Мы свободны

«Чёрные птицы в клетки закованы. Вещие птицы, Божие вороны. Прокляты небом, землёю не приняты, Дьяволом брошены и Богом покинуты…» Otto Dix — Птицы

Тишина. Тяжёлая. Разрывалась она редкими перешёптываниями, что становились лишь фоновым шумом для тихонько шуршащих мыслей. Выжженные увиденным глаза скользили по запястью, в сотый раз разглядывая, казалось бы, вызубренные наизусть пять цифр. Юношу пометили, точно домашнюю скотину, и приказали знать свой номер на немецком к утру. Подрагивающая ладонь то и дело неосознанно проводила по затылку, как будто бы каждый раз надеясь, что пальцы наткнутся на привычные растрёпанные вихры, а не на выбритую кожу. Досадно это было, конечно, но не настолько, когда военнопленному выдали полосатый «костюм» с нашитым красным треугольником и номером под ним, насквозь пропитанный запахом хлорки и ничем не отмывающимися пятнами. Отчего-то всё лагерное начальство держалось непреложного мнения, что каждый, кто попал сюда, будь он с воли или из тюрьмы, — вшивый. Поэтому всех прошедших отбор «счастливчиков» загоняли в зауну*, а потом уже в кирпичные бараки. Хриплый выдох. К коже противно липли взгляды, и хотелось вывернуть её наизнанку, чтобы промыть себя с той же самой хлоркой. Почему-то казалось, что все они были направлены именно на него и полны ожидания, будто в этот тонущий в полутьме барак привели шута. Хотя зашли сюда около двух десятков человек, если не меньше. Из сотни. Сотни… Сам же он не хотел поднимать глаза, не хотел видеть наверняка измождённые голодом и тяжёлой работой лица, застывшую пустоту за зрачками. То, что здесь происходит на самом деле, он знал. Но не смел подумать, что коварная Судьба пинком отправит испытывать это на личном опыте. Мысли в голове путались. Путались и чувства с эмоциями, беспощадно наслаиваясь друг на друга, постепенно превращаясь в навязчивый пчелиный рой, который всё яростнее атаковал мозг. Кто пишет судьбу мальчишки, коему семнадцать лет от роду? Кто этот кукловод, посчитавший нужным так подло уничтожить близкого человека, что должен был… нет, обязан пройти с ним войну? От осознания собственной никчёмности внутри что-то постепенно расползалось по швам, сгорало, засыпая прежний мир пепельным крошевом, оседающим где-то на дне лёгких. — Эй, — негромко позвал кто-то рядом. Казалось, юноша ушёл слишком глубоко в себя, чтобы реагировать хоть на что-то. Тогда, покачав головой, этот кто-то несильно пихнул в плечо: — Эй, доходяга. Всю руку неожиданно прошило болью ещё не до конца зажившего плечевого ранения, силком вырывая парня из спасительного забытья. Он затравлено глянул на мужчину средних лет и поджал губы. — Як тебя зовут? Белобрысый не сразу понял, чего от него хотят, бегая взглядом по уставшему, тронутому морщинками лицу. Человек этот был тощий, костлявый, поросший седоватой щетиной, со впалыми щеками, но его серые глаза всё ещё светились жизнью. Надеждой. — Не кусаюся я, — полушёпотом. — Наруто. Наруто Узумаки, — почти бессвязно пробубнили, предпочитая разглядывать пол, а не засветившихся интересом заключённых. — Чего? Лицо точно русское, — задумчиво проговорил мужчина, хмуря густые брови и выискивая на нём признаки других кровей. — Нет, ну точно! — А… — замешкался заключённый, комкая в руках края ненавистной с первых минут полосатой рубахи. — Саша я. Найдёнов. А то кличкой было, мне привычнее так, — вновь посмотрел он на мужчину, стараясь выдавить из себя подобие улыбки. Въевшийся под кожу трафарет никуда не денется, пусть и улыбка та будет пустой. — Сашко? Во-о, другое дело! А то Наруто…стой. Найдёнов, это же… детдомовский что ли? — всё не унимался мужик, присаживаясь рядом. — Та ты не боися. Ночь, немцы спят. Только тихо говори. — Ну да, — отозвались глухо. — Но у меня есть приёмные и мама, и папа! Ну…я всё ещё на это надеюсь, — утерев нос тыльной стороной ладони, буркнул он, начиная разглядывать