До Арды Обновленной...

Джон в ярости поливал Шерлока грязью. Эта сволочь опять по своей глупости попала в больницу с переломанными рёбрами. Ватсон невероятно сильно беспокоился, потратил довольно большое количество нервов, а приобрел несколько новых седых волосков. Но даже сам Джон не понимал, что ему, на самом деле, просто до жути обидно. Обидно, что Шерлок не сбросил ему веревку, не дал подняться, не рассказал, в конце концов, про предполагаемого преступника, ждущего наверху. Сейчас же он старательно улыбался, пытаясь загладить свою вину. А Джону ничего не оставалось, кроме как побурчать еще немного, прося, чтобы такого не повторялось. Но в это раз он явно не собирался сдаваться. Так что выслушав очередное жалкое оправдание друга, он, вдохнув побольше воздуха, начал: — Я же тебе сказал, ты… – “идиот” хотел было сказать Джон, но внезапно запнулся. Внезапно в голове появилась фраза. Она заглушила все чувства, все остальные слова, все ругательства и всю злость. Она накатила, словно морская волна. В ней был лед и пожар, завывания ветра и треск пламени, светлые дни и темные ночи. «Ты поведешь, я последую.» — Что такое, Джон? — А… – протянул тот, все так же пытаясь опомниться. – Подумал, как доктор, что тебе пора принимать лекарства, да и пить хочется. Так что я пойду… Но к тебе еще заскочу. – угрожающе закончил тот. Шерлок после этого благополучно его проводил и добавил себе морфия. А Джон, выйдя за дверь,судорожно привалился к стене, проведя рукой по лицу. Непонятная фраза никуда уходить не хотела, а наоборот, становилась ярче и громче. Джон почувствовал жутчайший холод, боль и какую-то странную тоску. «Брат...» – вновь привиделось ему. «Что за мура?» – подумал он, – «У меня никогда не было братьев!» Но странное слово тоже не хотело исчезать. К нему у Джона были странные ощущения: вроде бы как-то хорошо, тепло, а одновременно и опасно. Он отлепился от стены, дошел до автомата и налил себе почему-то горячей воды, хотя всю жизнь любил прохладную. А буквы так и не думали уходить. Подумав, что ему будет лучше на свежем воздухе, Джон пошагал на улицу. Он прогадал. Как только он прошел пару шагов по асфальту, ноги у него подкосились и он допрыгнул-доковылял до лавки, на его счастье оказавшей по-соседству. Мозг разрывался от обилия случайно появляющихся фраз и ощущений, следующих за ними. «Хелкараксэ» – хочется завернуться в одеяло от нахлынувшего мороза. «Арафинвэ» – и нечто теплое, солнечное и мягкое улыбается ему. «Моринготто» – и Джон понимает, что должен быть сильнейший страх, но страха нет. При этом слове рука у него потянулась зачем-то к поясу, а сердце наполнилось благородством и силой. «Финдекано», «Анайрэ», «Финвэ» и еще пара десятков имен… Но все равно, самая первая фраза – самая сильная. — Ты поведешь, я последую. – почему-то говорит он. И внезапно слышит ответ рядом с собой. — Я слышал тебя. Да будет так. – Джон вдруг понимает, что стоит, разговаривая с черноволосым гордым существом, гораздо прекраснее людей по облику. И так же он сидит на старой лавочке рядом с больницей. Черноволосый смотрит серьезно и пристально, пожимая ему руку. «Феанаро...» – вспоминает он. «Куруфинвэ Феанаро, старший сын Финвэ. Брат.» Он улыбается, и понимает, что наконец-то все хорошо, и брат отныне будет если не любить, то, по крайней мере, доверять ему. Ведь клятву Нолофинвэ нарушать не намерен. *** Джон вырывается из видения, вцепляясь в доску. Насколько светло было там, как удивительно тепло и красиво. Душа пела, а сердце радовалось… возвращению? Если да, то куда и почему? Но там было так хорошо… там был дом. Джон рывком встал и пошел к набережной, не торопясь и медленно переставляя ноги, сохраняя в памяти те мгновения, проведенные с… братом? «Хм, может, попробовать с другим словом? Да, так и поступлю» Выбрав наугад первое попавшееся, Джон погрузился в воспоминание, прислонившись к стене. Холод. Темнота. Неужели они прошли, неужели вышли из Хелкараксэ?! Финдекано, Турукано, Арэльдэ, Итарильдэ, Артафиндэ, Артаресто, Айканаро, Ангарато, Артанис… Все живы. Кроме Аракано и Эленвэ. Они не дошли. Но почему же все так же темно, лишь Элберет освещает им дорогу? И холодно так, словно до сих пор они во Льдах. Словно Тьма окончательно победила, и им незачем было проходить всю эту долгую дорогу. Но всему злу когда-нибудь приходит конец. Вот и Великая Ночь закончилась, и Эндорре озарил Первый Восход Солнца. Словно огромный пожар, ладья Ариен поднялась с Востока и лучи Анара стали яростно пробиваться через темные тучи. И в ту же секунду где-то далеко-далеко пробудились Младшие Дети Эру – Люди. А народ Финголфина шел, и под их ногами появлялись прекрасные цветы, а юное Солнце радовалось и играло на копьях, поднятых