Мы свободны

Jozef Van Wissem & SQÜRL — The Taste Of Blood

Каково это, когда твой мир рушится? Нет-нет, не в том плане, в котором все мы привыкли воспринимать эту тлетворную фразу. Его мир рухнул вместе с городом, и осколки того остались торчать где-то за спиной, когда с неба градом посыпались снаряды. Вот она, война, во всей своей ужасающей красе. Тогда мы кричали: «Не дрейфь, солдат, прорвёмся!». А что теперь? Шаг. Ещё шаг. Где-то рядом лают псы, бросаются, беснуются. Их толстые цепи чуть ли не скрипят от предупреждения о скором разрыве звеньев. А теперь уши забиты ватой из-за стука колёс о рельсы, что всё ещё отдавался эхом где-то в голове; сознание покрыто пеленой болезненного забытья — разум устал бороться. Иногда сквозь пелену пробивались разговоры о «новом доме», детский голос, а непривычную пустоту за рёбрами заполняло лающими звуками непонятных немецких команд. — Пап, я уста-а-ла, — протянула девчушка лет восьми от силы, дёргая рукав немолодого дядьки. — Скоро придём, родненькая, отдохнём, — постарался как можно мягче улыбнуться он, а глаза бегали всё тревожней и тревожней. Однако слабый огонёк надежды теплился за радужкой, не угасал. «Они не знают, куда попали», — тихо посетовал внутренний голос, пока собственные глаза подслеповато изучали местность, людей. Солнце, пусть и за свинцовым покрывалом, забирало остатки сероватого света подальше от этого места, постепенно окуная его во мрак. Ровным строем, по двое, люди шагали нога в ногу по дороге, вылизанной белёсым светом прожекторов, как солдаты на плацу. Что босые, что в уцелевших сапогах или портянках — все шли, не сбавляя ходу да переговариваясь, кто о чём. Несли чемоданы, вещмешки, — всё, что успели собрать перед выездом в «новый дом». Было голодно и холодно. Сказывается долгая тряска в вагоне для скота. Парень чувствовал, как одна его половина уже отслоилась и сейчас валяется где-то там, на грязном асфальте, а вторая с упорством цепляется за оставшиеся крохти жизни, хотя нога норовилась вот-вот запнуться за другую и уронить уставшее тело. В плечо чувствительно толкнули, вырвав из потока мечущихся в агонии мыслей. Юноша исподлобья глянул на скалящегося солдата, едва удерживая порыв вцепиться в его глотку, но тёплая рука сжала его собственную, вынуждая перевести взгляд. Потухшая, побледневшая девушка так же, как и все, шла чуть ли не в ногу. Её заметно било дрожью, и не понять: то ли от холода, то ли от страха. Наверное, всё вместе. Но она отчаянно пыталась приподнять уголки губ в улыбке — тщетно. И зачем?.. Светловолосый парень покачал головой и снова сник. Мало кому среди послушно шагающих было известно — оттуда не возвращаются. Оно и к лучшему. Пускай поживут ещё их проклятые небом души. А там и отпустятся уже. Внезапно стало как-то смешно. Вечно борющийся за жизнь, он перестал верить в себя, стоило шагнуть на дорогу в Ад. Да и какая вера, когда за плечами мнимое чувство с горьким привкусом свободы, а впереди перекрывающая горизонт колючая проволока? Вот и белобрысый не знал. «Слабак!» — скажет каждый из нас. Но стоит только почувствовать этот жуткий смрад, ударяющий в нос тошнотворным сладковатым душком разложения и жжёного мяса… — Чаво дрожишь, юнец? — пробасил мужичонка в возрасте где-то сзади, панибратски хлопая по плечу. — Чай, не на смерть идём! — Да как бы не так, дядь, — нашёл в себе силы выдавить слова парень, однако из горла вырвался какой-то жалкий хрип. Оно и понятно — по лицу хлестали упругие струи дождя, заливая в глаза, забивая нос. Хотя замечены они были не сразу. Этот август вообще был богат и на холод, и на дожди, что уж говорить о сырой европейской осени? Это не наши русские леса, чуть тронутые позолотой и багрянцем. Он посильнее укутался в шинель, будто бы это как-то помогло. «Arbeit Macht Frei» — гласила надпись на воротах. Ну, вот и всё, Освенцим. Слово, ласкающее рёбра