уставленный впритык трёхэтажными подобиями коек барак. Зря. По-сравнению со здешними заключёнными, Наруто, или Александр по документам, казался отъевшимся, но даже так то и дело ловил на себе наполненные жалостью взгляды. Юнцов здесь не было почти — их сжигали, а он отчего-то послушался того немца, так и сказав, что ему восемнадцать. Неужели страх Смерти? — Как же угораздило-то тебя, сынок, — цокнул языком мужчина и покачал головой. — Молодой ведь. — Дуракам везёт, — мрачно усмехнулся Узумаки. И ведь правда… не послушай он того эсэсовца — крематорий работает круглосуточно и без выходных. — Ты как попал к ним? — как-то живо сказал несколько бабий голос, вынуждая Наруто перевести взгляд на койку справа, а потом уже и на его обладателя. — Наших всех почти под Польшей расстреляли, — без особого энтузиазма начал солдат, вновь находя грязный пол куда более интересным для созерцания. — Человек шесть осталось, а полковник говорит: «Уходите, чего вам пропадать? Нам всё равно гибнуть, а вы молодые». Я и ушёл. С подругой. Только ушли… не далеко. — Ой ты-ы… — полушёпотом протянул мужик помоложе, осознавая, что подружки той больше и нет. Наруто с трудом сдерживал дыхание, чтобы горячая влага не скатилась позорно по щекам. Он уже и не помнил, когда в последний раз плакал. И сейчас не заплачет. Да, будет больно и горько. Жить вообще больно. Но нельзя опускать руки, как бы ни была глубока твоя яма. Даже если это… Освенцим. Не самый несчастный, не самый тяжёлый крест достался ему. Не в штрафную же группу попал*. — Я Алексей Васильевич. Будем знакомы, — слабо улыбнулся мужчина, протягивая немного пыльную ладонь, которую Наруто неосознанно пожал. — Это тебе повезло ещё, Сашко. — Чем же? — Капо* добрый мужик у нас. Перед немцами палкой размахивает да ругается, чтобы не подумали чего, а без их глаз извинится. — Земляк наш. Юркой зовут, — поддакнул мужчина справа. — Ты спать давай ложись, завтра работа. — Какая? — как-то расплывчато спросил Наруто. — Разная. Рвы роют, землю обрабатывают, сажают, строят. Лагерь ведь «безубыточное хозяйство». Работы бессмысленной много делается, только чтобы замучить, но ничего не поделаешь, мы ведь не на курорте… Скажи спасибо, если не мор-экспресс. — А это что такое? — невольно приглушённо воскликнув, нахмурился парень, каким-то седьмым чувством понимая, что ничего хорошего оно не значит. — Ты же только прибыл и еще ничего не видел здесь, кроме этого барака. А на той стороне каждый знает, что такое мор-экспресс. Повозки это. Очень тяжелые и неповоротливые, но немцы заставляют нас, как лошадей, бегать галопом. Что обычно на повозках перевозят? Муку, хлеб, камни, цемент, песок… но мор-экспресс возит трупы. Только трупы. И ничего иного, — продолжали безжалостно вещать. Наруто замер, вслушиваясь в тихую речь Алексея. И чем больше он слышал, тем холоднее била волна ужаса, мелкими иголочками пробираясь по позвоночнику вниз. Он распахнул глаза и раскрыл рот, наверное, чтобы сказать подходящие слова. Однако так и не нашёл их. Узумаки даже про донимающий голод забыл, поджимая губы и низко опуская голову. Ну, вот… теперь он уже кое-что и знает об этом месте. Правда не донесёт информацию эту, как было положено на задании. Вскоре в бараке снова повисла тишина, и в ней можно было отчётливее услышать копошение, приглушённые болезненные стоны. Нужно было бы тоже попытаться заснуть, если это возможно. И выбора у него не было. Здесь никто не спросит, хочешь ли ты есть, холодно ли тебе. Здесь ты — животное. Рабочая сила и ничего более. А если сила в тебе начнёт угасать, то дорога тебе только одна. В крематорий. Наруто тряхнул головой, тщетно пытаясь прогнать от себя дурные мысли, и расположился на не слишком удобной койке. Хотя койкой это назвать трудно было: самая обыкновенная деревянная доска, рассчитанная на несколько человек, к которой не прилагалось ни подушек, ни одеял. Да чёрт возьми, какие удобства для скота?! Размечтался… Хоть один спит пока — и то хорошо. Окоченевшие ноги ткнулись в какую-то тряпку, и Наруто запоздало осознал, что пледы, или что-то вроде этого, здесь всё-таки были. Правда, натянуть на всё тело побоялся, укрывшись только до колен. Ну, ничего. В окопах под свистящими пулями спал — и на нарах поспит. Главное всегда помнить, что может быть ещё хуже. Горькая истина, конечно, но помогает. Пока.

