Дар

— Вишнёвый сироп, — произнесла у закрывавшей вход в кабинет директора статуи, Минерва МакГонагалл. Каменная горгулья вместе со стеной сдвинулась, открывая узкий проход. Уставшая и расстроенная волшебница остановилась на ступеньке, позволяя лестнице самой отнести её наверх. Больше всего на свете она не любила ситуации, в которых под сомнение ставили её честь. «И как ему только в голову такое пришло, — недоумевала профессор, вспоминая то, в чём обвинил её и директора Северус. — Чтобы я по приказу директора зачаровала Распределяющую шляпу для того, чтобы та отправила Малфоя на Гриффиндор?» — женщина покачала головой. Оказавшись у крепкой, дубовой двери профессор поправила мантию и, отдавая дань приличиям, постучала. Выждав несколько секунд, она вошла. В кабинете, вполне ожидаемо, было шумно. — Я никогда не ошибаюсь! — возмущалась Шляпа под клёкот феникса. Птица нервничала, как и всегда, когда нервничал её хозяин. МакГонагалл перевела взгляд на директора, его вид ей не понравился. — Прекратите мучать артефакт, профессор Снейп, — обратилась она к нависшему над столом директора декану. — Ох, спасибо, Минни, — сказала Шляпа, лежащая на столе, и приняла свой обычный вид, ретируясь с поля боя. Теперь в ней сложно было заподозрить магический артефакт. — Вместо этого, лучше давайте подумаем, как можно всё это исправить, — тяжело вздохнув, профессор опустилась в мягкое кресло. Игнорируя злые взгляды своего коллеги, она посмотрела на Дамблдора. — Никак, — ответил тихо директор. — Переходить с факультета на факультет нельзя. Это одно из четырёх основных правил введённых ещё самими основателями. Это закон самого Хогвартса, который я нарушить не могу, — портреты бывших директоров школы кивали, соглашаясь со словами действующего. — Я могу разве что предложить забрать ребёнка для домашнего обучения. — Вы прекрасно понимаете, что на это никто не согласится, — почти прошипел Снейп. — Если нельзя с факультетами, может можно перевести детей в другие школы? — спросила МакГонагалл. Разбираться с проблемами, возникающими из-за присутствия на её факультете потомственных слизеринцев, не хотелось. Такой опыт у неё уже имелся, и повторять его желания не было. — Ну что вы профессор, это тоже не возможно, — процедил Северус, — для того чтобы дети поступили в другие школы их должны отчислить с этой. А наш директор не может этого сделать. — Но почему? — удивилась Минерва. — Всё потому же, правила — недовольно ответил Дамблдор. — Я не могу просто так по своему желанию разорвать магический контракт между школой и учеником. Основаниями для исключения могут быть систематическая неуспеваемость, а именно три года на одном курсе. Или же нарушение правил Хогвартса повлёкшее за собой смерть одного из учеников. В таких случаях магический контракт между школой и учеником разрывается. Да, бывали случаи, когда выгоняли из школы без разрыва контракта или ученики уходили по собственной воле. Тогда он разрывался сам, через три года. Но это крайняя мера, потому что откаты по глупостям никто терпеть не станет, — директор достал из вазочки мармеладку и, начал демонстративно рассматривать её. Минерва нахмурилась. Порой Дамблдор вёл себя словно ребёнок. Вот и сейчас, вместо того, чтобы поговорить и прийти к какому-нибудь совместному решению он начал их игнорировать. Она хорошо знала директора. Такое его поведение означало одно — он всё для себя решил, а остальным остаётся только принять его решение. Как будет проходить процесс «принятия» Дамблдора интересовало мало. Минерва целиком и полностью доверяла ему, но порой хотелось иметь хоть какое-то значение, хотелось помогать, участвовать в принятии решений. Дамблдор достал вторую мармеладку, выбрав такую же, в форме медвежонка. Положив её рядом с первой, он сосредоточенно начал рассматривать зверушек. Сейчас Минерва многое бы отдала, чтобы понять, о чём он думает: сознательно ли игнорирует их с Северусом или обдумывает какую-то гениальную идею. — Северус, вам не стоит так переживать, — поняв, что в утешении расстроенного слизеринца на помощь директора рассчитывать бесполезно, нарушила тишину МакГонагалл. — Я проведу беседу с учениками. Всё будет хорошо. Мистер Малфой впишется в коллектив. — Вы меня успокаиваете или пугаете, Минерва? — усталость и разочарование в голосе её собеседника были слишком очевидны. Женщина опустила взгляд, хотелось сказать, что она понимает. Понимает ситуацию. И ей на самом деле было жаль юного Малфоя, как было жаль Сириуса. Блэк стал своим на её факультете, но потерял семью. В том, что так получилось, Минерва винила себя. Тогда она была слишком упряма и категорична и потакала своему ученику, поддерживая его в противостоянии с родными. Она много раз думала о том, почему поступала так. Для неё ситуация стала слишком личной. Она запуталась в собственном прошлом и в своих взаимоотношениях с семьёй. Ложь во благо, молчание во благо… Минерва с детства знала, что это такое. Постоянно умалчивать в присутствии отца, самого дорого для неё человека, о большей части своей жизни, сдерживать себя, изображать из себя ту, кем не являлась, чтобы не было скандалов в семье, чтобы не потерять своих родных. Отец принял их, но каждое напоминание о том, что они маги было для него болезненным. Потому она не напоминала и тихо ненавидела необходимость молчать и обманывать. Остальную свою жизнь она изо всех сил старалась освободить от этого. Никаких обманов, недомолвок и молчания. А ещё её всегда мучила мысль, а чтобы было, если бы она не приняла правила, не стала подстраиваться под отца. Отказался бы он от неё, любил бы меньше? Свою ситуацию она перенесла на жизнь мальчика, попавшего к ней на факультет. Мальчика, не побоявшегося бросить вызов своей семье, сделавшего то, на что у Минервы так и не хватило смелости. Потому она поддерживала его и боролась за него, как за себя. А потом она узнала, что Сириус предал своих друзей, и всех тех, кто стал для него новой семьёй. Она чувствовала, что на ней лежит часть его вины. Ведь единственная причина, по которой он мог так поступить — желание примириться с родными. Плохой мир лучше хорошей войны. И она сделает всё возможное, чтобы не повторить прошлых ошибок, чтобы её новым ученикам не пришлось оказаться перед таким ужасным выбором. — Пойдёмте? — поднялась она со своего места. Ей хотелось узнать больше о родителях своих новых подопечных и о том, чего ей стоит ждать. Возможно, удастся получить несколько советов. Беседовать на эти темы при Дамблдоре Северус Снейп не станет. К моменту, когда деканы покинули кабинет, на столе перед, всё таким же отрешённо задумчивым, Дамблдором лежали три золотистых медвежонка. Покопавшись в вазочке, директор вытащил из неё несколько мармеладных лягушек и принялся с ещё большим вниманием рассматривать свой золотисто-зелёный зверинец.

