За Периметром Черной Полосы

      — Ты себе что, мозг отморозила? — Агрест будто подтверждал сей факт. — Разучилась говорить? — парень зло усмехнулся.       Маринетт сидела прямо на холодном асфальте, вовсе не боясь запачкать уже достаточно потасканное платье. Надменно смотрела куда-то сквозь бесцветный засохший цемент и делала вид, будто вовсе не замечала, как два безумно горевших глаза прожигали тело до дыр. Без интереса разглядывала каждую деталь серой дороги, пытаясь показать свое полное безразличие к сказанному.       И просто, ровным счетом, не говорила ничего. Его же увлеченность заключалась в простом раскуривании крепких сигарет, по доброй совести стащенных у отца. В затяге вдыхаемого никотина, белой дымкой развевающегося по небу. И уходом глубоко в себя, где творился полнейший кошмар. На большее он не был способен, и, к глубокому сожалению, Дюпэн-Чэн замечала это только сейчас.       В тот момент, когда было поздно что-то менять и стараться изменить. В те скоротечные минуты, когда все сходило на «нет» и шансов спастись совсем не оставалось в запасе израсходованных планов. А кроме тоскливо устремленного взгляда и нервирования Агреста, Маринетт сделать, по сути, не могла больше ничего.       — А ты себе ничего там не отморозил? — она презренно и искоса, лишь на секунду, перевела взор на парня.       — Ты так хочешь проверить это? — полоска сухих губ растянулась в полуулыбке.       — А ты уже и не против? — Дюпэн-Чэн раздраженно закатила глаза, чьи белки уже давно покраснели от слез.       Агрест небрежно держал рукой сигарету, отсеивая пальцами ненужный пепел. Откидывал голову назад, наслаждаясь черт знает какой пачкой подряд. Заменял своим любимым никотином кислород, искренне насмехаясь над Маринетт. И наблюдал за тем, как она жалко пыталась закутаться в его же пиджак и единственный источник тепла.       Почему-то жалел, что в эту прекрасную ночь здесь нет алкоголя, и не в его силах было поделиться с Дюпэн-Чэн банкой пива. Как-то расстраивался, что не сумеет почувствовать разливаемое по венам вино или нечто с этим похожее. А потом, просто опять хотел довести себя до тошнотворности, уже даже не ощущая, чувствуя везде едкий запах табака.       Его смех изредка казался нормальным, но сейчас точно не являлся таковым. Однако это не вызывало какого-то удивления у Дюпэн-Чэн. Ей было абсолютно плевать, что Агрест в открытую смеялся над ней, с ног до головы оплетенной его бредовыми мыслями. Было все равно, что смешанный аромат мужского одеколона врезался в ноздри.       Даже было все равно, что теперь она являлась частью всех его нерациональных идей. Голубые глаза лишь устало закрывались, и они больше не смотрели на то, что Дюпэн-Чэн — сплошные наркотики для чьих-то весьма воспаленных и впечатлительных мозгов.       — Зачем ты меня притащил сюда? — она склонила голову набок. — Сначала ты сорвал праздник, угнал тачку, мы оказались в лесу и… — голос дрожал от насмешки и сбитых слез. — Ты… Тебе вообще стыдно? — резко спросила Дюпэн-Чэн, не находя связи и смысла в своих словах.       — Ты не любишь мосты? — он задумчиво поднес к губам табачное изделие. — И вообще, хватит мне задавать тупые вопросы… — Агрест вальяжно оперся на перила.       — Что мы вообще здесь делаем? — Маринетт задумчиво посмотрела на парня, спиной опираясь на перила.       — Я же сказал! Не мешай мне! — радужка глаз вспыхнула зеленым свечением. — Видишь? Я расслабляюсь, — разум затуманивался новыми порциями ядовитого воздуха.       