Дикая охота

***

Минсок спал, и в унисон с ним спал город. В комнате с плотно закрытыми окнами было душно и парко, ночь нависала над оранжевыми шарами фонарей. Он застонал во сне, забормотал, заворочавшись, задышал часто, будто птица. Простыня соскользнула, открыв влажно блестевшую в ночном свете ямку над ключицей: Лухан никогда не открывал ночью окна в доме. Лу открыл глаза, чутко вслушиваясь, высвободил затекшую руку из-под головы Миньшо, бесшумно выскользнул из кровати и на цыпочках прошел к окну. По ночам он часто так делал: пробирался к задернутому тяжелыми шторами проему, всматривался в ночной, пульсирующий город. Желтоватый маслянистый свет обливал его кожу, делая похожим на застывшую статую языческого божка. Он выглянул в зазор между плотными кусками ткани. Ничего. И все же Хань кожей ощущал, что они следят за ним. Иногда ему казалось, что его чувства снова стали остры, как и раньше, что он снова может ощущать невидимое, распознавать легчайшие прикосновения чужого взгляда, чуять терпкий запах преследователей. Иногда по ночам он приоткрывал входную дверь, раздувая ноздри, ощущал сладкий запах гниения, прелого мха и листвы, и понимал, что они побывали у его порога. Вдалеке шумели машины. Улица была залита электрическим светом, но повсюду шевелились тени. Иногда ему все казалось сном. По ночам к нему возвращались слишком яркие картины того, кем он был когда-то в немыслимом месте. Он бросил родных. Эта боль была реальной до сих пор. Лухан закурил сигарету и обернулся к Миньшо, спящему на кровати. Снаружи раздались голоса. Лухан прислушался и выглянул в окно. По улице шли двое парней навеселе. Он отметил, как они торопливо обошли темный угол, свернув под свет фонарей, и понял, что эта темнота не пустует. Он криво улыбнулся, снова схватившись за пачку сигарет на подоконнике, но потом передумал. По прошествии многих лет его чувства притупились, но внутри оживала уверенность, что неспроста все эти тени. Ветер разгонял ночную хмурь, и над фальшивым городским светом показалась полная в своем древнем великолепии луна. Значит, они его выследили. Неужели они собираются вернуть его обратно, как бы он не противился? Он кивнул в такт своим мыслям: его так просто не отпустят. Горчило во рту он страха и безысходности. От тревоги за Миньшо. Он не собирался возвращаться в Дикий лес, чего бы ему это не стоило. Он закрыл глаза: да, его завораживающая первобытность манила к себе – розовеющая полоска зари, догорающий костер, морозец, что щипал за щеки, пьянящая белизна первого снега. Но это было дикое и жестокое место – оно высасывало из людей все соки. Он вернулся к Минсоку, горячему, уютно свернувшемуся калачиком в кровати, прижался ближе, вдыхая такой родной запах, постарался успокоить сбившееся дыхание. Мин повернулся, раскинув тяжесть рук и ног на Ханя, забормотал, прижимаясь ближе. Ночь затихла, а затем с улицы раздался знакомый звук. Хань думал, что ему больше не придется его слышать. Вой волков. Он выбрался из тепла объятий, снова совершая паломничество к окну, чтобы убедиться, что это всего лишь игра воображения и обман слуха. Тени сгустились. Фонари гасли один за другим, не в силах справится с нахлынувшей темнотой. Хань попятился вглубь комнаты, и потряс за плечо спящего: – Миньшо, проснись! Миньшо! Тот продолжал мерно дышать, не открывая глаз. Хань схватил его за плечи. Затем приподнял, но Мин оставался в его руках безвольной куклой. Он сжимал пальцы так сильно, что на коже Мина остались синяки. Бесполезно. Он выпустил Минсока, осевшего на простынях в чуждом ему сне. Он знал в глубине души, что этот момент настанет, но малодушно запрещал себе даже думать о таком. Они подобрались к нему вплотную, и дразнят, показывая насколько сильны – сон Мина не обычный. Его затрясло. А ведь раньше он был мужественным и упрямым. Они все ближе. Они настоящие. Он знал это точно. Хань стал судорожно одеваться, лихорадочно думая, что может послужить оружием. Внезапно его прошиб холодный пот. Он закрыл дверь? Хань бросился в коридор и облегченно вздохнул – замок был заперт, и цепочка была на месте. Но пока он дергал дверь, тонкая полоска света в коридоре исчезла. Они пришли сюда. Все ближе. Хань щелкнул выключателем – в квартире света тоже не было. Ему было странно и двойственно: с одной стороны он уже думал об оружии, о том, как они себя будут вести, о Миньшо в