***

— Steh auf! Вставать! Вставать, грязные свиньи! Охваченный ужасом Наруто подскочил на месте, предварительно ударившись о деревяшку головой и выругавшись. В ушах зашумело, картинка перед глазами поплыла, превращаясь в серое марево, а язык отвратительно прилип к гортани. Он знал, что пробуждение будет страшным. Знал, что придётся искать в себе силы примириться с мыслью о новом ужасном дне, который предстоит. О многих днях впереди. Немецкая ругань всё приближалась, послышались вскрики тех, кто не сумел вовремя встать. Парень приготовился, унимая пляску перед глазами и слезая с нар в ожидании сюрпризов. Вскоре в барак ворвалось с пятеро эсэсовцев, тут же забегавших по камере, размахивая палками и плетьми. Агрессивно сыпали ударами по тем, у кого не хватало сил подняться. Узумаки это обошло стороной — заточенные нервы не подвели. Как позже выяснилось, это побоище было самым обыкновенным лагерным подъёмом. — Принесли зелье, — заявил тот самый Алексей, подходя ближе к застывшему юноше. Казалось, что его просто кто-то выключил, но когда он вопросительно посмотрел на мужчину, тот продолжил: — Просто выпей это. Когда очередь дошла до него, он уставился в стакан. Оный грел руки и совсем не внушал доверия содержимым. Наверняка что-то подсыпают… Сзади кто-то грубо толкнул, и Наруто попытался залпом проглотить эту бурду. Он до последнего надеялся, что это простая горячая вода, но внутренности скрутило судорогой, из-за чего юноша выскочил из очереди, едва не натыкаясь на немца. — Ванька, — хохотнул тот, и Узумаки медленно поднял глаза, забыв про рвущийся обратно ком. Эсэсовец пихнул второго, повторяя своё гнусавое «Ванька», и заржал, словно конь. Нет. Гиена. — Не все русские Ваньки, — зло прорычал себе под нос Наруто, находя выделенные ему деревянные колодки и возвращаясь в «строй» под омерзительный смех немцев. О нормальной обуви можно было также забыть, поэтому приходилось довольствоваться так называемыми гольцшугами. — Апель! Апель! На выход, грязные твари, живо! Один за другим они выходили из блока по узкому проходу на аллею, чуть подсвеченную синеватым светом ещё не выглянувшего из-за горизонта солнца. Теснимый толпой, Наруто остановился вместе со всеми. Почти босые и дрожащие от холода, люди старались жаться друг к другу, чтобы сохранить какое-никакое тепло, но их разогнали, велев строиться по пятёркам. Узумаки судорожно выдохнул, всматриваясь в сырую дорогу и вжимая голову в плечи. Если ночью в полумраке не было видно измученных, затравленных лиц, то сейчас глаза цеплялись за чужие, расширенные страданием и ужасом. «Скоро и ты таким станешь», — невесело усмехнулся внутренний голос, пока парень упорно пытался абстрагироваться от внешнего мира и орущих во все голоса немцев. Было трудно представить, что это всего лишь первый день, когда самым желанным местом в эту минуту казались нары. Там хотя бы теплее… Тяжёлый свод мыслей чем-то напоминал нависшее над головой небо, ещё усыпанное редкими блёстками звёзд. По-осеннему холодный ветер разогнал тучи ночью, и сейчас светлеющий купол глядел на них, будто издеваясь. Ведь… какое ему дело до этого стада, которое и за людей-то считать не принято? Наруто болезненно улыбнулся, приказывая себе ни за что не смотреть на лица заключённых, на немецких солдат с оружием наперевес. Поэтому взгляд застывал в одной точке, а сердце выстукивало неровный ритм, болезненно пропуская удар при каждом более громком вскрике штубовых.