***

Никогда не верьте тем, кто говорит, что утро будет лучше вечера. Это ложь. Прошлое определяет будущее. Если вечером всё было плохо, к утру ситуация может либо остаться прежней, либо ухудшится. Вот Геллерт проснувшийся от собственного кашля, мог уверенно сказать, что ему стало хуже. Вчера он так и не пошёл в больничное крыло. Решил, что разумнее будет наведаться туда когда-нибудь попозже. Судя по всему, «попозже» наступило. Мальчик наколдовал «темпус» и убедился, что времени на то, чтобы не только посетить медведьму, но и позавтракать у него достаточно. А если он сумеет отыскать Больничное крыло быстро, то к началу занятий даже побочный эффект от лечебного зелья пройдёт. Последнее для Геллерта было особенно важным. Дело в том, что идущий из ушей дым был, мягко говоря, неприятен, отвлекал и сильно мешал концентрироваться. От одних воспоминаний ему нестерпимо захотелось почесать уши. А ещё это было просто не очень прилично, всё равно, что публично сморкаться, икать или пускать газы. Конечно, запаха у дыма, больше не было. Ещё в прошлом столетии зелье доработали, но вот появляться в обществе, пока не пройдёт побочный эффект всё равно было не принято. Пятнадцать минут спустя, размякший после душа мальчик отправился на поиски больничного крыла Хогвартса. Соседей Геллерт будить не стал. В компании, может, и веселей, но веселье потерю времени не компенсирует. Перси советовал им, не стесняться и спрашивать дорогу у людей, изображённых на картинах. Этим советом Геллерт планировал воспользоваться в полной мере. И первой его целью была Полная Дама, которая, к большому сожалению отсутствовала. Мальчик решил не паниковать из-за ушедшего по своим делам изображения и попытаться вспомнить путь самостоятельно. Из бесед с ребятами он знал, что лазарет находился на втором этаже, а именно, где-то на середине пути между выходом с башни их факультета и входом в Большой зал. К тому же, у него была теория, которую он хотел проверить. И даже если она окажется неверна, то ему всё равно найдётся с кем поговорить. Их вчерашний путь был усыпан картинами. Геллерту нравился такой Хогвартс. Вчера впечатление портила толпа, идущая рядом, сейчас же можно было почувствовать замок. Здание было будто живое. Почти тысячелетие здесь жили и колдовали сотни магов. Всё вокруг дышало магией. Старший Уизли вывалил на них кучу информации: о движущихся лестницах, разглаживающихся или вовсе пропадающих ступеньках; впрочем, свой характер имели в замке не только лестницы, но и двери. Они могли менять свой внешний вид и требовали вежливого обращения. Близнецы советовали ему быть с дверьми учтивее: не хлопать ими, не бросать открытыми, потому что те могут обидеться. Якобы несколько лет назад учился в Хогвартсе мальчик, имя которого никто почему-то не знал, зато были хорошо известны его заслуги. Герой этой истории, умудрился настроить против себя двери Хогвартса. Ни одна из них не открывалась ему, он даже в свою комнату не мог попасть или выйти, без посторонней помощи. Приходилось ждать соседей. За каждой открытой им дверью была каменная стена. Дети говорили о Хогвартсе так, будто он был разумен. Но они ошибались. Геллерт, бывший, в своё время, хозяином в мэноре, прекрасно понимал, что разумных зданий не бывает. А вот здания полные магией есть. И в этом плане Хогвартс превосходил все остальные школы. Он был основан за много столетий до того как они появились. А мэноры? Может, и были более древние родовые замки, но в них точно никогда не было такого числа активных магов. Так что, Хогвартс не был разумен, как могло показаться. Хогвартс был полон магии. А магия — это стихия и волшебники могли этой стихией управлять. В этом и состояла теория Геллерта. В возможности управлять замком. Он считал, что маг, обладающий достаточной силой и знанием, способен, к примеру, управлять движением лестниц, создавать новые двери и проходы. Когда Геллерт дошёл до лестницы, он закрыл глаза и, крепко ухватившись за перила, представил Большой зал. Маг просил у Хогвартса короткую дорогу до него. О Больничном крыле он не стал просить, потому что он не был там. Магия не любила сомнений и неясности. Контроль, концентрация и знание. Хочешь то, не знаю что, получишь неприятности и никак иначе. Поэтому он просил о пути к месту, в котором уже был, которое помнил. Лестница под его ногами качнулась, воздух вокруг наполнился звуками, но волшебник не отвлекался, в его мыслях было лишь нужное ему место. Он пытался вспомнить всё, каждую деталь: запахи, ощущения, даже рисунок витражей. Глаза он открыл, только когда лестницы замерли. Радоваться маг не спешил. Лестницы в замке и без его просьбы любили двигаться. Внимательно смотря по сторонам в надежде отыскать что-то знакомое, что он видел вчера, волшебник отправился вниз. Этот путь привёл его в тёмный и пыльный коридор, из которого он выбрался на ещё одну лестницу. Она была узенькой и шаткой. Казалось, что стоит ему чихнуть и лесенка, рассыпавшись, рухнет вниз вместе с ним. После был небольшой зал, ещё лестницы и коридоры и, что самое главное ни одной картины. Пора было признавать, что его план провалился. Скорее всего, банально не хватило сил. Расстроиться по-настоящему мальчик не успел, потому что, пройдя через очередную дверь, оказался в знакомом ему месте, в коридоре у Большого зала. Чувствуя себя чуть ли не владыкой мира, он прошёл