спальне и путях отступления, но с другой он боялся до одури. Ему казалось, что это наваждение, дурной сон – не могут огромные черные волки бродить по улицам, выискивая его. Это расплата за предательство. – Я стал слишком трусливым… Слишком долго я не был в Диком лесу. Его руки задрожали, когда в дверь поскреблись тихо и робко, будто пробуя. А затем раздалось рычание, и дверь содрогнулась под ударами; снова наступила тишина. А после Хань почувствовал запах болота, прелой листвы и звериных шкур. Казалось, он оказался посреди леса, а его окружают, загоняют смрадно дышащие твари. Он ощутил на лице дуновение ветра, услышал шорох листьев под ногами, увидел сплетенные кроны деревьев и смутные тени. Хань заставил себя открыть глаза. Он дома, в городе, и паркет пола холодит босые ноги. Соседи мирно спят за стеной. Мир вокруг замер. Хань метнулся в спальню к Минсоку. Окна были распахнуты настежь, и из них открывался вид на бесконечный ковер из древесных корней и листьев, на который падал свет огромных, нездешних звезд. – Это обман зрения, – твердо сказал себе Хань. На полу валялась прелая листва, в углах угнездились поганки и мухоморы. В пятки вонзались острые сучки. Пахло сыростью и гнилушками, становилось все холодней, и Хань заметил, что изо рта у него вырываются облачка пара. Его колотило от холода, что пробирал до костей. Повеяло чистым запахом снега, а затем удушающими миазмами болота. За окном чернел лес. Над верхушками могучих деревьев плыла синеватая луна. Ее свет укутывал покрытые инеем ветви, и они вспыхивали мягким свечением. Хань почти по колено стоял в лесном мусоре, завалившем квартиру. Сзади раздалось приглушенное хихиканье, он резко обернулся – Миньшо безвольно лежал, раскинув руки, на его груди уселось черное существо с длинными паучьими пальцами. Оно гладило Мина по лицу. Темнота мешала рассмотреть все, но Хань увидел, что по постели рассыпаны желуди, палая листва и обломанные ветви терновника с сизыми ягодами. На веках Минсока лежали гроздья алой рябины. Хань вскрикнул, бросившись к нему, но существо цепко ухватило свою спящую добычу, мерзко взвизгнуло, и ловко перемахнуло через окно, затерявшись в лесных тенях. Лу в отчаянии закричал, беспомощно наблюдая, как тварь огромными скачками прыгает между деревьев, унося Миньшо все дальше. А затем за окном снова появилась привычная улица. Смех раздался за дверями – нежный, будто голос флейты, а затем они раскололись надвое и гулко шлепнулись вниз. В квартире стало тесно и парко от ввалившегося воющего черного звериного клубка. Хань ринулся вперед, к выходу, но один из зверей – поджарый, длинноухий, завыл и бросился на него. Слюна обрызгала лицо, а вонючий мех лез в рот. Волк прижал его лапой к полу, приблизив оскаленную морду к его лицу. В огромных янтарных глазах утонули черные насекомые зрачков. Красные прожилки рассекали полыхающую радужку. Острые зубы блеснули в лунном свете. Паника и страх придали Ханю сил. Он закричал и извернулся, ударив волка в черный, блестящий нос. Тот заскулил, откинутый с силой в угол, но его собратья не медлили: он ударился о подоконник, а затем ощутил осколки стекла, впивающиеся в плечо, и зубы, рвущие лодыжку. Казалось, его сейчас стошнит, в ушах звенело, он будто со стороны смотрел, как его тело летит вниз, к серому равнодушию асфальта. Он улыбнулся. Вот и все. Интересно, больно ли разбиваться? Но лицо мазнули хрустящие листья, он ударился боком о выступающую толстую ветку, летя вниз сквозь деревья к многовековому мху. Мир вращался калейдоскопом перед ним, а выступающие сучья, сквозь которые он продирался в своем полете, несли невыносимую боль. Он рухнул на мягкий мох, благодарно вжимаясь в его сырость и лежал так, потеряв счет времени, а затем поднялся на ноги, прижимая левую руку, с которой капала на землю кровь, к ноющему боку. Деревья вокруг казались бесконечно высокими, пронзающими небесную твердь. Лунный свет путался в них, не озаряя макушки, а внизу царил мрак. Под ногами влажно ухало, хлюпало и чмокало. Стволы деревьев слабо фосфоресцировали. Тянуло разложением, сыростью и тлением. Он втянул ноздрями пахучий, густой воздух, а затем открыл глаза, и их наполнил мрак. Он прозрел, и к нему вернулись вспоминания. Дикий лес. Родной дом. Гиблое место... От его тела отделился слабый светящийся силуэт оленя, и рванул в чашу. Ему нужно было найти Миньшо...