***

Работа, на которую Наруто каким-то чудом отправили, оказалась весьма сносной, хоть и гарантировала тяжёлый физический труд с маленькими перерывами, когда эсэсовцы уйдут на перекур. И если в нормальной обыденной жизни за это платят и отпускают на обед, то здесь это всё можно было смело вычёркивать из своего убогого расписания дня. Апель закончился через несколько часов, когда тусклое из-за снова нависших туч солнце всё же сжалилось, худо-бедно согревая своими лучами закоченевшие кости. И затянувшееся свинцом с редкими просветами небо не грозило благодатью. Погрузи кирпичи в тележку, отвези к уродливому скелету будущего здания, должного стать новым блоком, вернись, погрузи… Всё это захватывало, казалось, отупевший мозг, позволяя хотя бы эти несколько часов не думать, не понимать, не чувствовать. Хотя, насчёт последнего можно было бы поспорить: кожу на руках стянуло, ведь никаких перчаток им не положено, плечо саднило, а пустой желудок противно выкручивало, когда на зубах скрипел песок. Наруто, собрав всю свою волю, пытался отвлечься от потребностей организма, упрямо бросая очередную кучу кирпичей и с силой наваливаясь всем корпусом на тележку. А усталость с каждой минутой становилась всё тяжелее, подло подкашивая ноги. И если бы не желание довезти эти ненавистные кирпичи до места, то сузившийся до игольного ушка мирок поглотил бы измученное, изъеденное мыслями сознание, бросая его в бесконечную пропасть. Однако окружающий мир не собирался останавливаться и никуда не исчезал, как бы того ни хотелось. Ловить себя на этой мысли было страшно, но и она угасала, когда работа завлекала своей монотонностью разум. Просто пережить этот чёртов день, просто пережить всё это, просто… Наруто остановился и скосил взгляд в сторону, услышав знакомое «Ванька». Иногда немцы вдобавок припечатывали «дурак», сопровождая это смешками. — Глумитесь, уроды, да? — почти неслышно прорычал красный винкель, борясь со жгучим желанием запустить по чёртову кирпичу им в рожи. О том, что будет, если у него всё же выйдет коснуться их хотя бы пальцем, размышлять не шибко-то и хотелось. Он с тихим вздохом отвернулся и задрал голову. Оттуда, сверху, на него смотрело безразличное серое небо с редкими просветами лазури. Отчего-то когда не получается осмыслить то, что творится под подошвой, люди начинают усиленно заглядывать в небо, просто не желая наблюдать за тем, как в чёрной грязи размокает мораль. Они зачем-то до хрипоты пытаются спорить с ним, будто там, в каком-то из слоёв атмосферы, их услышат. Им ответят. Им помогут. Пытаются доказать самим себе и всем вокруг, что этому равнодушному куполу есть до них дело. Но небо не знает правых. Небо не знает неправых. И солнце светит без цели кого-то согреть. — Всех ворон пересчитал? А ну за работу, ты тут не на отдыхе! — толкнули тридцать седьмого под заинтересованными взглядами немцев так, что он едва не пропахал землю носом. Наруто, выровняв равновесие, мрачно глянул на хмурящего брови Юрку Степаныча, а тележку сжал крепко. Нет, он прекрасно осознавал — жестокость эта ради их же блага, хоть и в груди всё равно заворочалось что-то отдалённо напоминающее обиду. Возможно, даже на себя.