в сторону холла с красивой мраморной лестницей. Царствование юного волшебника продлилось не долго. Шесть дверей своим дубовым равнодушием быстро спустили его с небес на землю. Зная, что шанс угадать ту, за которой скрывается дорога к Больничному крылу, минимален, маг не стал и пытаться. Вместо этого он отправился назад, в Большой зал. Там он рассчитывал найти помощь. Утро было раннее, поэтому не удивительно, что в зале было пусто, лишь за столом когтеврана сидела девушка. Недалеко от входа, возле стола факультета Хафлпафф, обсуждали что-то приведения, среди них Геллерт узнал сэра Николаса. Общаться с живыми было привычнее и комфортнее, но странная девица, накручивающая волосы на ложку и не отрывающая взгляда от книги, вызывала меньше доверия, чем знакомый ему по вчерашнему общению призрак. Сделав выбор в пользу знакомого, пусть и не живого, Геллерт направился в его сторону. — Утро доброе, — поприветствовал мальчик приведений. Сэр Николас был в компании красивой молодой женщины и тучного мужчины в монашеской рясе. — Извините, что отвлекаю… — Ничего страшного, — выдохнул призрак, по выражению его лица можно было сказать, что всё самое страшное с ним уже случилось. Геллерт растерялся, понимая, что момент для обращения он выбрал не удачный. Сэр Николас был чем-то расстроен. — Позвольте представить, — обратился призрак к своим собеседникам. — Мистер Гарри Поттер, ученик моего факультета. — Проповедник, — представился полный монах, — так жаль, что вы не попали на мой факультет, мистер Поттер. Хафлпафф вам бы понравился! — насчёт факультета Геллерт был не уверен, а вот призрак мальчику пришёлся по душе. Проповедник явно был из тех людей, про которых говорят, что хороших людей должно быть много. Он распространял вокруг себя ауру дружелюбия и тепла. Мальчику захотелось дотронуться до него, чтобы проверить, а почувствует ли он такой же потусторонний холод, как тогда, когда прикоснулся к сэру Николасу? Дама же не проронила ни слова. Её представили, как Серую Леди. Геллерт решил, что так её назвали из-за мантии, она была светло-серого цвета. Женщина легко кивнула и опустила печальные глаза на полупрозрачную, как и она сама книгу, что была у неё в руках. Волшебник понял, что категорически не согласен с таким прозвищем. В леди не было ничего серого, ну, кроме мантии. Красивая, с необычайно выразительной мимикой и печальными глазами, женщина была яркой и запоминающейся. Серость же невозможно запомнить. Узнав о том, что мальчик ищет Больничное крыло, сэр Николас, к радости Геллерта, описанием пути не ограничился и вызвался проводить его. Маг старательно запоминал дорогу, а его проводник то и дело печально вздыхал. Здраво рассудив, что ни человек, ни приведение не стали бы так явно показывать свою печаль, если бы не хотели, чтобы на неё обратили внимание, Геллерт, решил не бороться с собственным любопытством, и поинтересовался, что приведение так расстроило. Оказалось, что не так давно сэр Николас заинтересовался неким «Клубом обезглавленных охотников», он стал наводить справки, но ему достаточно грубо намекнули, что делать ему в этом клубе нечего, так как голова у него не отрублена. — Сорок пять ударов тупым топором! — возмущался призрак, — и всё равно этого не достаточно, чтобы я мог претендовать на членство в этом клубе! Закрытые двери, отказы и пренебрежение. Бывший Тёмный лорду было что рассказать на эту тему. Стучи и тебе откроют? Чушь! Если двери перед тобой закрыли, то стучать бесполезно. Это лишь унизит тебя и потешит самолюбие тех, кто внутри. — А сколько их? Охотников. — Десять, — ответил призрак, остановившись. — Вот, — порадовался мальчик такому ответу. — Знаете, я не думаю, что быть одним из одиннадцати обезглавленных охотников лучше, чем быть единственным и неповторимым сэром Николасом де Мимси, приведением башни Гриффиндор. Что о них известно? Ничего. А Почти Безголового Ника знают все. Сэр Николас задумчиво наклонил голову. Перо на его шляпе словно только что было вырвано из хвоста феникса из-за видимого сквозь него огня от факела. «Смерть не должна быть такой, — нахмурился мальчик. — Она должна отличаться от жизни. Сожаления, интриги, переживания, мечты и цели, чувства — это всё жизнь. Так можно ли считать приведений мёртвыми? Или они живы? Просто иначе». Однажды мудрый человек сказал Геллерту, что люди делятся на два типа: тех, кто ищет смерти и тех, кто от неё убегает. Приведения явно были из той категории, что встречи со смертью не желала, настолько, что смогли её избежать даже умерев. — Возможно, ты прав, — почти прошептало приведение, — нельзя сказать, чтобы я сильно жаждал туда вступить… — выдохнул он и, отвернувшись, добавил. — Просто не ожидал такого отношения. Геллерт искренне сочувствовал Николасу, поэтому постарался перевести тему. Всё что мог он уже сказал, а соглашаться с несправедливостью, жалеть — только делать хуже. Сама по себе ситуация ничего не значит, но если начать обращать на неё внимание, зацикливаться на ней, то она может превратиться в настоящую проблему. Вот он и старался отвлечь Почти Безголового Ника от неприятных мыслей. Постепенно разговор перешёл на учёбу. Оказалось, что Гриффиндор уже шесть лет не побеждал в факультетском соревновании. Скоро они оказались в широкой галерее, с высокими окнами, на которых были замысловатые железные решётки. Проход заканчивался резной