остриями вверх, на доспехах из мифрила, на гордых знаменах. Они пели, и устрашалась Тьма, чье имя – Моргот. Ибо несли они с собой Победу, а за ними пылало Солнце. То был Анаркармео. *** На набережной Темзы было прохладно. Дул сильный, пронизывающий ветер, и Джон быстро озяб. Но уходить он не собирался. Он пытался разобраться с тем, что с ним происходит, но получалось плохо. Можно было считать, что все это – лишь полет фантазии, но таковой Джон перестал обладать уже давно, с тех пор, как попал на войну. Джон понимал, что все это значит, он все же был доктором, пусть и не психологом, но признавать не хотел. Раздвоение личности – вещь страшная, лечить ее сложно и долго, а само по себе заболевание ужасное. Но кое что в общую характеристику болезни не вписывалось. Джон САМ вызывал видения, никакой другой личности у него не было, да и психических травм вроде не наблюдалось. Но откуда тогда взялись эти воспоминания? В них Джон чувствовал себя настолько… дома, что уходить не хотелось. Все те… Нолдор (что за слово?), что окружали его, были такими близкими, как Шерлок, он целиком и полностью доверял им. И Джону Ватсону было страшно, страшно, что он привязался к совершенно незнакомым ему личностям, что по-настоящему полюбил, ведь от имени “Анайрэ” в его сердце и пробуждалось сильнейшее чувство, неведомое до этого. С этим всем надо что-то делать, понимал Джон. Так что он решительно нашел слово, от которого веяло могильной затхлостью, и погрузился в воспоминание, как в воду. *** Финголфин упал на одно колено, стараясь заглушить боль, что диким криком распространялась по телу. Показать Морготу свою слабость – значит тут же умереть. Впрочем, он и так уже попрощался со всеми племянниками, друзьями, и детьми (из тех, о которых он знал, где они находятся). Он передал корону Финдекано. Старший сын, его гордость, его преданнейший вассал. Он справится. Финголфину же оставалось лишь надеяться, что корона не будет через пять минут после его смерти передана Дому Феанаро. Феанор. Это имя до сих пор вызывало боль в груди, тоску и отчаяние. Он не мог ненавидеть брата, он просто расстраивался, что тот так и не поверил ему. Финголфин не мог нормально жить. Клятва, данная Феанору, мучила душу, тянула по-скорее в Мандос, заставляла все отчаянее сражаться. И Финголфин, второй сын Финвэ, Великий Король Нолдор, сражался. Он бился с Тьмой не на жизнь, а на смерть и знал, что сложит голову, но не сдастся Врагу. Он собрал весь Свет, что у него оставался, и взмолился о помощи Валар. Он вспомнил час Смешения Света в Валиноре и с силой ударил. Но Моргот обрушил на него Гронд. Финголфин пал на землю. Он пытался встать, но одновременно понимал, что не получится, что вот он – конец для него. И тут на Востоке появилось Солнце. Оно ударило ему в глаза, не слепя, а даруя светлую Эстель, что так любят Эльдар. А Моргот был ослеплен. Он закрыл глаза рукой и отвернулся, боясь Анара. И Финголфин встал, собрав последние свои силы. И он ударил мечом в ногу Моринготто. Тьма закричала и оттолкнула его, замахиваясь Грондом, чтобы уничтожить. Но с Запада на него напал Орел Манвэ, Торондор и спикировал тому прямо на лицо. Светлая птица раздирала Тьму, разрывал когтями его лицо. Моргот был зажат. На Востоке воцарялось огненное Солнце, а с Запада его рвал Орел. И Тьме не оставалось ничего, кроме как уползти на Север, словно зверь, который пытается зализать раны у себя в берлоге. Но Финголфин умирал. Он поднялся на ноги и оглянулся: сначала на Восток, а потом на Запад. Он улыбнулся, Великий Король. — Ты поведешь, я последую. Я иду, брат. И его поглотила тьма. *** Джон очнулся, привалившись к перилам. По лицу текли слезы, срываясь и уносясь ветром. В разуме было… пусто. Ни одного слова, ни фразы больше не появлялось. Была просто тупая боль, как когда понимаешь, что раны больше нет, а рукой шевелить еще неприятно. Джон, покачнувшись, встал и попытался идти. Получилось, как ни странно, хорошо. Постепенно видение тускнело, будто его, как и слёзы, уносил ветер с реки. На той стороне Темзы стоял туман. Вечерело. Весь день шел дождь, да и сейчас над головой маячили облака. Джон как-то тоскливо взглянул на небо. Ему как никогда захотелось увидеть солнце. Более того, ему захотелось увидеть не просто светлое пятнышко на небе, а как из Космоса: раскаленный огненный шар огромных размеров. Но не судьба. Все небо заполнили тучи, а становиться космонавтом уже поздно. Еще раз взглянув на реку, он быстро повернулся и пошагал к дому, а холодный ветер окончательно убрал слова из памяти. А на другой стороне реки у одного из прохожих вырвался из кармана синий платок с вышитой на нем разноцветной восьмилучевой звездой, покружился, играюче, на ветру и упал в воду.