Маринетт устало вздохнула, изредка кидая взор, наполненный всей пустотой и отрешенностью. Недоумевающе оглядывала Агреста, удивляясь его спокойствию и полному отсутствию волнения. Лицо, увенчанное разодранными царапинами, было безразлично.       Словно это не он каждодневно сходил с ума, бесчувственно потрошил людские тела, которые после напоминали сломленных и никому не нужных кукол, с мертвецким, пробирающим до холода взглядом. Дюпэн-Чэн не подавала виду. Ее мысли по-прежнему цеплялись за недавние картины произошедшего, застряв крепко в мозгу. Они не хотели уходить из головы.       Искаженно проносились перед глазами и давили на разум. Не оставляли в покое Дюпэн-Чэн, от чьих мечт оставался только пепел и жалкие объедки. А он, к изумлению Маринетт, казался и вправду счастливым. Слишком умалишенным и странным.       Особенно, когда дело доходило до новой никотиновой палочки, что не значила для Адриана больше игры в отравление легких. Его будто и нисколько не трогало произошедшее, а следы от отцовских удушений словно существовали только для Дюпэн-Чэн, взгляд которой беспрерывно осматривал оголенную шею.       — Я просто хочу знать, зачем мы здесь, — Маринетт поджала под себя колени, что были все в запекшихся ранах. — Тебе что, так реально сложно это сказать? — по телу бегали мурашки от холода.       — Я не обязан делиться с тобой своими планами, — Агрест раздражительно фыркнул.       — А я не обязана с тобой везде таскаться, — она стиснула покрепче зубы.       — Но… Ты же Моя Принцесса, — Агрест на секунду расплылся в едкой ухмылке. — Ты должна быть со мной везде.       Дюпэн-Чэн пропустила мимо ушей пустые доводы одноклассника и не обратила никакого внимания на сбитый ритм смешков. Больше не смотрела на белоснежный дым, слабо выделявшийся в ночной темноте. И не устремлялась куда-то вдаль, где яркими огнями горел целый город. Ей было уже давно не интересно видеть все это, лишь неосознанно провожая идущую полным ходом ночь.       Плевать на недавно сорванный праздник, где происшествия никак не обошлись без участия ее «друга». Все равно, что тучи запластали все исчернялое небо, готовясь разразиться крупным ливнем. Внутри умирали надежды. Маринетт осторожно обнимала колени и плечи, утопала в большом для нее пиджаке, но уже не могла согреть свои руки и тело.       Воздух, напичканный сигаретным дымом и еле тронутый чем-то по-настоящему полезным, морозно заполнял внутренности и придавал каплю бодрости. Она жутко хотела спать и повалиться прямо на промозглый асфальт, в то время как Адриан бодрствовал.       Он был полон сил, заряжен мнимой энергией, хотя и не спал сорок восемь часов подряд. Мозговые клетки отмирали, невыветренные из организма напитки мешались с затхлым запахом дыма, а хриплый голос прокуренно и так же нагло продолжал отзываться в тишине.       — Скоро тебя словит полиция, — резко оборвала Дюпэн-Чэн, не дав Агресту шанса договорить. — И я перестану быть Твоей Принцессой, — Маринетт поджала губы.       — Если и так, — Агрест остановился. — Признайся, ты бы не хотела этого, — он встряхнул полупустую пачку с еще десятком отравы для легких, пока Дюпэн-Чэн просто промолчала. — Да и тем более… Кому ты нужна? — брови вопросительно вскинулись вверх. — Кускам тупого мяса из колледжа?       Уголки его обветренных губ отразились в еле заметной улыбке, и когда он склонил голову слегка вперед, волосы незамедлительно спали на бледное лицо. Зрачки Дюпэн-Чэн неминуемо сузились и внутри, от чего-то вновь проснулась озлобленность.       — Я нужна одному кретину, который разговаривает со мной, — Дюпэн-Чэн скрестила руки на груди.       — Правильно, — Агрест утверждающе кивнул, вертя в руках серебристый нож. — Но кретинка здесь только ты… — озлобленно прошипел парень.       