двустворчатой дверью. — Вход в Больничное крыло, — махнул рукой в сторону двери призрак. Поблагодарив своего провожающего и пообещав заработать сегодня не меньше 20 баллов и вообще приложить все силы, чтобы их факультет получил кубок школы, Геллерт открыл дверь. Больничное крыло встретило мальчика запахом трав и тепла. Окна в пол выходили на восток и через них, всё ещё по-летнему тёплые солнечные лучи, проникали в комнату. Заправленные белоснежным бельём кровати стояли у стен ровными рядами, справа от входа стоял письменный стол. За ним был шкаф. В комнате было пусто. Решив, что уж в таком месте как лазарет, обязательно должны быть оповещающие чары, маг прошёл внутрь и присел на ближайший к выходу стул, ожидая медведьму. Блуждание по замку и общение с призраком отвлекало. Сейчас же Геллерт в полной мере ощутил недомогание. Сидеть ровно получалось с трудом, хотелось закрыть глаза и расплыться лужицей на ближайшей кровати. Вошедшую в комнату женщину мальчик заметил не сразу. Мадам Помфри появилась не со стороны входной двери, как ожидал мальчик. Дверь, через которую она вошла в комнату, была в боковой стене, видимо там была смежная с лазаретом комната. — И где вы только подхватили простуду? — покачала головой после быстрого осмотра медведьма. — В Лондоне под дождь попал, — попытался оправдаться мальчик, — промок. Ворча на взрослых, которые совершенно не следят за детьми и за тем, как они одеваются, медведьма направилась за бодроперцовым зельем. У мадам Помфри был приятный голос, а может, дело было в интонациях, но слушать её было приятно. Зелье было всё таким же отвратительным: горло словно обожгло, на глаза навернулись слёзы. И не запить его, не заесть ничем. Только хуже сделаешь. Полчаса минимум нельзя ничего есть, всё из-за синаписа перечного, входящего в состав зелья. Наконец-то Геллерт почувствовал жар, секунду спустя из ушей повалил пар. Немного смущаясь, не хотелось показаться излишне мнительным и глупым, Геллерт всё же попросил проверить его на проклятие. Мысль о том, что преподаватель мог причинить ему вред, теперь не казалась логичной. Особенный налёт фантастичности придавал этой мысли тот факт, что накладывать проклятия через зрительный контакт могли единицы. Это даже не беспалочковая невербальная магия, это уровень повыше. О таких магах легенды ходят, истории о них по ночам под одеялом как страшилки рассказывают. Но просто посмеяться над самим собой, своим страхом и забыть не получалось. Было в той боли что-то не правильное, не естественное. Вот и спросил, заменив, правда, профессора на ученика. Лучше уж быть глупцом и жить, зная, что ты дурень, чем быть умным и умереть, как дурак. Так что скептический взгляд медведьмы, мальчика не удивил. Ожидаемо. А вот вошедший в лазарет профессор по ЗОТИ был неожиданностью. Выглядел он совсем плохо. Загорелая кожа из-за бледности казалась серой, движения осторожные, не естественные, словно двигался он не так как привык, а так, чтобы больно не было. Тут даже основ целительства знать не надо было, чтобы понять, что приложили профессора чем-то нехорошим. Стало интересно кто и чем. Ответа, на эти вопросы Геллерт так и не узнал. Профессор пришёл за какими-то зельями, которые должны были передать с посыльным из больницы. Курьер задерживался, и мадам Помфри предложила Квирреллу подождать. Он согласился и, улыбнувшись, поинтересовался, что в столь ранний час привело сюда мистера Поттера. — Простуда, — промямлил тот отвечая. — А ещё мистер Поттер считает, что его прокляли, — дополнила Помфри, — в Большом зале, взглядом. Сарказм медведьмы профессор, к удивлению Геллерта, не поддержал. Вместо этого, пока мадам Помфри накладывала диагностирующие заклинания, он объяснил, чем было вызвано такое отношение. Оказалось, что Большой зал самое безопасное место в замке, потому что о любом использованном там заклинании сразу становится известно директору и деканам, а значит, если бы кто-то использовал опасное заклинание или тем более, проклятие, то об этом сразу бы узнали. Этого Геллерт не знал и очень обрадовался, что узнал до того, как попытался наколдовать что-нибудь не очень хорошее. Такие мысли у него были. Большой зал казался самым удобным местом для такого: много людей, много шума. Остальная часть беседы заставила мага задуматься, потому что эта часть была предназначена в большей степени для медсестры, а не для него. Профессор рассказал, почему нет ничего удивительного в том, что воспитанному маглами ребёнку могло показаться, что его прокляли взглядом. Оказалось, что в среде маглов было много суеверий, и образ магов сильно отличался от реального. Рассказал, о существовании такого, широко распространённого в среде маглов, понятия как сглаз. Когда вред здоровью наносится одним лишь недобрым взглядом колдуна или ведьмы. Геллерт понял, что у него большая проблема. Да, он стал больше знать о маглах, но меньше знать о магическом мире не стал. Изначально он планировал просто скрывать более обширные, в сравнении с другими учениками, знания по предметам. Теперь же понимал, что его отношение ко многим вещам отличается от отношения и восприятия к ним у маглорождённых. Самое печальное, что он не совсем понимал, как ему стоит себя вести, когда и чему стоит удивляться, что именно должно бы было его возмущать, настораживать, что должно было казаться странным или глупым. Внутри не