***

Минсок очнулся у границы леса, всматривающегося в него древними жестокими глазами. Мин чувствовал себя неуютно – он был чужеродным элементом, слабым и мягким существом, совсем не подходящим этому месту. Деревья были старыми, как сама Земля. Казалось, изборожденные морщинами лица взирают на него, и Мин ощущал себя потерявшимся ребенком. Узкая, едва различимая тропа вела между мощными, узловатыми корнями деревьев. Ветви нависали над ней, пряча тропку в темноте своей листвы. Было тихо, как на дне моря. Не слышно ни птиц, ни животных, ни насекомых – всех обитателей человеческих лесов. Воздух был тяжелым и влажным, остро отдавал мускусом и гнилью. Налетающий порывами ветер доносил сладкий аромат ночных цветов. Луна метала копья света меж ветками. Мин двинулся вперед, неловко ступая босыми ногами по рыхлой земле; он ощущал, что за ним наблюдают настороженно, выжидающе. И отчего-то знал, что это были не люди. Обманчивое тихое спокойствие без предупреждения сменилось движением. Что-то напоминающее грациозный силуэт оленя кружилось в снопах лунного света, бежало за ним. Мин ощущал это присутствие со всех сторон – преследователь то отставал от него, то прятался в темноте, то возникал в лунных лучах, но держался рядом. Это успокаивало. Мин понял, что сбился с тропы и идет в каком-то неизвестном направлении. Огни засверкали в темноте, рисуя узоры слишком яркие и пугающие для смертного. Эти бесплотные огни блуждали меж деревьев, рисуя замысловатые узоры. Они казались живыми, и Мину казалось, что он чует в них злое озорство и исступленное безумие. Огни пели чарующие песни, сладко маня его. Птицы кричали и выли – эти звуки были полны насмешки и предупреждения.

***

Тени удлинялись, острыми пиками пронзая воздух. Непроницаемый покров черноты нарушало зеленоватое свечение гнилушек и редкие вспышки светляков. Минсок стоял босиком, ежась от холода в тонкой футболке. Хань остановился, прислушавшись: – Они тут, Мин. – Кто? – зашептал тот горячо и испуганно. Сердце колотилось в груди. Хань схватил его за руку: – Молчи, молчи. Тишину нарушил шум листвы. Зашептали-зашуршали: – Пришел, братик. Мин подскочил от испуга. И тут же тьма зашевелилась, захихикала, заголосила на все лады: – Что же ты наделал, брат? – пропел звонко один. – На кого ты нас променял? – обиженно и угрожающе шепнул другой. – Как ты посмел водиться с человечишкой? – зло выкрикнул третий. – Он воняет железом, – рыкнул кто-то, и стало снова тихо. Минсок с ужасом вгляделся в тьму: сотни глаз сверкали в темноте. Он понял, что их обладатели на деревьях. Раздался шум, и еловая шишка больно ударила по голове. Мин охнул, потирая ушибленное место. Хань крикнул в темноту: – Не трогайте его, он мой! Минсок ощутил, как по щиколотке поползли вверх пальцы, а потом глаза, привыкшие к темноте, заметили в свете гнилушек что-то черное и большое, будто трехлетний ребенок, с длинными лапками. Он дернулся в сторону и упал на землю, запутавшись в корнях деревьев. Темнота вновь разразилась смехом. – Оставь его в покое, Ель, – выкрикнул Хань, и Мин заметил, что его глаза засверкали так же ярко, как и у скрытых в темноте. – Что ты задумал, братец? – голос пел в ночи, как хрупкая флейта из тростника. – Ты сбежал от нас вслед за этим смертным, а теперь привел его обратно? Ты безнадежен… – Отдай мне его глаза, – пролаял хрипло другой голос. – А мне – косточки! – Нет, – сурово ответил Хань. – Вы не посмеете. Забыли, кто я? Невидимые глазу заулюлюкали, зарычали, а затем просвистело что-то над головой, и Мин упал лицом вниз. Его потащили куда-то – в рот забивалась перегнившая листва. Он пытался вырваться из костлявых пальцев, но слышал крик Ханя – никогда еще его голос не был таким страшным и бешено-свистящим. К испугу примешивалась злость, и