Дюпэн-Чэн безразлично вздохнула, как-то даже не до конца вслушавшись в его слова. Шатко встала с земли до сильного потемнения в глазах. И делала аккуратные медленные шажки, стараясь удерживать равновесие. Стойко шагала по мостовой, не чувствуя ни физической, ни щемящей в сердце боли. Ее преследовал запах алкоголя и сигарет, может быть потому, что он следовал за каждым проделанным шажком Дюпэн-Чэн.       Она шла вперед. Не останавливалась и смотрела вдаль, непонятно зачем уходя по мостовой. Не чувствовала, что ступни кровоточат, вновь стирая до дыр недавно полученные ссадины. Старалась не замечать, как ее с ухмылкой преследовал ходячий кошмар.       И лишь невесомо понимала, что слезы, не останавливаясь, продолжали стекать по щекам и размывать старые дорожки от растекшейся туши. Но, тем не менее, ей все равно было весело, даже когда внутри все трещало по швам.       Она слушала и дышала прокуренным смехом Адриана, что рвал на части барабанные перепонки. Не отвечала взаимностью на сомнительно радостное настроение Агреста, внешне будучи спокойной. Зарывалась в нуаровский пиджак, где-то в глубине души стыдясь использования его вещей. И сходила с ума от мыслей, которые уносили Дюпэн-Чэн в заброшенный госпиталь.       — Ты далеко собралась? — Агрест без труда догнал еле плетущуюся Дюпэн-Чэн. — Или мне тебе помочь остановиться?       — Ты так боишься, что я убегу от тебя? — Маринетт остановилась, стоя спиной к парню.       — Нет, — он растянул рот в гадкой насмешке, чуть не врезавшись в Дюпэн-Чэн. — Я могу отрезать тебе твои костлявые ноги, чтобы ты не смогла ходить.       — Но… Ведь ты боишься? — Дюпэн-Чэн медленно повернулась к нему. — Признайся, — едко протянула, повторяя чужие слова.       Непонятливость Дюпэн-Чэн тешила самолюбие Адриана. Ему нравилось наблюдать, как чье-то простое безразличие может окончиться криками, шумом и грохотом. Ей же нравилось вводить в глубокое заблуждение Агреста, припадки которого не имели ни контроля, ни точного времени.       Пачка небрежно грохнулась на землю. Сигареты поштучно развалились на мостовой. И он наступил на последние останки никотина, что заменяли чувство радости. Он стремительно шел вперед, хоть и делал это крайне незаметно. Дюпэн-Чэн неосознанно отражала его шаги, уходя на встречу пустоте. Назад. Туда, где были спасением лишь только перила. Спина готовилась врезаться в преграду.       А молчание почему-то как никогда нагоняло жути на Дюпэн-Чэн, что была не в силах предугадать последующую реакцию. Глаза блестели злостью и, на удивление Дюпэн-Чэн, еще до сих пор не уничтожили. Голова засорялась бесполезными мыслями. Пряди волос лезли в глаза, щекоча лицо и прилипая к липким от крови губам. Руки слабо дрожали, то ли от страха, то ли от холода, что давно успел ужиться в теле Дюпэн-Чэн.       — Я боюсь только того, что не успею продать твои почки на черном рынке, — Агрест раздраженно фыркнул, очнувшись после долгого транса.       Его лицо почему-то вдруг на секунду скривилось в непонятной гримасе, но так же резко стало недовольным. Он оскалился, не оставив за собой ни слова. Промолчал, но тем не менее, разозлился еще сильней от некого бессилия.       — Так почему же не убьешь меня, раз боишься не успеть? — Дюпэн-Чэн с притворной задумчивостью опустила голову к низу, словно и вправду размышляла о чем-то своем.       Дюпэн-Чэн уже не особо пугалась того, что Агрест с каждым раздраженным вздохом становился все ближе. Ей было плевать, что спиной ощущались мостовые борты. Просто отходила назад и, наверное, в глубине души радовалась озлобленности парня.       — Лучше бы ты заткнулась… — Агрест нервозно выплюнул.       — Ты не ответил на мой вопрос, — ее ответ без раздумий прозвучал в тишине.       Маринетт насильно зажмурилась и вскоре не успела сказать ничего. Адриан садистски улыбнулся, услышав ее нервозный и сбитый вздох. Пока по телу проходилась неприятная болезненная ломка, оно вновь столкнулось с железными перилами мостовой. Дюпэн-Чэн старалась не думать ни о чем, когда Агрест в открытую глумился над ее ничтожностью. Ей было до жути больно, но, не издав ни звука, она просто поджала окровавленные губы.       Ей было обидно внутри, что она, в принципе, не могла сделать ничего. Ненавидела себя. Скорее всего из-за своей бездейственности, которая проявлялась в самый неподходящий момент и рядом с самым неподходящим человеком. Бесилась, когда из Агреста вырывались его, по мнению Дюпэн-Чэн, наитупейший смешки. Раздражал смех, издаваемый его же прокуренными легкими. И запах сигарет, хаотично валявшихся у ног Адриана.       Ее бесило все. Даже глупая влюбленность, из-за которой раньше ноги невольно подкашивались. Голова гудела от бессонных ночей и слез, проложивших множество засохших дорожек на щеках Дюпэн-Чэн. На теле снова готовились появиться неисчисляемое количество синяков. Но Адриан не чувствовал вину. Только не в этой жизни.       — Потому что я не хочу делиться своими любимыми вещами! — он сорвался на крик на последних словах. — Тупица! — голос был раздражительным.       — Любимые вещи не обзывают, идиот, — Дюпэн-Чэн опустила взгляд ниже, чтобы не встречаться взглядом с одноклассником.       — Как же я тебя ненавижу! — он схватился за талию Маринетт, силясь не убить ее ножом или пистолетом.       — Ну давай, еще ударь меня, — брезгливо отозвалась Дюпэн-Чэн. — Скажи еще что-нибудь, — девушка слабо усмехнулась, силясь не разреветься без особого на то повода. — Ты же так хочешь этого…       Она стояла на самом конце обрыва, и уже нельзя было сделать шаг вперед или назад. Говорила, как и Агрест, абсолютно бессмысленный бред, который приходил в голову. И не находила себе места, когда была зажата как в жестоких тисках.       Под глазами оставались черные круги и разводы туши, а с губ срывались какие-то неведомые для парня слова, что все равно пропускал мимо ушей пустую и ненужную ему болтовню. С каждым разом скалился сильней, ощущая приливы злости и агрессии.       Сжимал хрупкие кости и ребра, что переминались в пальцах Агреста. И опять хотел разгневаться, постараясь оставить в живых единственного рядом с ним человека.       —… котик, — тихо и почти невесомо добавила Маринетт.       — Сука… — с бессилием прошипел Агрест.       Казалось, изо рта прямо сейчас побежала бы пена, или могло случится новое убийство. Он хотел потушить кучу сигарет об ее кожу, чтобы опять сделать больно. Мечтал разорвать на части, сжав ее хрупкое тело в своих руках, а затем просто сломать. Мысли бросались в крайности, как и навязчивые желания, что без разбору приходили в не самую светлую голову.       Парень держал ее у самых железных бортов, старался привести подскочившие нервы в порядок и начать нормально думать. Но этого не случалось. Вместо того, чтобы смириться со всем этим и перестать чувствовать в теле жуткий недосып, искусственную бодрость; он злился. Просто злился, слушая вскрики Дюпэн-Чэн от ломки в костях.       Садистки ухмылялся, когда его холодные руки так и норовились вырвать с корнем женские ребра. Сводил с ума Маринетт, только в этот раз по-настоящему, а не обворожительной улыбкой с обложки журнала. Вновь скусывал сухие губы девушки. До сочившейся из ранок крови, что отдавалась Маринетт самым мерзким вкусом. И давно стер с лица ее мимолетную улыбку, пропитанную злобой и испорченной юностью.       — Отпусти! — она сглотнула ком в горле, на секунду оторвавшись от парня.       Но Дюпэн-Чэн не остановила одноклассника. Ему, как, впрочем, и всегда было плевать на пустые просьбы Дюпэн-Чэн. Ему не мешали женские всклики. Нисколько не отвлекал посторонний шум с примесью всхлипов. И было даже как-то слишком все равно, что звуки полицейских сирен становились все громче. Плевал на то, что делать больно и причинять вред — не есть хорошо. Его веселило раздражение Дюпэн-Чэн, когда руки спускались все ниже.       Просто нравилось чувствовать минутную свободу, когда за плечами по-прежнему оставалось множество грехов и убийств. Было радостно казаться счастливым, пока внутри сгнивали остатки по-настоящему хороших воспоминаний. И все равно, что действие алкоголя давно закончилось, а сигареты отца валялись на неровностях асфальтированной дорожки.       Она, как всегда, плакала, а он не давал ей никакого человеческого покоя. Дюпэн-Чэн жалела обо всем случившемся, проклиная себя за свою беспечность; пока Агресту вздумалось в отместку вывести из равновесия ее спокойствие. Маринетт просто бесило его вечное безразличие, особенно когда это доходило до дешевых приставаний с этим до ужаса едким запахом перегара.       — Ты опять делаешь мне больно! — с глаз стекали ручьями слезы. — Отпусти!       Ее крики больше не были слышны. Абсолютно никому. Сорванный хрип слабо отзывался в тишине, оставясь таким же бесполезным. Дюпэн-Чэн опять кричала, все равно надеялась и не отспускала из рук останки мечт. Однако будто не понимала, что здесь никого нет и вряд ли кто-то сумеет помочь именно сейчас.       Было практически тихо, хоть издали уже звучал гул полицейских сирен, и все нажитые приключения готовились в одночасье провалиться. Никто не слышал ее восклики, когда женские бедра сжимались в его лапах. Никто не хотел знать об этом, даже если бы и попытался. И лишь она знала о синяках на собственной шее, которые были клеймом в виде кучи невольно полученных засосов.       По губам стекала свежая кровь от смачных прикусываний, а в голову, кроме как о прошедшей в лесу ночи, не лезло совершенно ничего. Мозг рисовал картины яркого весеннего города, когда на улице стояла глубокая осень и кроме смешанного аромата сигарет не чувствовалось ничего.       Парень ехидно насмехался, пока Дюпэн-Чэн рьяно старалась высвободиться и услышать что-то другое заместо идиотских издевок одноклассника.       — Остановись, — Маринетт полностью дышала табачным дымом.       — Нет, — Адриан ответил до боли безразлично. — Кричи сколько хочешь, — глаза вспыхнули огнем. — А если что, — парень как-то странно и легко улыбнулся. — Можешь даже стонать… — одна из рук провела лезвие по щеке, пока вторая поднялась чуть выше бедра. — Тебя никто не услышит.       — Они уже близко, — Маринетт невнимательно прислушивалась к шумам, что посекундно становились все громче.       — Тебе это не поможет, — Агрест приблизился.       Она сдавленно вздохнула, но все же промолчала. Агрест склонил голову набок. Зеленые глаза с безумством таращились на Дюпэн-Чэн, прожигая плоть донельзя. Маринетт было трудно признавать, что, отчасти, все сказанные им слова были правдой и не имели никакого отношения с ее выдуманным миром. Трудно было поверить в то, что мать неизвестно какой день лежала в больнице и в любую секунду могла очнуться от долгого сна.       