***

«Только бы не споткнуться, только бы не споткнуться, только бы…» — неустанно повторял себе под нос Узумаки, давно потеряв счёт нарезанным кругам с тяжёлой телегой. Близился вечер. Это было понятно по поглощающим светлое небо сумеркам и гуляющему внизу холоду. Наруто чувствовал, как путается в собственных же задеревеневших ногах, как мышцы выкручивает от перенапряжения, а нервы вот-вот лопнут. Мысли в голове уже давно переплелись, смешались, обращаясь в единое, серое и безликое, превращая полного жизни и целей парня в самого обыкновенного заморенного зверька. Но никто не услышит. Никто не придёт, не поможет. — Куда прёшь, паршивец?! — громкий вскрик вынудил Наруто поднять мутные глаза с дороги на выросшего из неоткуда Юрку. — Ногу мне чуть не отдавил! Совсем ослеп? — Извин… — Что? Извините? Интеллигенция поганая, здесь это не работает, — перебил тихий голос мужчина, размахивая палкой. — Я не животное какое, провинился — извинюсь, — еле волоча языком, прорычал Узумаки, с отвращением сплёвывая песок и одаривая Юрку хмурым взглядом. — Что непонятного? Позабыл, какими люди бывают? Морщинки на лице чёрного винкеля расправились, и мужчина со вздохом выпрямился: — Сашка, верно? — тихо спросил он и, получив что-то похожее на согласный кивок, махнул рукой в сторону, — пойдём-ка. Убедившись, что насмешливые глаза эсэсовцев не сыпали искрами в их сторону, Степаныч остановился и затворнически заговорил: — Даже не вздумай показывать, что тебе плохо, слышишь? Наруто лишь едва заметно кивнул, молча погружая кирпичи в телегу и наваливаясь на неё, но его внезапно крепко ухватили за плечо: — Стой-стой. На сегодня всё. — Я уже в раю? — потерянно произнёс Наруто, бросая телегу. — Если бы. Зато сейчас можешь зайти в блок, полежать часок на нарах, поговорить с товарищами, помечтать и погрустить. Это время мы называем «ярмарочным временем». Все дорожат этим часочком, и ты дорожи. Многое за него успеть можно. Узумаки бросил короткий, ничего не выражающий взгляд, и посмотрел в сторону. Стремительно темнеющее небо служило идеальным фоном для тяжёлых клубов дыма, медленно возвышающимися над двумя ужасными трубами крематория. Слушал он внимательно, пытаясь усвоить эту лагерную мудрость. — Это значит, что можно отдохнуть? — мысль об отдыхе казалась чем-то невозможным, вон выходящим из рамок нормальности, поэтому замученный мозг никак не мог её принять. Надо же, первый день, а он уже больше напоминает собой раба. — До апеля да, — тихо сказал Юрка, всё ещё рассматривая юнца. Если приглядеться, то можно было заметить, как тот едва заметно вздрагивает, а кулаки безвольно сжимаются и разжимаются. — А там и ужин. — А черти куда подевались? — выдохнул Наруто, отрывая взгляд от тёмного дыма, запах которого он упорно старался не чувствовать. — Черти? — хохотнул мужчина, — черти в эту пору в лагере почти не бывают. Поэтому и дорожим. Качнув головой, парень развернулся и медленно побрёл к блоку, давно забыв о том, что его костюм покрыт сантиметровым слоем пыли, а лицо наверняка измазано в кирпичной крошке. Всё его существо, всё вокруг… даже небо над головой пропиталось жжёным запахом, пылью и бесконечным страданием. Пока он боролся с разваливающимся телом, тоскливый взгляд цеплялся за также медленно бредущих теней. Многие заключенные усвоили постоянно внушаемую СС мысль, что им не на что надеяться, что они смогут выйти из лагеря только в виде трупа. Поверившие, что они никак не могут влиять на своё положение, заключенные становились, в буквальном смысле слова, ходячими трупами. «Хрен вам, не убьёте во мне человека», — тихо прозвучал внутри голос. Он был для парня той самой поддерживающей нитью, не позволяющей нам упасть в холодную пропасть, даже если она прямо за спиной, даже если зовёт, ждёт…

