, ребенка все здесь будут любить. Все без исключения! ― Благодарю вас, ― Афэ залпом осушила стакан и поставила его на стол. ― Так я буду спокойна. Знаете, ― она вдруг подняла голову и посмотрела Акорос в глаза, ― кода я только узнала… я подумала, что этот ребенок мне не нужен, что я не хочу его. А теперь, когда я чувствую его внутри себя, я… О, если бы он мне позволил хотя бы немного побыть с моим ребенком, когда он родится. Хотя бы чуть-чуть… Но он не позволит! Он сказал мне… ― голос Афэ сорвался, и она, не выдержав, расплакалась. ― Не надо плакать, ― Акорос осторожно провела рукой по спине и по вздрагивающим плечам Афэ. ― Все образуется! ― Если бы я знала, ― сквозь слезы проговорила Афэ, ― что Акбулог отравится, и что он будет страдать по ней! Если бы все вернуть назад! Пусть бы он был с ней, и наплевать, что мне было бы плохо! Что так, что эдак, никакой разницы! Но если он так хочет, я уйду, хотя лучше бы мне умереть! Я ведь все равно умру, госпожа Акорос! Я умру. Без него! Без ребенка! Что я буду делать? Я не думала, не знала, что без него мне будет так плохо! А теперь… как представлю… Дальнейшие слова Акорос не могла разобрать из-за неудержимых рыданий. Афэ плакала, закрыв лицо руками, а Акорос, качая головой, гладила ее по голове и еле слышно шептала: ― Ох, дети, дети, что же вы наделали?