Сложно было представить реакцию вечно спокойного отца на то, что ее без зазрения совести облапывала главная проблема Парижа. Весьма трудно было осознать, что эта самая проблема являлась вовсе не женского пола и каждодневно ранила чувства сильней наточенного ножа. И достаточно нелегко принять тот факт, что все началось с обычной и глупой ссорой с подругой.       А только теперь заканчивалось неописуемым бредом, который, подобно застрявшей в голове кассете, заставлял прокручивать все фрагменты недолгой жизни. Вечные семнадцать лет не отпускали и, кажется, сегодня хотели навсегда захватить расшатанную психику Дюпэн-Чэн постоянным распитием спиртного и гулянками до поздней ночи.       —Ты что, не слышишь меня?! — Маринетт озверевше таращилась на парня. — Тебя посадят!       — Зря надеешься, — насмешливо и как-то слишком легко ответил парень.       Вокруг слышались гулкие звуки, которые ежеминутно становились все громче и головной болью резали по ушам. Пространство будто сужалось, и Дюпэн-Чэн путалась в собственных мыслях. Одновременно стараясь оттолкнуть назойливого Агреста, она цеплялась за него, как за самую последнюю надежду.       Ей было плохо и неприятно чувствовать на себе унижения, а еще хуже то, что это был конец и, на самом деле бежать было уже и некуда. Отовсюду разносились голоса, грохот, вой полицейских сирен, и каждая минута становилась чем-то ценным.       Лучи восходящего солнца только слабо пробирались на дорожку мостовой, пока он трогал Дюпэн-Чэн. Просто так. Бессовестно и грубо, словно это оставалось в порядке вещей.       — Выпусти меня! — из голубых глаз градом лились слезы.       — Если бы ты этого хотела, ты бы убила меня, — Агрест, зачем-то облизнулся. — А теперь… Я утащу тебя с собой в Ад.       — Что ты несешь? — Маринетт изводила себя навязчивыми идеями, когда мужские руки, в конце концов, до хруста сжали теперь уже ее плечи.       Она не понимала ничего. Даже то, сколько времени ей пришлось потратить на смертельные игры с Агрестом. Не знала, с какой целью находилась здесь и почему так и не сумела прикончить парня. Ведь все людские страдания закончились намного раньше, а проблемы бы исчезли.       Мгновенно и только из-за одного нажатия на курок. Но этого не случилось, за что Дюпэн-Чэн проклинала себя и зависала на своей же волне мыслей. Она изредка кричала. Лишь потому, что ей были не в радость прикосновения Агреста.       Иногда ловила себя на том, что, скорее всего, за компанию с парнем сошла с ума и, кажется, должна была напару с ним гнить в клинике для таких же больных.       — Просто доверься мне, Моя Леди, — безразлично сказал парень. — В последний раз, — Нуар тихо посмеялся.       — Что… что это значит?       Лицо скривилось в недоумении. В глазах застыли слезы. Крик хотел сорваться, прозвучав откуда-то изнутри. Сотни вопросов без ответов застряло под ребрами. Агрест находился рядом, но ощущение пустоты не уходило, крепко оставаясь в трещинах сметенной прогнившей души.       Губы подрагивали от холода, а сердце с бешенством колотилось, до сих пор напоминая о пустом существовании. Он прекрасно знал, что дома его давным давно никто не ждет. И точно не понимал, как Дюпэн-Чэн хочется вернуть прежнюю жизнь, где ему приходилось играть роль доброго счастливого мальчика, а ей — прилежной дочери с фантазиями, полными красок.       Она стояла на самом конце, огороженном хрупкими бортами, чувствовала их спиной. Дышала ужасным перегаром. Терпела все это, понимая, что дальше будет только пустошь. Отходила назад, когда шаги неминуемо обрывались. Была вся измазана кровью, кучей ненужной косметики и мерзла в Агрестовском пиджаке, закрывавшим подол короткого бордового платьица.       