***

Взобравшись на нары, Узумаки чувствовал себя, как в гробу. Дышать нечем — лёгкие забило песком, голову высоко не поднимешь — мешала доска сверху, да и сил на это вряд ли хватило бы. Внутри же всё застыло. В уши ввинчивался какой-то монотонный звук, смазывая чужие разговоры, а чернота под закрытыми веками окрашивалась в красноватые тона. — Да отпустите же! — ворвался в усыплённой убийственной усталостью разум чужой голос, из-за чего Наруто вот уже второй раз поцеловал лбом доску и тихо зашипел, с усилием расклеивая глаза. В барак затолкали какого-то юношу, предварительно стеганув по спине плетью, который привлёк внимание заключённых и самого тридцать седьмого. — Ну, — вздохнул тот, потирая обожженную ударом спину, — вот я и дома. — Долго ж они тебя держали, — хохотнул знакомый голос сбоку, который мозг упорно отказывался признавать, поэтому Наруто просто завалился обратно, ожидая апеля. Про потребность в пище желудок уже не напоминал. — Ещё бы. Опа! Соседа подселили, — раздалось рядом с самой головой, — привет, сосед. Остальные снова занялись тихими разговорами, а Узумаки поднял голову, озадаченно разглядывая лицо и откровенно не понимая, чего от него хотят. — Новенький, что ли? А ну двигайся, разлёгся, блин, — окончательно растолкав заключённого с красным винкелем, взобрался парень на нары и не без удовольствия растянулся напротив. — А ты не из разговорчивых, я смотрю. — А есть о чём побеседовать? — тихо проговорил Наруто, и голос его звучал хрипло и бесцветно. — Ну, знаешь. Тут принято держаться друг за друга. За кусок хлеба не драться, а делить поровну. Мы же не звери, должны поддерживать друг друга, как бы худо ни было. Жить-то хочется, — заумно закончил свою речь паренёк, выжидающе глядя на Узумаки. Тот слабо кивнул, разглядывая в ответ удивительно болтливого соседа. На его щеках красовались покрасневшие от холода шрамы в виде клыков, приковывая к себе внимание, но парень поспешил отвлечь Наруто: — Киба, — протянул он руку. «Новенький» опустил глаза на перевёрнутый синий треугольник. Он, вроде бы, обозначал то, что его счастливый обладатель — эмигрант. — Саша. Но можешь называть меня Наруто, я так привык, — усмехнулись в ответ, только вот веселья в голосе было мало. Но ладонь пожал. — Прямо к ужину подоспел. — А где ты был? — А? Да в подвал отправили, — беззаботно отозвался Киба, протяжно вздыхая. — Есть-то как хочется… два дня не ел. Наруто вскинул брови, искренне не понимая чужого веселья, если это можно было назвать так. Складывалось впечатление, будто перед ним находился какой-то псих, коего не касалось вообще ничего, что происходило в лагере. — Э…ты чего так смотришь? — прервал поток мыслей новый знакомец. — Веселья твоего не понимаю, — отозвался Наруто, запоздало осознавая, что он действительно пялился во все глаза. — Нельзя падать духом. Видишь, мы держимся, стараемся жить лагерной жизнью. Наш долг — выжить. А руки опустишь, станешь вон, — Киба кивнул в сторону, и Наруто проследил за ним взглядом, — как они. Они умерли. Бледные, исхудалые мужчины, на которых указал синий винкель, уже утратили свой человеческий облик. Лица их ничего