было никаких ориентиров. Вот когда он очутился в семье Дурслей, они были. Хоть и не требовались. Тогда он просто вёл себя так, словно ничего не произошло, сохранял спокойствие в любой ситуации и делал вид, что всё вокруг ему знакомо. Теперь же нужно было изображать реакции не того, кто всё знает, а того, кто попал в новую для себя среду. И волшебник сильно сомневался, что справится. Мадам Помфри озвучивать вердикт не спешила, вместо этого она достала откуда-то тонкую книжку в мягком переплёте и внимательно изучала её. — Что-то не так? — вслед за мальчиком, обратил на это своё внимание профессор. Медведьма покачала головой. Она дотронулась палочкой до книжки, страницы замерцали золотистым светом. Геллерт понял, что это была его медкарта, а волшебница сохранила результаты диагностики. Наличие медкарты удивляло, тем более такой пухлой медкарты. Геллерт больницу не посещал, значит, все записи там были сделаны до его попадания в это тело. — Просто никогда раньше такого не видела, — поделилась всё же медик. — У мальчика от заклинания след остался. Я не про шрам, — пояснила она уже Геллерту, тянувшему руку к голове. — Первый раз вижу такое, — повторилась она. Под изучающими взглядами волшебников, Геллерту стало не по себе. Ещё и мысль, что там помимо шрама ещё что-то, не грела. — Это опасно? — спросил мальчик единственное, что его сейчас волновало, и сам удивился тому, как не естественно прозвучал его голос, словно он принадлежал другому человеку. — Нет-нет, — успокоила его ведьма, — это как, — замолчала она, подбирая сравнение, — магическая подпись. По комнате разнесся лёгкий звон колокольчиков. — А вот и посыльный, — сказала женщина, приглашая профессора следовать за ней. — Поправляйтесь мистер Поттер и постарайтесь больше не болеть, — пожелала она на прощание Геллерту. Взволнованный и не успевший толком расспросить медведьму, Геллерт вышел из лазарета. Пройдя через галерею, и добравшись до первой же ниши в коридоре, он присел, прислонившись спиной к стене. От попыток всё осмыслить начала болеть голова. А ещё этот идущий из ушей, периодически, пар! Волшебник отчаянно потёр уши. Шрам ему и раньше не нравился, теперь же он его ненавидел. Одно дело шрам, другое дело, когда тебе на лбу подпись поставили.

***

Наблюдая за тем, как Драко в очередной раз отправляет в полёт скомканный лист пергамента, Блейз порадовался, что у него нет причин для переживаний. Факультет для него просто место, люди куда важнее. А раз так вышло, что два самых ценных и перспективных, в плане связей, ученика отправились на Гриффиндор, то и ему делать на Слизерине нечего. Всё самое интересное будет происходить тут, на фоне красно-золотого безобразия. Малфой, и в этом у Забини сомнений больше не было, попал сюда против собственного желания. Паркинсон, как и положено будущей леди Малфой, отправилась за ним следом. А вот Нотт… в его версию «так решила Шляпа», Блейз не верил. Причин идти за Малфоем у него не было. Никакой дружбы между семьями нет, скорее наоборот. Оказавшись на Слизерине без Малфоя, Нотт смог бы многого добиться. «Вот бы узнать, что в голове у этого лопоухого твориться», — скользнул взглядом по нескладной фигуре своего соседа Блейз. Нотт читал. «Всё равно ведь узнаю», — мысленно погрозил он ему и откинулся на подушку. — Не нужно об этом писать, — произнёс Нотт, не отрываясь от книги, которую он, как думал Блейз, читал. Забини приподнялся, пытаясь разобраться, как Нотт узнал, что пишет Драко. Смятые письма, написанные до этого, были не тронуты, чтобы Нотт колдовал, мальчик не видел. — Это чужие письма читать не нужно! — вспыхнул Малфой. — И советы, что писать отцу, мне не нужны. Забини наблюдал, как раздражённый Драко собирает письменные принадлежности и разбросанные по кровати листы, и гадал, что же такое мог он написать. По пустякам вмешиваться и раскрывать возможность читать переписку никто бы не стал. «Мордред их дери, — ругнулся мальчик, так и не придумав достойного варианта, — надоело гадать!» — А что за ужасы он там написал? — обратился он к Нотту. Малфой застыл и посмотрел на него зло. Ссорится с ним Блейзу не хотелось, но спрашивать позже было хуже. — А тебе какое дело, Забини, что я пишу своему отцу? — не сдержался Драко. — Такое же, как и мне, — заговорил Нотт. — Ты, наверно, забыл, что вчера сказала декан. Каждый получит ровно то отношение к себе, какое заслужит самостоятельно, — на последнем слове он сделал акцент. — Втягивая в свой конфликт с Поттером отца, ты не только себе хуже сделаешь, но и нам. Сейчас нас воспринимают, как одно целое. — И что ты предлагаешь? Подойти и самостоятельно, — передразнил интонации Нотта Драко, — убить питомца Поттера? Думаешь, это сделает меня своим на факультете? Или позволить и дальше оскорблять меня и мою семью? Нотт поморщился. Блейз знал, что вчера Поттер и Малфой подрались. На Блейза герой впечатления не произвёл. Невзрачный и лохматый очкарик, в компании таких же нечёсаных ребят. Интересно, он по этому критерию себе друзей отбирает? Если так, то не удивительно, что прилизанный Драко стал его главным идеологическим противником. Как бы там не было, а Нотт был прав, конфликт с местным героем не лучшая идея. И неважно с участием ли взрослых или без них. Только вот по лицу Малфоя было ясно, что конфликта не избежать. — Есть у меня одна идея, — откладывая книгу, протянул Нотт.