А он лишь иногда смотрел в заплаканные, отливающие голубизной глаза, спуская взор на оголенные худощавые ноги.       Она снова от чего-то пускалась в безудержные слезы; а он лишь с каким-то интересом щурился и наблюдательно следил за ней. Сильно прижал к себе, да такой степени, будто пытался задушить своей злобой и ненавистью. Сжимал кулаками хрупкие кости Дюпэн-Чэн, которая уже и вовсе не хотела сопротивляться, задыхаясь в беспрестанном плаче.       Маринетт опиралась на него, как на что-то мягкое, и представляла на месте его совершенно другого Агреста. Того парня, что был добрым и отзывчивым, а не пьяно шатавшимся по подворотням в поисках новой жертвы. Сам Адриан же крепко держал женскую тушу и уж точно не придавался мечтам о том, что когда-либо сумеет насытиться местью за мать.       Знал, что, даже если отец и сможет выжить, то вряд ли будет горько вспоминать о нем. Принимал все, как есть, продолжая громко ненавидеть весь человеческий род. С тихим презрением слушал всхлипы Маринетт, уткнувшейся куда-то в мужское плечо. И хотел блевать от всей это сентиментальности, которая вдруг волной нахлынула на Дюпэн-Чэн.       — Не реви, Принцесса… — его рука слабо притронулась к иссиня-черным волосам. — Я заберу тебя из этого грёбаного мира, — с сарказмом озвучил Агрест.       Это нисколько не остановило Дюпэн-Чэн. Она громко расплакалась, больше не слушая указаний Агреста. С бессилием цеплялась за него, забыв, что как-бы не терпела его присутствия. Делала вид, что все так и должно было быть. Ощущала себя куклой в руках Агреста, что с каждой секундой все сильней прижимал ее к себе, словно стараясь от чего-то спасти или защитить от пуль.       Оставался всего один шаг, чтобы оборвать все. Оставалось мгновение, чтобы оказаться за пределами перил. Оставалось меньше минуты, чтобы шагнуть за периметр. И был лишь один единственный шанс не быть загнанными в ловушку.       — Ты будешь счастлива… — Адриан усмехнулся от своих же слов, а затем провел влажным языком по щеке Дюпэн-Чэн, блокируя ее любые движения и сжимая серебряный нож. — …Моя Леди.       Чуть меньше секунды. Всего одно действие. И цель уже была близка. Всего один громкий женский всхлип, и шаг в пустоту. Всего лишь блеклый момент, растянувшийся длиной во всю жизнь. И Дюпэн-Чэн даже не кричала.       Всего крупицы оставшегося времени, а перед глазами пролетали дни, долгие недели, месяца и года, которые скоротечно прокручивались в голове. Всего миг, и Агрест видел собственное детство вместе с пропитой юностью; а Дюпэн-Чэн — свою издавна крепкую семью. Всего один глоток воздуха, и Маринетт вновь переживала все чувства и влюбленность.       И всего лишь секунда, чтобы осознать в полной мере, сколько всего было потеряно за огромное количество прожитых минут. Но, почему-то, он и вовсе не жалел об этом. Агресту было плевать, что вряд ли когда-то ему исполнится восемнадцать. А Маринетт даже и не успела ни о чем пожалеть. Потому что не знала, что все могло оборваться прямо сейчас.       Всего один несчатный момент, когда она не чувстовала тела из-за сильной боли в виде усталости и «объятий». Из глаз больше не текли слезы. Ведь это был конец, самый настоящий конец.       Когда уже ничто не могло волновать, и смешанные крики полицейских, шелест осенней листвы, скольжение шин автомобилей проходили мимо ушей Дюпэн-Чэн, в голове которой до самого последнего звучал хриплый прокуренный голос.       И единственное, что виделось Маринетт — это яркие лучи рассвета, пробирающая до костей вода и ярко сверкнувший взгляд изумрудных глаз…