не выражали. Лихорадочный взгляд в запавших глазницах, обтянутые кожей скулы, заторможенные движения. Для них в лагере почему-то существовало прозвище: «мусульмане». — Это верно, — оторвав взгляд от живых мертвецов, произнёс Узумаки, — просто… устал, наверное. Ты давно… ну, в полосочку? — Около полугода. Многое знаю здесь. Ты помни главное: тебе не хуже всех, — всё продолжал тараторить Киба. Он ясно понимал — уверенность хоть в чём-то была просто необходима мальчишке, как и ему когда-то. Какими бы скудными ни были условия, он принял простую истину: поодиночке здесь не выжить. И готов вбивать это в голову тем, кто ещё не может принять судьбу. Вдруг послышался свисток и крик: «Zahlappel! Zahlappel! *» Кто-то орал: — Блок четырнадцатый, строиться! И все сорвались с места, буквально вылетая из барака.

***

Второй в жизни апель уже не казался таким страшным. Или же все эмоции попросту остались там, высыпанными вместе с кирпичами у нового блока. В голове было удивительно пусто, а любые отзвуки мыслей были обречены провалиться в темноту, так и не достигнув уставшего сознания. Наруто, без особого интереса разглядывая измученную, истощённую очередь, поймал себя на том, что успел привыкнуть к виду полосатых костюмов и бритых голов. Хотя у некоторых волосы отросли, к примеру, как у Кибы, беззаботно рассказывающего сейчас что-то за спиной. — Подходите живее, скоты! Как ты держишь миску, раззява? — рычала немка с чёрным винкелем, размахивая половником перед самым носом заключённых. Наруто тихо вздохнул, переключая внимание на толстую штубовую у бочки, зачёрпывающую нечто похожее на суп каждому из стоящих. — Эй, Киба, — тихонько позвал тот через плечо и попытался хохотнуть, — это женщина или поросёнок? — Уж точно не первый вариант, — также тихо ответил он, едва сдерживая сдавленный смешок. — Свиноматка, видать. Вскоре и юноши получили свои порции. Конечно, не без брани и насмешек, но Наруто приучился не обращать на это внимания, больше увлечённый изучением баланды. За один чёртов день… Аппетитным это трудно было назвать даже с натяжкой, а выбора не предоставлялось. Вместе с этим «супом», который, как оказалось, варился из мороженной брюквы или капусты, давали два кусочка хлеба. Тот был завтраком и обедом. — А ты чего стоишь, мало тебе? Иди, не то как стукну, — издевалась немка над одним из «мёртвых». На её визгливый голос обернулся Узумаки, остановившись у дверей блока, охраняемого вооружёнными шестерёнками системы в серых кителях. Они только и ждали, что повода, хоть и пытались казаться смирными. Внутри закопошилось что-то напоминающее злость, царапая своими крючковатыми коготочками нутро и требуя немедленного выхода. Плевать на шестерёнок, коей он, в общем-то, сам и является в каком-то смысле. Погибать — так не трусом. — Где метлу со ступой потеряла, Яга? — выкрикнул парень, отвлекая от завершения удара штубовую и одновременно заставляя Кибу с тихим «Ой-йо…» закрыть лицо ладонью. — Что ты там вякнул, свинья еврейская?! — взвизгнула та, упирая руки в свои не худые бока и прищуривая без того мелкие глаза. — Во-первых, я русский. А во-вторых, насчёт свиньи я бы ещё подумал, — ехидно усмехнулся Наруто, уже начиная перебирать в голове варианты наказания за такое. По очереди из заключённых прокатились сдавленные смешки, кто-то даже не удержался, пока немка упорно пыталась обработать информацию, пребывая в ступоре. — Ну ты у меня языком потреплешь ещё, шавка. Хотя… чего