Мин стал извиваться, пытаясь зацепиться руками за корни деревьев, но только ехидный смех звенел над ним, и тяжелая рука ударила его по затылку. В глазах брызнули искры, а ноздри наполнил запах крови. Он ощутил, как кто-то тяжелый прижал его к земле, но затем раздался вопль, и тяжесть исчезла. Ему помогли встать – так же бесцеремонно, как только недавно сбили с ног. Он открыл глаза, и сразу же моргнул от яркого света. В руках Ханя плевалась искрами сухая еловая ветка. Он очерчивал ею полукруг, отгоняя невидимых глазу мучителей. Брови его гневно сошлись на переносице, а в зеленых болотных глазах пылал огонь гнева. Голос из темноты примирительно пробормотал: – Прекрати, братец, мы просто шутили, опусти ветку. Но Минсок уловил нотку злости, смешанной со страхом, в нем. Вспыхнули светляки, освещая говорящего. Высокий и нескладный, с кожей цвета опавшей листвы, растрепанный и остроухий. Раскосые глаза горели зеленым светом, а улыбка была широка и обнажала ряд острых зубов. Его одежда – простая и свободная – была украшена полосами пушистого сизого меха, янтарными бусинами, отполированными кусочками костей и маленькими черепами полевых мышей. От него пало еловой хвоей, раздавленной ежевикой и грибами. Он был самим дыханием осеннего леса. Минсок украдкой взглянул на руки, которые держали его, будто куклу. Они были шестипалые, с острыми ногтями, покрытые жесткими волосами. Он поднял взгляд, наткнулся на широкое лицо с толстыми губами, глазами-плошками и крючковатым носом, и обмяк в руках чудища. Высокий ухмыльнулся и проговорил: – Меня зовут Ель, а друга моего – Гнилушка, и он не слишком умен, но добряк. Хань убедил нас, что не стоит с тобой так обходиться. Хань отбросил тлеющую ветку в сторону. Свет, идущий от гнилушек, то становился ярче, то угасал, и в этом пульсирующем отсвете Мин никак не мог разглядеть выражение лица Ханя. Ель улыбнулся еще шире. Казалось, на лице остались только горящие зеленым глаза и белые зубы. Мин содрогнулся – настолько древним и нечеловеческим было лицо Еля. Он шутливо поклонился, указывая рукой на чернеющий вдалеке холм, но глаза его оставались холодны. – Пойдем, братец Лу, ты знаешь, отец тебя уже ждет. Он искал тебя семь лун и недоволен, что ты так исчез. Мин думал усердно: семь лун – это семь месяцев? Они познакомились пять лет назад, и он все думал, кого же Хань ему всегда напоминал. Парня из его то ли сна, то ли воспоминания. Вот он, шестнадцатилетний, бродит летом по лесам, потому что в гостях у бабушки больше делать нечего. Неловко зацепившись за корягу, кубарем катится в овраг. Болят спина и плечи, руки вымазаны жирной плодородной землей. Что-то не так. Ноздри раздуваются от густого запаха прелой листвы и острого мускусного – зверя. Он лежит навзничь, не в силах подняться; приоткрывает глаза и вжимается в мокрую землю. Перед Мином сидит невысокий хрупкий парень. Обычный, если бы не его совершенное в своей нечеловеческой красоте глаза и венчающие голову рога. Мин издает нечленораздельный звук, и пытается отползти, но тело его не слушается. Существо наклоняется ближе. Язык проводит по розовым губам. Он начинает говорить осторожно, будто пробуя человеческие слова на вкус: – Ты цел? Минсок тогда позорно упал в обморок, а когда очнулся, рядом никого не было. А в двадцать два он познакомился с Лу. Теперь его слова, сказанные при первой встрече, обретали иной смысл. "Мы виделись несколько месяцев назад в лесу". Тогда Мин подумал, что он говорит про новый паб. Они стали пробираться к холму, утопая в древнем мхе. Сзади шумно сопел Гнилушка. Мин улучил момент, и шепнул Ханю: – Кто они? Откуда ты их знаешь? Братец Лу. Хань переплел их пальцы и сжал так сильно, что Мин чуть не вскрикнул, а затем коротко ответил: – Лесная кровь. Моя кровь.