изнутри, подобно колючей проволоке. В душе бился ледяной страх, влекущий разум за собой серебряной раскаляющейся нитью, что опутывала горло, стискивала грудную клетку и сбивала дыхание. — Не бойся, — тихонько прошептала девушка со светло-фиалковыми глазами и сжала руку парня покрепче, когда того начинало заносить в сторону. — В газовую камеру — так с песней? — вырвался из груди хриплый смешок, когда он не без труда выровнял равновесие. Истощённое тело постепенно отказывалось работать нормально. А потом сознание всё-таки унесло куда-то, затем вернуло, отвратительной дрожью бросив в тело. Повисла тишина. Мир замер. — Morgen der Zugangu kommen aus Ungarn? — Ja. — Verteilen Sie diese und heute auf alle. — Jawohl. Юноша резко вздрогнул от отвратительных голосов, осознавая себя уже зашедшим за периметр смерти. Как перешагнул грань — не помнил. Только грубый толчок в спину да гавканье немца, когда он застопорился. Оглянулся. Ужас вновь сковал горло сухой ледяной хваткой, вырывая из того хриплый выдох. Не смотри в небо — оно не поможет. Не смотри на проволоку — не терзай ей же душу. Не смотри на бараки — там спят люди, такие же, как и ты. А утром начнётся работа, ночь ведь не длится вечно. Впереди виднелись эсэсовцы в белых халатах, расспрашивающие людей и показывающие, в какую сторону идти. — Двигайтесь дальше, стройтесь в два ряда, — сказал снующий туда-сюда молодой немец на кривом русском. — Готовьте регистрацию, документы, если есть. Он едва перекрикивал лай брызжущих слюной огромных сторожевых овчарок у широко расставленных ног конвоя. Они чуяли…чуяли кровь, чуяли страх и жаждали того, ради чего их сюда вывели. Убивать. Парень сглотнул подступивший к горлу ком, цепляясь взглядом посеревших от ужаса глаз за очередного эсэсовца. В чёрной шинели и начищенных сапогах он ровно шагал с высоко поднятым подбородком вдоль выстроившихся в ряд людей, сложив руки за поясницей. Режущий без ножа взгляд чёрных глаз брезгливо скользил по евреям, а сумерки и падающий свет ярких прожекторов создавали впечатление, что кожа его вовсе бела и вместо глазниц глубокая пропасть. Вроде молодой, а уже изгнил, считая себя выше кого-то, потому что у них иная кровь, иные корни. Как низко нужно пасть, чтобы превознести себя вершителем чужой судьбы, не имея ни гроша на это? Паренёк шмыгнул носом и тряхнул головой, чтобы смахнуть с лица надоедливые капли или же просто раструсить закоченевший ужас. — Женщины в другую сторону, — выдернул из вязких мыслей немец, что за руку увёл присмиревшую девушку. — Хината! — собственный ломкий голос вырвался со дна груди осипшим криком, но юношу тут же затолкали обратно в ряд. — Отпустите её! — Ещё увидитесь. Она только пройдёт дезинфекцию. — Знаю я, что это за дезин… И замер. По позвоночнику к загривку волной прокатился покалывающий холод от чужого, низкого и бормочущего что-то голоса. Парня как в ледяную прорубь опустили. Он медленно повернулся, вслушиваясь. — Тебе есть восемнадцать, у тебя есть профессия, тебе есть восемнадцать, у тебя есть профессия… — раздался тихий голос того самого эсэсовца почти рядом с ухом, пуская новую волну колючего холода. Юноша нервно выпустил облачко пара, переводя медленно стекленеющий взгляд в сторону, куда увели его подругу детства, надёжного товарища…но была она уже слишком далеко. Да и что он может сделать, чем помочь? Отважно бросится вперёд — разорвут псы. Останется стоять истуканом — предаст дружбу. А предаст ли, если сохранит свою никчёмную уже шкуру, чтобы попытаться сделать хоть что-то потом? Не будет у него этого «потом». Не было и «сейчас». Ничего у него не осталось кроме надежды, задыхающейся в затянувшей разум густой мгле. Скоро и она погаснет. «Нет, ещё не всё. Просто не может быть…нет, не может быть конец!» — болезненно сверкнуло в голове. А ряд всё двигался, двигался… Что принесёт ему завтрашний день? Наступит ли он?..