***

В кабинет по истории магии Геллерт входил в отличном настроении. Спасибо соседям. Когда они пёстрой, в прямом смысле этого слова, толпой вошли в Большой зал, он смеялся так, как, наверно, ещё никогда в этой жизни. Оказалось, что Невилл захотел себе радужную жабу и Рон вызвался ему помочь. Некоторое время они мучали бедное земноводное «коларикусом», естественно безрезультатно. Видимо Рон забыл, что окрашивает заклинание только волосы. Желая доказать, что заклинание работает, Рон использовал его на Невилле. Успешно. Через некоторое время нормальную расцветку в комнате имела только жаба. Мальчишки, в волосах которых можно было отыскать все краски цветовой палитры, произвели в Большом зале фурор. Даже профессора не остались равнодушными. Декан оценила их выход в минус пять баллов и назначила отработку, за неподобающий внешний вид. А после уроков их обязали посетить Больничное крыло. На истории Геллерт планировал сесть с Гермионой, но решение поменял и сел с Роном. Ещё по пути к кабинету девочка умудрилась всех замучить. Она пугала даже больше, чем МакГонагалл, та просто сняла баллы и удалилась, Гермиона же объясняла. Сначала она долго рассказывала о том, как трудно зарабатывать баллы и как важно не подводить остальных учеников факультета, потом, когда она узнала, что Рон использовал заклинание на Невилле, начался ад. Ведь он использовал незнакомое заклинание на человеке! Заклинание, в правильной работе которого он не был уверен! В доказательство того, насколько это опасно девочка привела кучу примеров, чем искренне удивила Геллерта. Большая часть примеров была из учебников, но уже одно то, что она помнила не только основную информацию, но и все даты и фамилии пугало. На самом деле Гермиона была права, и Геллерт был с ней согласен, но она так категорично поучала всех, что соглашаться с ней не хотелось. Совсем. Вот он и сел с Роном, а к ней отправился Невилл. Единственный из всей их компании оставшийся для неё белым и пушистым. Геллерт был уверен, что используй Рон заклинание первым на, например, Симусе, никакой лекции от Гермионы они бы не услышали. Ожидая профессора, Геллерт пытался понять, что же она нашла в Невилле. Долгопупс был полным, как и Дадли, но если кузен был крепышом, то Невилл был другим, рыхлым что ли. А ещё он был мямля, ужасно неуклюжий и рассеянный. По мнению Геллерта ничего, что могло бы привлечь девочку, в нём не было. Так что он решил, что это был материнский инстинкт, а не влюблённость, как уверял его Рон. Историю магии Геллерт любил и искренне считал её одним из самых важных и интересных предметов. В магловской школе им преподавали историю, он ещё хорошо помнил, как удивлялся взглядам на исторический процесс у маглов. У них на первое место выходило общество, люди, события. История магии была посвящена магии. В книге давались опытные, практические и теоретические знания о магии и её законах; рассказывалось об эволюции представлений магов о магии. Естественно при этом учитывалась и история развития магического общества, но она была всего лишь фоном, показывающим, в каких условиях возникло то или иное знание. В детстве Геллерт зачитывался статьями на эту тему, после их прочтения ему в голову приходили различные идеи и теории, которые он обсуждал в переписке со своей бабушкой. Подчиняясь эмоциям, мальчик провёл пальцами по корешку книжки, на котором была написана её фамилия. По классу разнеслись возгласы удивления. Из классной доски степенно выплыл призрак пожилого мужчины. Лысый, сгорбленный старичок с белой бородкой, остановился у стола и, поприветствовав учеников, начал заунывным голосом, напрочь лишённым эмоций, читать лекцию. Дети поспешно схватились за перья и принялись записывать то, что говорил профессор. Такого Геллерт не ожидал. О профессоре Катберте Бинсе он слышал. «Невыносимый зануда, главная ошибка которого, занятие преподаванием», — так отзывалась о нём Тильда. Так что на многое он не рассчитывал. Но то, что профессор мёртв, было для волшебника новостью. «Такое чувство, что приведения тут на каждом шагу», — с тоской подумал мальчик, прислушиваясь к тому, что диктовал им профессор. В ту же секунду Геллерт поднял руку. — Профессор Бинс, — попытался обратить на себя внимание он, видя, что на поднятую руку приведение не реагирует, — Профессор Бинс! — сказал он ещё громче. — Да, мистер ммм… — Поттер, сэр, — представился Геллерт. — Мы первый курс и это первый урок, а вы начали диктовать лекцию с середины учебника. В классе раздались смешки. — Балл Гриффиндору за внимательность, — совершенно не реагируя на веселье в классе, сказал профессор и сразу же, не меняя тона, начал бубнить лекцию. Геллерт сел, но записывать то, что диктовал профессор, не стал. Тот в точности повторял учебник. — Не успеваю, — протянул через пару минут Рон и положил перо, — можно у тебя потом спишу? — прошептал он, и тут же, удивлённо и громко, добавил, — А ты что, тоже не пишешь? Гермиона, не отвлекаясь от письма, бросила на них укоризненный взгляд. — Он по учебнику диктует, — наклонившись к Рону, прошептал Геллерт, — один в один. — Круто, — заулыбался Уизли, — я спать тогда. Геллерту спать не хотелось, а не спать было не выносимо. Голос профессора вводил в транс. Дети вокруг один за другим опускали головы на парты. Одной лишь Гермионе было всё нипочём, и она всё так же резво водила пером по пергаменту. «Вот тебе и первые упоминания о магах…», — с тоской подумал волшебник. Тема была весьма интересной, но не в изложении профессора. На самом деле история магии начиналась раньше, чем появились «первые волшебники». Но о тех временах мало знали. Да и чёткого ответа о том, что было в то время так и не нашли, одни догадки и теории. Как появились маги, откуда взялась магия? — Профессор Бинс! — наученный прошлым опытом, сразу закричал Геллерт. Спать посреди урока, как остальные, он не хотел, вот и решил сражаться до последнего. Рон спал, и поговорить было не с