***

Фэйри… Как он сразу не догадался? А ведь Минсок любил читать легенды старины. Подростком он излазил все окрестные леса в попытках найти Зачарованный край. Он представлял их другими: воздушными созданиями – тонкими, прозрачными, со слюдяными крыльями, пьющими росу из цветочных бутонов. Эти же были совсем иными. Смуглые, поджарые, с торчащими костями ключиц, с широкими ртами, полными острых зубов, с горящими болотной зеленью глазами, в теплых шкурах, измазанные кровью и жиром. Эта процессия шла, пришептывая, скалясь и подвывая. Мин охнул – острая колючка впилась в пятку. Ель захохотал, смотря на его сморщившееся лицо, мазнул длинными пальцами по губам, жарко прошептал: – Скоро будем дома. Хань зыркнул хмуро, но смолчал. Они шли так, казалось, около часа, пока не остановились невдалеке от неприметного холма. В воздухе витал сладковатый аромат разложения и острый – свежевскопанной земли. – Будто свежая могила, – пронеслось в голове Мина. На волосах Еля сидели светляки, опоясывая голову, будто пылающий венец. Он снова поклонился, улыбнулся сладко, и проговорил: – Вот мы и пришли к нашему дому. По законам лесного гостеприимства, наделенный частицей воли отца, я приглашаю тебя… Он вопросительно посмотрел на Мина, и тот смущенно подсказал: – Миньшо. Он не знал почему, но назвал свое настоящее имя, то, которым его не называл никто, кроме Ханя. Последний слог сопроводила боль от резко впившихся в ладонь ногтей Ханя. Он вскрикнул, а Ель расхохотался, взмахнул рукой, но затем взглянул испытующе на Мина: – Красивое. Созвучное с нашим языком. Хань угрожающе зашипел: – Ты выпытал его настоящее имя, Ель. Он не знал, что творит, отдавая тебе в руки такую власть. Только посмей…. Минсок взглянул на Ханя – его волосы растрепались, он откинул их со лба, и в свете призрачных огней он увидел, что глаза его стали совсем раскосыми. Из них плескался зеленый огонь, будто изумруд, расплавленный в солнце. Уши его стали длинней, заострились, вытянулись, покрылись темной опушкой на кончиках. Мин вздохнул украдкой. Тут, в Диком лесу, он все острей понимал, что привычный облик был лишь видимостью, и лес заявляет на Ханя свои права, обнажая его суть, заставляя как змеиную кожу сбросить свою человечность. Ель сморщил губы в полуулыбке: – Мне это ни к чему. Добро пожаловать к Лесному царю! Казалось, ничего не изменилось, только холм стал выше, а деревья образовали коридор. Ветви их были выпростаны вверх, как руки, а на них висело что-то темное и пахнущее гнилью – сотни больших и маленьких капель. Мертвые тела. Люди – дети, старики, взрослые; животные – кошки, овцы и собаки, некоторые уже совсем скелеты. Они мерно раскачивались, увитые лозами хмеля. – Жертвы лесу, – шепнул Хань, прикрыв глаза. Они двинулись по мертвой аллее к зеву входа. В холме открылся темный провал, будто отверстая в боку рана. Острый луч света, вырвавшийся из него, прорезал темноту. Раздался серебристый перезвон колокольцев, запели рожки. Свет все ширился, в ярких сполохах фигуры их спутников казались вырезанными из грубого дерева. Ель широко ухмыльнулся, сверкнул глазами, Гнилушка заворчал сзади одобрительно. В широкой полосе золотого света поднялась высокая дверь, украшенная затейливой резьбой: листья и цветы чередовались с искусно вырезанными лицами и химерными созданиями. Музыка манила, сводила с ума, заставляя идти в осиянный проем. Мин шагнул в этот проем, и звенела в ушах колдовская музыка, и дребезжал смех, и пели голоса. Он уже не замечал ни Лу, ни смуглолицых существ, не ощущал запахи гнили и прелой листвы – внутри разливался аромат фиалок и жасмина. Вокруг него, босого и бедного, со смехом и урчанием сомкнулась толпа, приветствуя гостя.

***

Миньшо как зачарованный смотрел на высокие белые стены, залитые солнечными лучами, на развевающиеся стяги, представляющими дома фэйри. Повсюду были статные мужчины в блестящих латах верхом на норовистых конях. Мост, легкий и ажурный, был переброшен через бурлящую пеной реку. В прозрачной воде плескались девушки, выныривали серебристыми и белыми рыбками, призывно смеялись. За мостом высился замок: башни слоновой кости кололи небо, змеился плющ и дикий виноград по стенам. Огромный зал был заполнен ткаными гобеленами, увешан острыми клинками. Хлеб таял во рту, мясо было нежным и сочным, а медовый напиток огнем растекался внутри. К нему подошел сам Лесной царь, сын золотоволосой Маб. Высокий, с золотистой кожей и зелеными раскосыми глазами. Потрепал по щеке длинными пальцами, унизанными перстнями. На его еще не подернутых сединой волосах покоилась корона из дубовых листьев. Мудрым ласковым взором смотрел на него, пил с ним хмельной мед, смеялся звонко и сладко. Знатные дамы в легчайших мехах, в золоте и серебре, со взглядом лани, бросали на него украдкой сладострастные взоры, а благородные рыцари в сияющий доспехах кружили вокруг него настороженно. Только Хань остался тем же: босым, измазанным в грязи, исцарапанным, пахнущим терпким потом, с сумеречными тенями под глазами, с мерцающими изумрудами глаз. Голова кружилась и все вокруг тонуло в тумане. Хмель бурлил внутри. Он помнил, как Лесной царь шептал ему: – Зови меня Кай... Какова на вкус твоя кровь, сладкая же? Оттого мой сын променял свой дом на тебя? Миньшо смотрел на море деревьев, подернутых золотистой дымкой, которой не было ни конца ни края. Ему казалось, что все это маневр, а он лежит скованный и немой, в груде листьев и веток, и всматривается в бесконечное холодное небо, а на глазах рябиновая тяжесть. Он помотал головой, отгоняя наваждение, и спросил заплетающимся языком: – Что это за место? Кай рассмеялся. Его глаза были более глубокого зеленого оттенка, чем у Ханя, будто зелень на болоте, успокаивающе обманчивая. – Дикий лес, конечно же. Изнанка мира, и её – Неблагой двор. – Мир должен быть понятен, а тут все смутно и неверно, – протянул Мин. – Так и должно быть, – хохотнул Лесной царь. – Пей, мальчик. Мин ничего не понимал. Лес нависал над ним, в рот лезла хвоя. Лесной царь, Ель и Хань превращались в смутные пятна. Он с трудом сфокусировал взгляд. Лу кривил рот в горькой усмешке, мед туманил разум. Был ли это мед?

