До Арды Обновленной...

Грегори Лестрейд громко засмеялся над шуткой Шерлока. У них уже вошло в привычку так отмечать Рождество: он, Джон, Шерлок, Молли и Миссис Хадсон, куда же без нее. Даже Шерлок как-то привык, перестал вредничать и также, как и все, смеялся. Конечно же, он иногда вставлял свои комментарии, подкалывал остальных гостей и порой заумничал, но было видно, что ему весело. Они даже добились своей цели – заставили его написать поздравительную смску Майкрофту, родителям он и сам написал. Ничего, конечно, особенного: просто «С Рождеством. SH». Без смайликов, восклицательных знаков и улыбающихся скобочек. Но все же! Правда, тут же пришел язвительный ответ: «Джон, Дк. Хупер и Лестрейд заставили?» И вот тогда уже Шерлок отвернулся ото всех и яростно настрочил какой-то ответ. А потом, довольный, как Чеширский кот, вернулся и открыл бутылочку австрийского. Все шло весьма хорошо, обычно и тепло, пока в темную голову Молли не пришла идея. — А может, споем? — Ну… не знаю. – замялся Грег, – Я не пел где-то с детского хора в школе. — Та же ситуация. – кивнул, посмотрев на него, Шерлок. — А вот я не против. – весело сказал Джон, будто не заметив двух скептических взглядов, направленных на него. — И я тоже. – обворожительно улыбнулась миссис Хадсон, показывая пасть шестидясетилетней женщины. Против двоих было трое, так что Шерлок и Грег, подумав, согласились. Пели какую-то рождественскую песенку, подозрительно напоминающую мотивом гимн Великобритании. Джон отыскал в Интернете слова и вывел на экран ноутбука. Было весело. Первый куплет немного выпившие друзья только и делали, что больше хохотали, а не пели. А Грегу вдруг понравилось. Да, ему понравилось именно петь, а не сама дружеская атмосфера. После первой песни предложили вторую. Он легко согласился. Бессмертные Jingle Bells он знал получше, и даже стал как-то стараться, что ли. А потом последовали третья, четвертая, и бесконечное количество песенок, порой отклоняющихся от рождественской тематики на рок, кантри, рок-н-ролл и даже хип-хоп, как решил посмеяться Джон. Короче говоря, весь вечер они только и делали, что пели песни, смеялись и пили вино. Так что, когда Грег все же ушел, было далеко за полночь. Он еще долго шатался по улицам, тихо пел песни на самые разные мотивы, подтанцовывал. В конце концов он все же добрел до квартиры и свалился на кровать, тут же заснув. *** Проснулся Грег от желания пить и петь. Странное сочетание, да. Первое он тут же выполнил, а со вторым замялся. Но потом понял, что пение сильнее его, и начал бодреньким голосом какуй-то мрачноватый (ибо голова болит) мотив. Почему-то пел он гораздо дольше, чем рассчитывал, затем все же догадался отыскать в Интернете кое-какие джазовые треки и попробовал исполнить. Не получилось. Но Лестрейд руки не опускал. Он долго старался, и к концу дня у него начало получаться. Так он стал делать каждый день. Пение, пусть и дома, стало его хобби. Подчиненным это явно пришлось по душе, и они частенько подпевали, когда он был в настроении помурлыкать на работе. Работе музыка не мешала, так что все было в порядке. Но внезапно он понял, что хочет чего-нибудь другого. Именно так, пролистывая Интернет в поисках свежей музыки, Грег наткнулся на онлайн-курсы гитары. «О! Вот то, что нужно!» – понял он. Через месяц упорного труда гитара была освоена. *** Грегори расслабленно улыбнулся, смотря на закат. Важных дел на работе не было, так что он, пользуясь случаем, объявил себе недельный отпуск, обломав надежды Андерсона и Донован. Ведь нельзя оставлять Лондон без присмотра полиции. А Лестрейд, наплевав на жалобы всех подчиненных, полетел в Лиссабон. Тут он пробыл два дня, но уже успел проникнуться симпатией к этому солнечному городу. «Вот же хорошо, – подумал он. – И вдохновения здесь полно, так что скучно не будет.» Поймав последний