кем. — Да, мистер ммм… — Поттер, сэр. У меня вопрос. Вы рассказываете нам о первых волшебниках, но откуда они появились, разве не было волшебников до них? — Хороший вопрос, мистер Поттер, конечно были, просто до нас не дошли сведения о них. Эпоха первых магов была предтечей становления магического сообщества. Они первыми начали заниматься исследованием магии, поэтому наш предмет и начинается с изучения тех времён. — А откуда магия взялась? — в девочке, задавшей вопрос тоненьким голосочком, Геллерт узнал Ханну Аббот. Сегодня у них был совмещённый с Хафлпаффом урок. — Что было раньше: маг или магия? — усмехаясь про себя, еле слышно, Геллерт озвучил вопрос, ставший яблоком раздора для многих поколений волшебников. — Боюсь, ответ на этот вопрос ещё не найден. Существует множество теорий возникновения магов и магии. Может кто-нибудь из присутствующих назвать наиболее популярные? Вопрос профессора застал полусонных ребят врасплох, руки подняли лишь двое: Геллерт и Гермиона. — Мисс, — сделал свой выбор мистер Бинс. — Грейнджер, — отчеканила девочка. В монотонности и скорости она смело могла составить конкуренцию профессору Бинсу и, если Геллерту не изменяла память, в способности цитировать наизусть книги тоже. Гермиона почти дословно пересказывала «Что мы знаем о магии?» Сандры Рей. Это была детская книжка, но весьма интересная и качественная. Почти все популярные теории можно было разделить на два вида: эволюционные и креационистские. Согласно первым, маглы под воздействием неких факторов: проживание вблизи мест силы, скрещивание с магическими существами и прочее, обрели возможность управлять магией. Креационисты, в отличие от эволюционистов, считали, что маги и маглы — это разные расы. Магия создала магов, маглов, магических существ и тварей и весь окружающий мир. Креационисты были сторонниками чистой крови и считали, что смешение крови с маглами или другими расами, сулит магам вымиранием. Отдельно стояла ещё один вид теорий, большой популярностью они не пользовались, но упомянуть о них было бы логично. Поэтому, когда Гермиона закончила говорить, так и не сказав о них не слова, Геллерт поднял руку. — Я хотел бы дополнить. Мисс Грейнджер рассказала только про эволюционные и креационистские теории, но существуют ещё тёмно-магические, — в классе воцарилась тишина, а все ребята уставились на него, — теории. Геллерту стало не по себе, причин для такого их поведения он не видел. «Да, теории были мало популярны, но были же. А они смотрят так, словно я что-то глупое или ужасное сказал», — расстроился мальчик. — Вы правы. Только на самом деле все теории можно разделить на два типа: тёмно- и светло-магические. Теории, упомянутые мисс Грейнджер, относятся к светло-магическим, потому что источником возникновения магов была сама магия. Сторонники тёмно-магических теорий считают, что магии, такой, какой мы её видим сейчас, не существовало. Они считают, что изначально маги могли использовать только тёмную магию: речь идёт о ритуальной, обрядовой магии основанной на жертвоприношениях. Ритуалы всегда проводились в одних и тех же местах, что со временем меняло их магический фон, так и появились первые места силы. Под влиянием тёмно-магических выбросов от ритуалов и повышенного магического фона происходили изменения, как в людях, так и в окружающей природе. Так появились маги, волшебные растения, животные и существа. И уже в процессе эволюции маги научились использовать светлую магию, не зависящую от психической составляющей. Эта теория наступала на хвост всем. Чистокровные не любили её за происхождение от маглов, светлые за то, что тёмная магия утверждалась, как «прародительница» магов. На вопросы учеников, профессору пришлось отвечать до конца пары, что Геллерта радовало, это было намного интереснее, чем слушать нудную лекцию. А ещё его порадовало, что за пару он заработал шесть очков для факультета, ещё пять получила Гермиона. И он очень надеялся, что теперь она забудет о потерянных по вине ребят пяти баллах. Когда они шли после пары на обед, Геллерт стал свидетелем небольшого, но приятного инцидента. К Малфою прицепились слизеринцы. Сам он старательно игнорировал белобрысого, тот поступал также. Что бы там их противная деканша не говорила, а хорошо относиться к Малфою, только за то, что он попал на его факультет, он не обязан. Были и расстраивающие его обстоятельства. Постоянное внимание. Бесконечные взгляды поверх глаз, на лоб, как напоминание о шраме. Он чувствовал себя как тот змей, в зоопарке. Редкая зверушка и кинуться на зрителей нельзя, остаётся только убегать. Вот он и потащил ребят из большого зала, сразу же, как только те перекусили, искать совятню. Гермиона пыталась убедить их искать библиотеку, но кому эти книжки нужны? А вот отправить письма родным хотели все, даже сама Гермиона. Так что решено было отправиться на поиски совятни, а если останется время поискать библиотеку. Совятня размещалась в Северной башне, добраться туда можно было двумя путями: с улицы или через замок. Перси, у него ребята спрашивали дорогу, советовал идти через улицу, потому что путь через замок был длиннее и опаснее. Он же и показал им выход на стену, это был открытый переход, попасть туда можно было из холла на третьем этаже. Вид со стены открывался восхитительный. Всю дорогу ребята развлекались тем, что пытались угадать названия башен. Гермиона и Симус ориентировались на описания из Истории Хогвартса, Рон на рассказы своих братьев, а Дин на фантазию. Геллерт всегда поддерживал варианты Дина. Северная, Западная, Часовая башни — слишком скучно, то ли дело Башня Тысячи Призраков или Башня Ледяной Стужи. Когда они входили внутрь, в этой части здания находились учебные помещения, Гермиона придержала Геллерта и спросила, где он прочитал о темно-магических теориях. Сказанное в ответ: «Не помню, в какой-то из книжек», Гермиону не удовлетворило. — Я прочитала все учебники и множество дополнительной