***

Не было ни башен слоновой кости, ни реки, ни стен, увитых плющом – они стояли в пустоте, образованный под корнями могучего дуба. Из потолка торчали корни, белые, крепкие, словно кости мертвеца. В руках у них были деревянные чаши, а по земляному полу были разбросаны черепа и ветки, шкуры и меха, остро пахнущие смертью, пахучие травы и желуди. В яме посередине пылал огонь. По углам извивались кошмарные существа, большие и малые. Их глаза сияли болотным огнем, они визжали и выли. Лесной царь сидел на массивном троне – дуб и кости, остролист и плющ, поганки и желуди. Красные ягоды рябины мешались с каплями еще дымящейся жертвенной крови. – Долго же я тебя искал, сын, – размеренно сказал Лесной царь, подходя к Ханю. – Думал сбежать от меня? – Прислал за мной своих псов? Ладно. Но зачем тебе он? Чтобы сделать побольней? Ты же знаешь, что Дикий лес убьет его, как любого смертного. – Я хотел лично увидеть того, на кого ты променял родную кровь, – ухмыльнулся Кай. Лухан мрачно взглянул на отца: – Я люблю его. – Да неужели? – прищурился Лесной царь. – Ты готов связать судьбу со смертным? Потерять защиту лесной крови, начать стареть и в конечном итоге умереть? Его лицо скривилась от сожаления: – Моя кровь, подумай. В моем царстве у тебя будет столько времени, сколько ты пожелаешь, – его улыбка была обольстительной, а кожа блестела в свете пламени, как гладкое дерево. Хань сверкнул глазами и едко проговорил: – К чему оно мне без него? – Тогда ты должен знать, что обратного пути не будет. Это не мальчишеские вылазки в человеческий мир. Думаешь, твоя кровь не видна? Они будут жаждать ее, охотится за тобой. Нельзя жить меж двух миров. Пусть Дикий Эдрик выберет, в каком останешься ты, и останешься ли. Таков закон леса. Он полоснул руку острым деревянным ножом. Капли крови образовывали дымящуюся лужицу. Из земли медленно появились два черных рога, что венчали выбеленный череп, присыпанный листьями. Предводитель Дикой охоты, верный раб его отца, вызванные из послесмертия. Скелет обрастал плотью. Хань задрожал. За время, проведенное среди людей, он уже забыл, каким жестоким был его мир, и каким было оружие Лесного царя, его карающая длань – древнее и опасное существо. Эдрик ухмыльнулся широко, по-волчьи, и оскал его белых зубов выражал триумф. Огромные рога венчали большую голову, а в глазах светилось усталое могущество. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что он неутомим, и может бежать без устали долгое время, а затем с наслаждением разорвать настигнутую добычу голыми руками. Кожа его была темной, как медь. Он был голосом и смехом Дикого леса. В ноздри забивался жирный запах земли, и Хань жадно втянул его носом. Старые, забытые инстинкты ожили в нем. Ему хотелось драться, бежать прочь или упасть перед Эдриком на колени. Он был самой охотой, самим возбуждением от преследования, самой страстью, что капает красным с когтей и зубов, и был готов преклониться перед этой мощью, но что-то царапнуло слабо в груди. Он ощущал, что никогда не должен был сюда возвращаться – каждая клетка его тела вопила об этом. – Тебе придется бежать от меня и моих верных псов. Весь лес открыт для тебя. Беги любыми тропами, пробирайся любыми путями, и если найдешь путь обратно в город, то я прекращу тебя преследовать. А чтобы твои ноги несли тебя резво, запомни, что ты бежишь не только ради себя, но и ради того человечьего детеныша, толкнувшего тебя оставить твой дом и отказаться от рода. Хань закрыл глаза, и чей-то голос с затаенным предвкушением шепнул: – Беги!