солнечный луч, он зашагал обратно, на ходу придумывая мелодию песни. Дойдя до номера в отеле, он повернул ключ и вошел. И тут же резко остановился. Сердце пропустило два удара, потом вновь забилось, но уже как-то неровно. Рука потянулась к гитаре, лежащей рядом. На душе была буря. Какие-то голоса оглушили его, музыка, сочащаяся из-под струн множества громыхающих инструментов ошарашивала. Торжественная, громкая и четкая. И два голоса, будто борющиеся между собой за первенство на непонятном языке. Они не пели дуэтом, они будто стояли друг против друга. Язык, на котором они… сражались? да, сражались, лучше слова не подберешь, был мелодичен, словно ручей или переливы соловья, и одновременно грозен и суров. У одного голос был резок, словно нож, и карателен. А другой был мягок и спокоен. Постепенно Грег начал понимать, о чем те поют. Один пел о предательстве, крови, лжи и проклятии, тогда как второй негромко отвечал ему о любви, доброте Валар, свете жизни и о Солнце. О да, Солнце с большой буквы, по другому не скажешь. Сплетались напевы, боролись мотивы, словно звезды вспыхивали и гасли слова. Бенгальскими огнями пылали речи второго, чёрными дырами втягивали в себя весь свет заклятия Врага. Боль в груди нарастала, и когда прозвучал последний куплет Тёмного (так окрестил его про себя Грег), он упал на колени и рвано задышал, пытаясь восстановить дыхание. Ему захотелось понять второго, повторить его партию. Он взял гитару и, сыграв пару аккордов, начал в столь несвойственном для него духе: — Он начал с древнего ведовста. О вероловстве звучали слова, Коварном ударе изподтишка, Который наносит родная рука. А Фел… – тут Грегори запнулся и, отложив гитару, выпил воды из бутылки. – А Фелагунд, покачнувшись, запел, Что стойкости духа неведом предел. Отважный вступает в неравный бой И тайну в могилу берет с собой. Он запинался каждый раз, как звучало имя “Фелагунд”. Он не понимал, от чего у него в голове всплывали такие слова, почему они складывались в песню, и почему он пел сквозь слёзы. Но он лишь хрипловато пел низким голосом, так и не сумев с собой ничего сделать. Перед его глазами все также стояла комната, а звуки, звуки в ушах заполнили все тело. Он слышал отголоски той мелодии, он слышал и свою гитару и голос, он слышал напевы скрипки и флейты, будто аккомпанирующих ему. И, словно звук, слышал всю боль Финрода Фелагунда. Но вот песня подошла к концу. — Жалобы ветра, стаи ворон, В ямах Ангбанда — невольничий стон... Гром уже грянул, огонь запылал — И Финрод к подножию трона упал. Грег буквально отшвырнул от себя гитару и подошел к окну, пытаясь опомниться. Все, что было в песне, он видел. От слов несло морской солью, гарью сожженых кораблей. Он видел белых чаек, заблудившихся в таких же белых облаках. Он видел светлые Гавани, а за ними – высокий холм, покрытый изумрудной травой. Он видел, словно наяву, алые и синие знамена с похожими звездами. Видел удивительное Кольцо из сплетенных змей, видел, и одновременно боялся его. Он улыбался светлячкам, запутавшимся в золотых волосах. Он скидывал корону на пол, он слышал тот жалобный плач венца. Он слышал жуткие слова кровавой Клятвы, что принесла столько горя. «Нет, что-то я переборщил с музыкой.» – подумал Грег. – «Да и в отпуске я достаточно. Отдохнул, хватит. Да и Донован звонила, новое дело наконец появилось.» И на следующее утро он подарил гитару первому прохожему, а с музыкой покончил раз и навсегда. И так он не услышал тихий и немного грустный смех огненно-рыжего прохожего с горящими глазами и вертикальными зрачками, которому он вручил инструмент, и не увидел блеснувшего на пальце золотого кольца. Ведь Грегори – не Фелагунд, пусть и пытался понять его, никогда им не станет. ...А Фелагунд смеется в Валиноре И не вернется до заката дней В наш серый мир страданий и смертей... Lay of Leithian