литературы, — заявила девочка, — но там ничего про это не было! Геллерту оставалось лишь пожать плечами. Врядли даже премудрый Мерлин догадался бы, какого ответа ожидала от него девочка. Да, в детских книжках о таком не писалось. Оно и понятно, не зачем детям про жертвоприношения читать и прочие ужасы. Но нельзя было сказать, что это было какое-то секретное знание. Хотя… в воспоминаниях возник образ притихших одноклассников. Появилось ощущение, что где-то он точно ошибся. Происходило ровно то, чего он и опасался. «Надо вести себя более незаметно, — поругал сам себя маг, — не знаешь, что можно говорить — молчи». Путь до совятни вышел не близким, из учебного корпуса они вышли в крытую галерею, одна сторона которой выходила во внутренний двор и отделялась от него стрельчатыми арками. Внутри галереи были каменные скамейки, были они и во внутреннем дворике, недалеко от фонтана. «Идеальное место для свиданий», — решил для себя Геллерт. Встречающиеся им на пути парочки старшекурсников, подтвердили его догадку. Выйдя из дворика через очередной переход, они оказались у начала длинной извилистой тропинки, она была достаточно крутой и идти нормальным шагом не получалось. Приходилось спускаться почти бегом. Обратный путь по этой тропе должен был и вовсе быть мучением. Когда они добрались до Совятни — башенки, в которую вела шаткая деревянная лесенка, настолько крутая и не имеющая перил, что забираясь по ней, приходилось порой хвататься за ступеньки руками, Геллерт понял, что писать письма родным он будет редко. А если быть честным, то никогда. Дурсли таких подвигов не заслуживали. Внутри было грязно, чистым был только небольшой лакированный столик, стоявший тут, видимо, для того, чтобы на нём можно было написать письмо. Своё Геллерт уже написал, сообщил, что у него всё нормально, замок красивый, дети на факультете хорошие. Решив порадовать тётю написал, что уже скучает по её яблочному конфитюру. В Хогвартсе почему-то давали только тыквенный, грушевый и апельсиновый, мальчик уже успел расспросить старшие курсы. В остальном меню его радовало. Подумав немного, он написал ещё письмо для Дадли, всё равно делать было нечего, не сидеть же, наблюдая, как остальные пишут? Похвастался в письме, что у них один из предметов ведёт настоящее приведение. Такое его кузену должно было понравиться. Пусть завидует, в его «Вонингсе» такого точно нет. Письмо, правда, он так и не отправил. Вспомнил, что использование совиной почты для отправки сообщений в магловские общественные заведения запрещено, а школа Дадли, как раз попадала в эту категорию. Когда все письма были отправлены, выяснилось, что в библиотеку они не успевают. Впрочем, не только в библиотеку. На трансфигурацию они тоже не успели. Геллерта это не сильно расстроило, его бы воля, он бы вообще её прогулял. Ну, или опоздал на пол урока, хотя бы. А так всего лишь зашли в класс после преподавателя, а отчитали их как за полноценное опоздание. А вот на Гермионе лица не было. Вся первая пара, а трансфигурация сегодня стояла сдвоенная, была посвящена вводной лекции. Профессор МакГонагалл, надо отдать ей должное, показывала вполне зрелищные трансформации, был даже пример анимагического превращения. Так что в итоге у всех присутствующих в классе ребят глаза горели восторженным огнём, а руки сами тянулись к палочке, в желании, как можно скорее, повторить чудеса, которые им профессор показывала. Геллерт сидел спокойный, как удав. Трансфигурация никогда не была его сильной стороной. Для неё нужна была великолепная зрительная память, именно этим и определялось мастерство в данной области. Можно было выучить формулы и делать из коряги грубо сколоченную деревянную табуретку, а можно было трансфигурировать её в изящный табурет, на который и в мэноре гостя усадить будет не стыдно. А отличие будет всего лишь в том, насколько сложные вещи вы способны представить, насколько детально вы их можете себе вообразить. И тут именно зрительная память будет иметь большое значение. Вторая пара была практической, им предстояло превращение спичек в иголки. Декан написала на доске формулу — несколько достаточно длинных предложений. Дети заволновались. На самом деле, чем проще было превращение, тем длиннее и сложнее были формулы. Больше точности, чтобы компенсировать нехватку концентрации, знаний и опыта. Это на старших курсах формулы сведутся к простым фразам, а то и просто словам, зато воображению придётся работать в полную силу. Потому не имеющим способностей к этому предмету делать там нечего. Волшебница озвучила то, что написала. Класс несколько раз повторил хором за ней, учась ставить правильно ударения. После того как звучание детского «хора» удовлетворило волшебницу началась самостоятельная работа. Геллерт легко мог бы осуществить это превращение, но сознательно делал вид, что работает. Он решил, что проведёт успешную трансфигурацию вторым, чтобы в этот раз не сильно выделяться. Ждать долго не пришлось. Гермиона минут через пять показала профессору идеальную серебряную иголку. Чем заработала аж 10 баллов и добрую улыбку профессора. Геллерт не стал терять время и тоже организовал превращение для своей спички. — Меньшего от вас я и не ожидала, мистер Поттер, — придирчиво рассматривая его иголку, изрекла профессор, — у вашей матери был настоящий талант к трансфигурации. Рада, что вы его унаследовали. Пять баллов. В том, что декан его недолюбливает, у Геллерта сомнений не осталось. Поразмышлять на эту тему ему не дали, ребята завалили его и Гермиону вопросами. Все просили рассказать, как у них получилось. МакГонагалл даже пришлось пригрозить снятием баллов. Незадолго до окончания пары, в класс заглянул мистер Филч и сообщил, что Нотта вызывают к директору, немедленно. Оставшуюся часть пары все шушукались, обсуждая произошедшее. Наверно поэтому, никто больше так и не справился с заданием. К ужину причину вызова к директору знала вся школа — отца Теодора Нотта арестовали.