***

Он побежал, окруженный мраком Дикого леса. Холм остался позади – черный провал слабо светился по краям, обрамленный белыми тонконогими поганками. Он бежал ровно и уверенно, с грацией молодого зверя. Все его сознание захватил бег. Он знал, что охота только началась. Кровь кипела от чувства опасности. Он услышал вой черных волков Дикой охоты, ощутил их жажду крови, желание вонзить (теперь уже дозволено) зубы в податливую трепещущую плоть. Он расхохотался во весь голос. Облачка пара от дыхания окутывали его, оседали тончайшим слоем инея на блестящей коже. Хань прикусил губу до крови: ему нельзя было думать о Миньшо, погруженном в колдовской сон, с кистями рябины на веках, бледного, увитого плющом и остролистом, закиданного листвой, погребенного в недрах холма. Он бежал, зная, что волки Дикой охоты будут бежать быстрей его, но он не мог так просто сдаться, или он не сын Лесного царя? Светляки кружили в воздухе, так что дорога была видна, но деревья росли все гуще, и Хань боялся, что может оступиться, запутаться в корнях и лозах. Он попытался выровнять дыхание и ощутить, в каком направлении двигаться. Граница леса и человеческого мира должна быть недалеко, лукаво спрятанная в темноте. Он надеялся, что, если отпустит мысли и тревоги, ноги сами выведут его к свету городских огней. Он спиной ощущал преследователей. Темные фигуры на призрачных лошадях, созданных из клубящейся тьмы. Горячая слюна, капающая со свесившихся алых языков гончих. Дикая охота с гиками неслась за ним сквозь лес. Дыхание перехватывало, ноги скользили по жирной земле, в боку кололо нещадно, и Хань запаниковал. Деревья становились все причудливей. Скрюченные, как руки паралитика, ветви цеплялись за волосы, возникали на пути, и Ханю приходилось постоянно уворачиваться от них, чтобы не упасть на скользкой тропке. За спиной раздались крики, резкие, будто карканье воронов, и Хань услышал тяжелый треск веток. Он вскрикнул от испуга и возбуждения, и ломанулся влево, в спасительную густоту шиповника. Когда он выбрался через заросли на другую сторону, кожа вся была усеяна маленькими рубинами, переливающимися в лунном свете. Но погоня отстала. Он огляделся – за стеной шиповника скрывалась небольшая поляна, сияющая голубоватым отсветом. Хань сначала решил, что это плотный рой живых фонариков, но затем понял, что эти фантомы – дети Маб, старой королевы. Они танцевали в лунном свете, с тоской всматриваясь в темноту, ожидая живых, чтобы поведать им о своем былом величии. Осколки старого мира, еще более древнего, чем Дикий лес… Хань задержал дыхание и как можно тише стал пробираться к деревьям, по дороге срывая пахучую кошачью мяту, в изобилии росшую на поляне, и растирая ее по коже, чтобы отбить запах. Это мало помогло. Он уловил острым слухом дыхание зверей, окружающих его с двух сторон. Он резко остановился, чтобы не выдать себя ни единым звуком, и осмотрелся. Из-за деревьев появились волки; в свете звезд их мех казался присыпанным пеплом. Они шумно нюхали воздух, задрав морды вверх, выискивая его след, но холодная ночь была безветренной, и они никак не могли напасть на след. Один из них, поджарый, с подпалиной на боку, направился к гутой тени, в которой прятался Хань. Глаза сияли желтыми лунами. Он осторожно сделал шаг к гуще деревьев, но тут же затряс головой и фыркнул – острый и терпкий запах кошачьей мяты лишил его на миг обоняния. Хань улыбнулся ликующе, а затем побежал по прямой, стараясь двигаться бесшумно, но порыв ветерка донес густой и сытный запах его крови, и волки бросились за ним следом: они рвали друг друга, стараясь добраться до добычи первым, чтобы кинуть ее под ноги хозяину. Визг и завывания заполнили ночь. Но часть из них все же не прекращала погони – они неслись черными стрелами, сияя яркими глазами, неуловимые и быстрые, как призраки. Они окружали Ханя, загоняя его в кольцо. Его дыхание было неровным, внутри все болело от долго бега. Он уже явственно различал голоса всадников, пробирающихся между деревьями. Он, превозмогая боль и сковывающий страх, упорно прорывался сквозь кустарник туда, куда его неумолимо гнало предчувствие. Казалось, лес тоже ожил и следил за его бегом внимательными глазами – стволы деревьев казались древними морщинистыми лицами. Дикая охота загоняла его. Он знал, что они могли убить его уже несколько раз, но смысл погони не в этом. Измотать добычу, причинить ей боль, заставить умирать от ужаса… Хохот всадников отражался от деревьев, усиливаясь стократно. Они были уверены в своем превосходстве, и уже предвкушали финальный аккорд охоты – агонию еще теплого, истекающего кровью тела. Хань был весь в грязи, ссадинах и царапинах, пот щипал и жег свежие раны, во рту стоял медный привкус, но останавливаться для передышки было нельзя. Он бы уже свалился в изнеможении, если бы на кону стояла