Я всё помню

Зимний не оборачивается, лишь только немного склоняет голову давая понять — услышал. Наташа проходит в тренировочный зал, осторожно ступая, почти на цыпочках, словно кто-то мог ворваться сюда и она заслужит еще один день в немилосердной камере-одиночке. Она не боится одиночества как такового, но боится быть без него. Зимний наматывает на единственную «живую» руку широкий бинт и делает вид, что его совершенно не интересует женская фигурка, маячащая на периферии зрения. Она останавливается в несколько шагов от него и замирает. Военная выправка и взгляд в никуда, лишь едва-едва подрагивающие кончики пальцев говорят о том, что Наташа на взводе, что ей удается контролировать себя с огромным трудом. Она бы все отдала, чтобы отменить все те правила и условности что стеной выросли между ними, чтобы она могла просто при встрече броситься ему на шею, чтобы спать с ним в одной постели, чтобы уткнувшись в его плечо стонать настоящее имя любимого мужчины, а не жалкую кличку. Но кто угодно может получить желаемое, кроме нее. Она не может. И не потому, что кроваво-красная пелена это цвета её жизни, а потому что он никогда не будет принадлежать Наташе. Он ничей. Даже не свой. В его глазах холодно и пусто, одиночество — его стержень и сущность. Пару шагов, словно разминка перед прыжком и ладони касаются его плеч. Дальше не будет ласк и поцелуев, не будет слов, которые ничего не значат. Дальше только его ледяные глаза и горячие губы, которые жгут кожу. Секунды сложатся в минуты, до получаса не хватит двух. Зимний отступит, отведет глаза, немного поведет «живым» плечом и задумчиво нахмурится. Что останется женщине, на которую не смотрят после секса? Уйти? Вопрос риторический и ответа не требует. Наташа поправляет короткую юбку, проводит ладонью по волосам, то ли приглаживая, то ли успокаиваясь, а потом, обреченно, будто заученно, что-то шепчет себе под нос и, чеканя шаг, выходит за дверь. Дубовая доска оглаживает спину ничуть не хуже любовника, впиваясь мелкими щепками в лопатки. И опять по кругу: тренировки, от которых ломит спину, трещат от напряжения мысли, боль проникает так глубоко внутрь, что выдавливает под своей силой всё, даже самые малейшие мысли и желания, словно заставляя Наташу отречься от самой себя. Кровь. Иногда от неправильно выполненного движения, иногда из-за специального огреха. Кровь дает понять, что она еще живая, что в ней есть хоть что-то от человека. От обычного человека. У которого есть будущее. Тренировки. Оружие. Любое. Подчиняется её тонким пальцам, умелым рукам, привычно отзывается тело на нагрузки. Стертые в мозоли подушечки, прижженные, чтобы не оставлять отпечатков, болят от напряжения. Выходы «на волю». Задания. То, из-за чего она до сих пор жива. Её миссия и предназначение. Её «судьба». Громкое слово, за которым скрывается ложь и чья-то смерть. Пока это не смерть Романофф — всё по плану. Зализывание ран. Этап, от которого сводит судорогой горло, от которого пахнет плохим спиртом и дрянными лекарствами. В лагерь она возвращается только после того как справится. Не справится — может сдохнуть, но не появляться на пороге «дома». Дом встретит её пустыми коридорами, запахом краски и грозными окриками инструктора. Зимний чеканит слова и смотрит мимо. И снова по кругу. Зимний не оборачивается, лишь только немного склоняет голову давая понять — услышал. Если у Данте было семь кругов Ада, то Наташа явно побывала в каждом. И последний, для неё, когда Зимний поднимает оружие и целится в неё. Смотрит в глаза, но не видит, не слышит. Они по разные стороны баррикад. И будь в Романофф хоть крупица живого существа, она бы кричала от боли и страха, но солдат на этом поле не только Барнс. *** И после, когда жизнь более не висит на волоске, вместо прогнозов на будущее и обсуждение планов: ледяные глаза Зимнего, его руки и полушепот, когда он совсем себя не контролирует, полностью отдаваясь страсти: Я с тобой. И её ответ. Почти беззвучный, теряющийся в шуме окружающего тренировочного зала: Я с тобой.