наказывать-то тебя? У тебя же завтра свидание с Учихой. Уж он-то всю спесь с те… — Будьте здоровы, — спокойное, почти равнодушное. Судя по немке, она окончательно выпала в осадок, тупо хлопая глазами. — Ой, вы не чихали? Ну, я тогда здоровьице себе оставлю, авось поболее, чем Яге, пригодится, — махнул рукой Узумаки, разворачиваясь с миской в барак и костеря себя за свой язык. Кажется, представление окончилось на слове «Учиха». Кажется, смех тут же оборвался, а кожу вновь обжигало косыми взглядами. Кажется, он истратил последние силы. Наруто с усилием запихал в себя остатки этой бурды, стараясь проглотить образовавшийся в горле ком по пути на нары. Тело, почувствовав скорое горизонтальное положение, было готово развалиться на части, будто бы скелет больше не мог удерживать выкручивающиеся мышцы. Парень скрючился и обхватил себя руками, вдыхая коротко и немного чаще, чем того требовал шокированный организм. Он прикрыл горящие веки, стараясь не вслушиваться в тихие перешёптывания. Голос Кибы не позволил так быстро провалиться в сон. — Ты как? — спросил он, наблюдая за безмолвной борьбой новоприбывшего с непривыкшим к таким нагрузкам телом. — Жить буду. Просто… привыкнуть нужно, — бесцветно улыбнулся Узумаки, смотря в напряжённые глаза напротив. — А кто этот Учиха? — Палач. Или Душегуб. Называй, как тебе удобнее, — тихо отозвался Киба. — Тот ещё ублюдок. Говорят, брата родного убил. — Какие прозвища тут у всех громкие, то Ангел смерти, то Блаженный, то Палач. Бред. В этой системе уничтожения было слишком много вторых имён. Вначале он даже удивлялся тому, какие мелодичные и пугающие названия заключённые дают тем, кто приговорил их к смерти. — Бред или не бред, но ты завтра попадёшь к нему. Бывший солдат, да? — Бывший? — нахмурился Узумаки, одаривая парня долгим, пронизывающим взглядом. — Я и останусь солдатом. Они не превратят меня в живого мертвеца, пусть хоть что делают. Я не сдамся. Каким бы уверенным в себе этот парень ни хотел казаться, Киба прекрасно видел, как тяжёлая работа истрепала его за день, как посерели глаза, хотя виду Наруто не подавал. — Верю, — тихо усмехнулся юноша. — Надо спать. Не спасуй завтра, солдат. Наруто кивнул, отворачиваясь и прикрывая горящие глаза. От этого жжения хотелось избавиться весьма радикальным способом: опустить себя в ледяную прорубь на часок-другой. Мысли копошились вялой живностью в ворохе прежних остаточных, мешая провалиться в тёплую Бездну такого желанного сна. Лишь бы не думать. Лишь бы не ощущать это пришедшее ожидание, запертое в собственной клетке из рёбер, что отвратительно щекотало нервы. Ожидание чего? Смерти? Чуда? Или окончания слишком затянувшегося кошмара, пришедшего в страшном сне в облике войны, где нелепая смерть в концлагере станет той самой интригующей развязкой? В детстве ему часто снились кошмары. И если те заканчивались убаюкиванием приёмной матери, то этот был донельзя реальным, как бы ни хотелось поверить в то, что вот… ещё чуть-чуть, и он проснётся. Проснётся, не держав в руках автомат. Проснётся тогда, где отца не призвали на фронт… … там, где не существовало войны. *Зауна — это помещение, через которое должны пройти все заключенные для дезинфекции. *Капо — привилегированные заключённые в концлагерях. Выполняют функции старосты барака (блока). *«Zahlappel!» — перекличка на апеле. Винкель — треугольник на одежде узника, по цвету которого можно определить причину, по которой тот попал в лагерь.