его жизнь. Но он бежал еще и ради Миньшо. Дикая охота вилась вокруг, визжа и загоняя Лу в ловушку. Всадники улюлюкали, обступая его полукругом. Их кони, созданные из тьмы, фыркали и тихо ржали, косясь алыми глазами, расступались перед своим господином. Из-за деревьев выехал Дикий Эдрик, предводитель охоты, на жемчужном коне, сотканном из лунного света. Его шкура сияла и переливалась, он легко нес грузное тело охотника, ровно перебирая тонкими ногами. Лу потерял всякое понимание, куда он добежал, и сколько ему еще нужно было бежать. Он изнемогал от боли в мышцах и боку, истекал кровью, и проклинал своего жестокого отца. Бежать дальше не имело смысла. Эдрик перегородил ему путь, и Лу вынужден был остановиться. Он опустил голову, покачиваясь от усталости. Эдрик чуть наклонился, улыбаясь торжествующе. Тени заметались между ветвей, светляки беспокойно зароились. Воздух будто сделался упругим и осязаемым от мощного желания пролить дымящуюся кровь. Резко пахло мускусом и потом, мокрой шерстью и отчего-то тонко и неуместно фиалками. – Ты быстро бежал, как и ожидалось от оленя. Это было славное веселье. Но от моей охоты еще никто не уходил, и всякий раз она заканчивалась смертью добычи. Прими же свое наказание с честью, достойной сына Лесного царя, и шепни последнее прощание смертному. Я окажу тебе милость, и передам твои слова ему перед смертью. Лу смотрел зачарованно в лицо Эдрика, только недавно обросшее плотью. Он сам видел, как его могучий скелет был мановением руки выдернут из-под земли, чтобы исполнить волю царя. Дикий Эдрик расхохотался, упиваясь своей властью и свободой, а затем наклонился еще ближе и проговорил с плохо скрываемой надменностью: – Даже сын Лесного царя мне не ровня в охоте. Он наклонился так близко, что Хань мог разглядеть синеватые сполохи на его радужках, вдохнуть звериный, кислый запах. Лу улыбнулся кротко, будто признавая превосходство, а затем дотянулся окровавленными пальцами до основания рогов, и резко потянул на себя. Охотник пошатнулся в седле, и скатился на стылую землю. Прежде чем он вскочил на ноги, Хань взлетел на жеребца, крепко удерживая уздечку, сплетенную из воды и огня, ударил пятками в бока, и конь легко понес его сквозь чащу. Хань гортанно кричал, погоняя призрачное животное, заставляя лететь все быстрей, так, что все вокруг сливалось в цветные полосы. За спиной он слышал разочарованный рев охоты, упустившей добычу, и шум разъяренной погони. Конь нес его через ночь, не касаясь земли. Лу припал к крупу животного, заходясь в кашле, вытирая ладонью кровь с губ, из последних сил сжимая зачарованную уздечку, дающую власть над созданием лунного света. Он чувствовал, что все ближе к своей цели – у кромки леса показались тусклые огни, совсем не похожие на призрачные сполохи болотного огня. Вот жеребец вынес его на залитую лунным молоком равнину. Темнеющая громада леса становился все дальше. В тот миг, когда он пересек границу Дикого леса, Лухан почувствовал, что часть его навсегда осталась там, похороненная меж узловатых корней деревьев. Огни города становились все ближе. За плечами Ханя колыхалась черная мантия из преследователей, но он не ощущал страха – они были слишком далеко. Конь светящимся копьем влетел за черту, отделяющую город от Зачарованного края, и остановился, как вкопанный, прижимая уши и тихо фыркая. Лу сидел неподвижно. Он сумел. Эта мысль казалась нелепой: никто еще не уходил от Дикой охоты. Жеребец, сотканный из лунного света, мерцал и переливался, дрожал призрачным видением. Лу перевел взгляд на свои руки, все еще сжимающие уздечку, вспыхивающую алым и синим, усилием воли заставил себя разжать пальцы и сползти с коня на землю. Тот, почуяв свободу, мотнул головой, и рассыпался звездными искрами, чтобы вскоре снова начать служить своему свирепому хозяину. Хань сел осторожно, склонив голову. Руки, все исцарапанные и покрытые коркой запекшейся крови, бессильно лежали на коленях. Его била дрожь. Только сейчас он понял, что полураздет и бос, и совсем окоченел от холода. Во рту было сладко, а в глазах темно. Ему показалось, что он умирает.

***

Минсок вздрогнул и проснулся мгновенно. Постель была смята, казалось, он боролся с кем-то во сне. Он резко встал, завертел головой. Рядом безмятежно спал Хань. Длинные ресницы дрожали, он чуть улыбался. Мин коснулся губами его лба, Хань, потянулся, сонно моргая. Мин потер висок рукой: – Мне снился странный сон... Лес без края без конца, полный невероятных существ. Я был на пиру Лесного царя, и ты там был... Такой... – Пугающий? – полюбопытствовал Лу. – Красивый... и печальный. – Это всего лишь сон,– сквозь зевок пробормотал Лу. – В душ я первый. Он отбросил одеяло, спустил босые ноги на пол, взъерошил пятерней светлые волосы. В прядях запуталась еловая хвоя. На паркете алела россыпь рябиновых ягод.